home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



8

Участившиеся бои привели к тому, что наши силы постепенно истощились. Мы напоминаем двух альпинистов, совершающих восхождение на гор­ную вершину, испытывая недостаток кислорода. Наши движения стали чисто механическими. Если мы начина­ем разговор, то ведем его как посредственные актеры, которые разыгрывают скучную пьесу. Моя усталость от­личается от изнеможения первых дней; это усталость бе­гуна на длинные дистанции, менее заметная, менее от­чаянная, но в то же время гораздо более глубокая. Мы почти перестали разговаривать. Нам нечего сказать друг другу, как двум узникам, приговоренным к смертной казни. На протяжении многих дней единственными сло­вами, слетавшими с губ Каффа, был окрик «Камерад», – когда ему от меня было что-нибудь нужно, или преду­преждение «zum Leuchtturm» по вечерам.

Опишу типичную картину: обычно я не сплю, зани­маясь какой-то необходимой для укрепления позиций работой. Иногда, за неимением других занятий, подни­маюсь на верхний этаж, к прожекторам маяка. С самой верхней точки здания передо мной открываются необъятные дали. Я не теряю надежды, что на горизонте по­явится какой-нибудь сбившийся с пути корабль. Но он не появляется. На крыше маяка, на ее конической вер­шине, прикреплен простой железный флюгер. С того места, где я стою, его не видно, только слышно, как он тоскливо скрипит. Куда он указывает, не имеет никако­го значения.

Сразу после полудня плотные волны розового цвета окутывают остров, подчеркивая его ничтожность посре­ди самого печального из океанов. На верхушках деревьев играют матовые отблески. Чувствуется отсутствие тепла, того тепла, которое испускают живые существа, когда движутся, я не говорю сейчас о градусах на термометре. Ни одной птицы. На южном берегу есть небольшая роща, деревья спускаются к самой воде. Листва касается поверх­ности моря, словно занавес, как это бывает на берегах тропических рек. Здесь этот пейзаж кажется неуместным. Стоит перевести взгляд немного дальше, и я вижу свое первое пристанище. Расстояние до него чуть больше ты­сячи метров. Но такое ощущение, что от этого дома меня отделяет целая эпоха. Сейчас я смотрю на него с точки зрения солдата. Думаю о нем, как об оставленной пози­ции, ничейной территории, которую не смог бы отвое­вать даже под командованием Александра Македонского.

Я стою на балконе. Внизу – Батис. Он ходит. Нет, луч­ше сказать, – в движении. Кажется невероятным, сколь­ко дел он умеет находить для себя здесь, на маяке. Как бы ни было истощено его тело, какой бы холодной ни была душа, он всегда чем-то занят. Кафф спит, трахает­ся и сражается, а остальное время умеет посвятить са­мым разным мелочам. Например, может часами точить какой-нибудь гвоздь с усердием азиата. Или, рассупо­нившись и закрыв глаза, подставляет пузо солнечным лучам. Если он еще разинет рот – станет похож на крокодила. Все остальное ему безразлично.

– Мы погибнем, – сказал я как-то ему.

– Погибнем – значит, погибнем, – ответил он с фата­лизмом бедуина.

Иногда Батис садится на гранитную скалу и глядит прямо перед собой. Он смотрит, как лунатик. Таким об­разом ему удается забыть о бренности бытия. Короткие колья, которые я в свое время расставил повсюду, смот­рят вверх своими остриями, а он все выбирает удобную позицию и сидит с широко раскрытыми глазами. Его торс словно сросся с камнем, а фигура превратилась в подобие языческого идола. Батис переживает что-то вроде вечной смерти. Вечером звучит сигнал тревоги: – Zum Leuchtturm! На маяк!


Наша апатия рассеялась в тот день, когда по чистой случайности Батис поднялся на верхний этаж маяка. Он решил проверить, хорошо ли работают прожекторы. Я в это время смотрел в сторону затонувшего португаль­ского судна. Батис принялся смазывать механизм. Что­бы не молчать, я спросил его, какой груз вез этот ко­рабль.

– Взрывчатку, – пробормотал он, стоя на коленях и настраивая прожектор.

– Вы в этом уверены? – спросил я лениво, просто что­ бы поддержать разговор.

– Динамит. Контрабандный динамит, – пояснил он с присущей ему немногословностью.

На этом наш разговор прервался. Позже я заговорил о взрывчатке еще раз. Как объяснил Каффу матрос, вы­живший в первую ночь, корабль вез динамит нелегаль­но. Им удалось заполучить его по бросовой цене на какой-то южноафриканской шахте, и они хотели выгодно его продать где-нибудь в Чили или в Аргентине. Взрыв­чатку могли бы использовать на нужды какой-то там ре­волюции. На складе маяка я обнаружил полное снаряже­ние аквалангиста. Моему мозгу потребовалось еще два дня, чтобы в нем окончательно созрела одна идея. Но уже от самих мыслей в этом направлении ужасно хо­телось смеяться. Ночь выдалась кошмарной: чудища сгрудились прямо за нашей дверью. Батис производил выстрел за выстрелом в темноту, но ему никак не удавалось их рассеять, поэтому он попросил меня проверить засовы. Я повиновался и стал спускаться по лестнице; округлые стены усиливали звуки, и внутри маяка вой чудищ звучал, как грозные мелодии гигантского органа. Мне захотелось вернуться, но я сделал над собой усилие и добрался до входной двери. Какой бы прочной ни бы­ла железная пластина, она уже прогнулась внутрь. Дере­вянные засовы наполовину сломались и трещали под напором чудовищ. Ничего путного я сделать не мог. Ес­ли бы они проникли внутрь, то сожрали бы нас – таков был бы наш конец. Но Батис убил многих из них, а мо­жет быть, им просто надоело сражаться.

На следующий день Кафф сказал, что ему нужно со мной поговорить. Я принял предложение с большим любопытством, потому что подобные начинания были не в его характере.

– После обеда, – сказал я.

– После обеда, – подтвердил он. И исчез.

Мне показалось, что Батис спрятался где-нибудь в ле­су. С Каффом происходило нечто из ряда вон выходя­щее, если он вдруг решил предаться размышлениям.

Я занялся укреплением веревочной сети с жестянками вокруг маяка. Тем временем животина вышла наружу. После упражнений с Батисом она не надела этот жуткий свитер и была нагой. Не заметив меня, она направилась к узкой полоске песка на берегу, с той стороны острова, где скалы были особенно высокими и острыми. Мне на­доело мое изнурительное занятие, и я последовал за ней.

Я настиг ее, прыгая с камня на камень. Скал здесь ве­ликое множество. Иногда мне казалось, что это место похоже на рот великана, который спит под землей: пес­чаный берег – его челюсти, а камни – зубы. Между ска­лами, укрытые от волн и ветра, прятались маленькие островки песка. Животина выбрала одну такую ямку и устроилась там, как ящерица. Она лежала совершенно неподвижно. Ее можно было спутать с гранитом, который служил ей защитой от морской стихии. Иногда вол­ны все же проникали в убежище, накрывая ее с головой. Это производило на нее такое же впечатление, как на ка­кую-нибудь креветку. Она не обращала на прилив ни малейшего внимания, как и на меня: я сидел на скале в двух шагах от нее, и мое присутствие не могло остать­ся незамеченным.

При виде этого существа становились понятны сла­бости натуры Батиса. На сей раз мой интерес был от­нюдь не научным. Каким-то чутьем она это поняла, по­тому что не убегала, но и не боялась меня. Я провел рукой по ее спине. Влажная кожа была скользкой, точно ее покрывал слой оливкового масла. Животина не ше­вельнулась. То, что прикосновение не произвело на нее никакого впечатления, вызвало во мне какое-то незнако­мое беспокойство. Набежавшая волна накрыла ее пеле­ной пены, спрятав от меня нагое тело. Эта белая просты­ня искушала меня и в то же время вызывала чувство острого стыда. Я ушел, ругая самого себя. Словно меня оскорбил голос, которому невозможно ответить.

После обеда Батис действительно завел со мной раз­говор. Мы вышли с маяка под предлогом небольшой прогулки. Слова, сказанные им, скорее напоминали вы­ражение последней воли. Мы шагали по лесу, и он, не говоря напрямую о поражении и не сходя с позиций плебейского стоицизма, описал наше положение так:

– Если хотите – уезжайте. Может быть, вам это неиз­вестно, но у нас есть шлюпка. Ее оставил тот корабль, который привез меня на остров. Она находится в ма­ленькой бухте рядом с домом метеоролога, к северу от него. Ее скрывает растительность. Я давно туда не хо­дил, но думаю, что она цела: лягушанам от людей нуж­но только их мясо. Возьмите с собой провизию и столь­ко питьевой воды, сколько сможете увезти.

Он замолчал и зажег сигарету. Потом, не переставая курить, сделал несколько упражнений руками, словно выражая таким способом свое пренебрежение к буду­щему.

– Совершенно очевидно, что из этой затеи ничего не выйдет. Поблизости нет никакой земли, кораблей вы то­ е не встретите, а потому умрете от голода и жажды, то в том случае, если шторм не перевернет вашу скор­лупку. И если лягушаны не возьмут вас на абордаж, то я не хочу лишать вас права выбора.

Вместо ответа я тоже зажег сигарету и молча стоял перед ним. Было холоднее обычного. Пар, выходивший из наших ртов, смешивался с дымом сигарет. Батис ви­дел, что я обдумываю его слова, но не мог даже предста­вить направление моих мыслей.

– Я думаю, что следует сделать еще одно усилие и рискнуть, – заявил я в конце концов. – На самом деле, терять нам нечего. Если чудовища снова примутся штурмовать дверь, их уже ничто не остановит. Я видел на маяке водолазный костюм и воздушный насос к не­му. Как вы думаете, мы сможем погрузить все это в шлюпку и добраться до португальского корабля?

Батис не понимал, куда я клоню. Он нахмурил брови.

– Динамит, динамит, – сказал я, показывая в сторону корабля сигаретой, которую держал в руке.

Батис вдруг напрягся всем телом, будто встал по стойке «смирно»:

– Вы хотите добраться на шлюпке до рифов, где зато­нул корабль. Потом надеть водолазный костюм, совер­шить погружение и достать динамит. Вы хотите с моей помощью спуститься в царство лягушанов и прямо у них из– под носа утащить взрывчатку? – в нескольких словах описал он мою идею.

– Вы прекрасно изложили суть.

Батис посмотрел на меня, потом отвернулся и поче­сал затылок. Когда он снова взглянул на меня, его брови изогнулись дугой. Во взгляде читалась смесь жалости и безразличия.

– Послушайте, Кафф, может быть, это не так похоже на самоубийство, как кажется на первый взгляд. Чудища нападают на нас только ночью, как все хищники. Это означает, что днем они отдыхают. Если мы выберем под­ходящее время, у нас есть шанс успешно провести опе­рацию. Море огромно. Кто знает, где они обитают? Не­известно, находится ли их гнездо сразу по другую сторону острова или в десяти километрах от берега. На корабле, как вы сами сказали, нет ничего, что могло бы привлечь их внимание, а потому им незачем прибли­жаться к нему.

Батис отрицательно покачал головой. Ему не нрави­лось слушать ерунду. Но я не сдавался.

– Что нам терять? В сущности, мы просто два трупа, которые пока еще могут говорить, и не более того. Вы сами только что утверждали, что мы находимся в конце пути. Батис, – настаивал я, – разрешите мне рассказать вам одну ирландскую историю. Однажды комиссар анг­лийских войск захотел поймать одного юношу. Он ут­верждал, что генерал Коллинз[8], вождь повстанцев, ниче­го не стоит без своих командиров. Юноша был одним из тех безвестных командиров, которые обеспечивали связь Коллинза с повстанцами. Его преследовали непре­рывно и неустанно. Однажды комиссар вернулся домой поздно после дня допросов и признаний. Он был дово­лен: на следующий день им наконец удастся взять этого юношу.

– Ну и что же? – робко поинтересовался Батис.

– Друзья юноши поджидали англичанина в столовой его собственного дома.

– А теперь я вам расскажу одну немецкую историю, – зарычал Батис. – Жил-был однажды бедный паренек, сын крестьянина. Ему нравилось прятаться на деревьях и под кроватями. Когда он спускался с дерева или выле­зал из– под кровати, то всегда получал подзатыльник. Конец истории.

– Вы мне нужны, Кафф. Кто-то же должен качать воз­душный насос и вытаскивать ящики с взрывчаткой. Мне одному не справиться.

До этой минуты он слушал меня терпеливо, как слу­шают придурковатых детей или выживших из ума ста­риков, но, поскольку я продолжал настаивать, он повер­нулся ко мне спиной.

– Подождите! – закричал я, хватая его за руки. Он вы­свободился с неожиданной яростью, произнес пару вы­ражений на немецком языке, которые вряд ли мог­ли выйти из-под пера Гете, и пошел прочь. Я последовал за ним. Оказавшись на маяке, Кафф занялся починкой

двери. Он принялся поправлять нанесенный ей про­шлой ночью ущерб, не обращая на меня никакого вни­мания.

– Это лишь отдалит наш конец, но не позволит его избежать. Подумайте о своих рокировках, Батис, – гово­рил я ему, – без защиты ладьи королю крышка. – И по­чти на ухо, словно исповедуясь: – Сто трупов. Двести, триста чудищ, убитых бомбой, Батис. Такого урока они не забудут, и это спасет нам жизнь. Все зависит от вас.

Он уделил бы больше внимания жужжанию мухи. Как бы то ни было, я изложил ему свой план. Мне пока­залось, что теперь лучше дать ему некоторое время, что­бы он мог переварить услышанное. Естественно, я отда­вал себе отчет в том, что мое предложение было похоже на безумие. Однако и остальные варианты выглядели не лучше. Уехать с острова на шлюпке? Но куда? Выдержи­вать оборону? Сколько времени? Кафф рассматривал ситуацию с точки зрения фанатичного и тупого борца. Я же, напротив, испытывал отчаяние игрока, который ставит на кон в казино свою последнюю монету: нет ни­какого смысла хранить ее.

Я собрал кое-какие инструменты, задубевшие от хо­лода тряпки, банки со смолой и пустые мешки. Мне хо­телось дойти до шлюпки, о которой говорил Батис, по­смотреть, в каком она состоянии, и при необходимости просмолить. Потом я намеревался дойти до дома метеоролога, чтобы прихватить побольше гвоздей и дверные петли. Вне всякого сомнения, на маяке они нам понадо­бятся. Поклажа оказалась тяжелой, поэтому, столкнув­шись в дверях с животиной, я взвалил на нее часть гру­за и довольно нелюбезным пинком направил ее по новому маршруту.

Лодка действительно оказалась на том самом месте, которое указал Батис. Деревья и поросль мха, который покрывал стволы, словно лишай – кожу человека, скры­вали от глаз маленькую бухточку. Лодка была полна во­ды. Однако беглое обследование позволило мне заклю­чить, что виной тому являлись дожди, а не щели в днище. Подводный мох спас дерево от гниения, защи­тив шлюпку своими ростками, точно слоем мазута. Мне не стоило большого труда вычерпать из нее воду и очи­стить от растительности.

Итак, в моем распоряжении было все необходимое для осуществления плана. Оставалось преодолеть по­следнее препятствие: добиться того, чтобы Батис поехал со мной, дав добро на мое доблестное самоубийство. Я уже принял решение и ощутил необычный покой на душе. Бухточка, в форме подковы, была не больше ма­ленького сарая. Я с трудом мог разглядеть за деревьями блеск моря. Игрушечные волны покачивали лодку и, ти­хонько ударяя в ее борта, издавали гулкие пустые звуки. Меня наверняка ждала смерть, но этот конец был из­бран мною. Я считал это привилегией. Стоя в лодке, я довольно долго занимался чисткой ногтей. Этот мани­кюр сопровождался мыслями о прошлом.

Жизнь человека пролетает молниеносно. Однако во время своей короткой прогулки по миру человечество посвящает массу времени размышлениям. В моем мозгу всплыло первое воспоминание о детстве и последнее – о жизни в условиях цивилизации. Моим первым детским воспоминанием был порт. Мне было года три, а может быть, даже меньше. Я сидел на высоком стульчике в Блэкторне, рядом с такими же мальчишками. Из окна напро­тив открывался вид на самый серый порт в мире. Моим последним воспоминанием тоже был порт. Тот, который я увидел с кормы корабля, который привез меня из Евро­пы на остров. Действительно, жизнь – лишь миг.

Животина сидела на троне из мха, скрестив ноги и обхватив руками щиколотки. Спиной она опиралась на стволы дубов. Ее взгляд был устремлен в несуществу­ющую бесконечность. Она так органично вписывалась в окружающую природу и казалась такой совершенной, что ее нищенская одежда казалась неуместной. Не будем наивными: я прекрасно сознавал, чего хочу, еще до того, как снял с нее свитер. Мне предстояло скоро умереть, а перед смертью моральные устои рассыпаются в прах. Животина представлялась мне куклой, наиболее напо­минающей женщину из всего, что меня окружало. Сто­ны этого тела день за днем, в течение нескольких меся­цев сделали меня безразличным к моральным запретам.

Однако то, что случилось потом, оказалось для меня полнейшей неожиданностью. Я думал, что наше сово­купление будет коротким, резким и грубым. Вместо это­го я достиг оазиса. Сначала холод ее кожи вызвал у меня дрожь. Но затем соприкосновение наших тел привело к тому, что их температуры уравновесились в какой-то неизвестной мне доселе точке, там, где понятия «холод» и «тепло» теряют смысл. Ее тело казалось живой губкой, оно исторгало дурман, изничтожая меня, как человечес­кую личность. О Господи, какие минуты! Все женщины мира, праведницы и шлюхи, были перед ней не более чем пажами во дворце, куда им навеки закрыт доступ, учениками мастеров еще не изобретенного ремесла.

Быть может, это соприкосновение открывало некую ми­стическую дверь? Нет. Как раз наоборот. Когда я трахал ее, эту безымянную животину, мне открылась истина, гротескная, трансцендентальная и одновременно ребя­ческая: Европа живет жизнью кастрата. Сексуальность этого существа была свободна от какого-либо балласта. Она понятия не имела об утонченности любовного ис­кусства. Она просто трахалась, и в этом не было ни нежности, ни ласки, ни упрека, ни боли, ни меркан­тильности публичного дома, ни самоотрешенности любовников. Она сводила тела к их единственному исход­ному измерению, и чем более животным было это совокупление, тем больше приносило оно наслаждения. Наслаждения чисто физического, какого я до сих пор не знал.

Мужчина моего возраста, где бы он ни жил, обычно уже имел возможность познать любовь и ненависть. Он пережил дни грусти и редкие минуты красоты, вкусил дух соперничества, нашел друзей и врагов. Ему удалось достичь каких-нибудь успехов и пережить многочислен­ные поражения. Даже здесь, на маяке, мне было дано увидеть ужаснейшие картины агонии и ада. Однако че­ловек не всегда может познать предельную страсть. Миллионы людей прожили свою жизнь и умерли, не встретив существа, обладающего этим даром, который в этой животине был так естественен и прост. До сих пор мое тело получало удовольствия, как добропорядоч­ный буржуа – дивиденды с капитала. Она же через наслаждение помогла мне почувствовать собственное те­ло: оно словно отделилось от меня, разрушив связь между личностью и наслаждением, которое я чувство­вал так, словно оно было живым существом. Всему на­ступает конец, даже тому, что я пережил с ней. Когда мы потушили страсть, у меня создалось впечатление, что передо мной открылись вершины человеческого опыта за пределами наслаждения.

Моя личность медленно возвращалась на свое место. Я моргал, словно это помогало моему переходу в обыч­ное состояние. Понадобилось несколько минут, прежде чем я снова мог различить температуру, ощутить запахи и цвета предметов вокруг. Она не поднималась со своего места, смотрела в небо и лениво потягивалась. «В чем тут ошибка?» – спросил я себя, не понимая ни своего во­проса, ни причины, его вызвавшей. Только что это про­изошло со мной, я был кем-то другим. Смутное ощущение нелепости происшедшего овладело мной. Я чувствовал себя по-идиотски униженным. Меня одо­левали сомнения, я не мог классифицировать свой опыт, а она спокойно потягивалась, как кошка. Я собрал вещи и направился к маяку. Она увидела, что я ухожу, и пошла за мной, соблюдая некоторую дистанцию. Мне хотелось возненавидеть ее.


Когда мы пришли на маяк, оказалось, что Батис пере­смотрел свою позицию. Как всегда молчаливый, он не решался сообщить мне об этом. В некоторых вопросах Кафф был очень гордым и не мог признать, что его нако­нец убедили идеи, с которыми он раньше был не согласен. Он подошел ко мне и начал разговор, а это могло означать только одно: ему хотелось вернуться к вопросу о взрывчатке. Я все еще был не в себе и довольно долго не реагировал на его слова. Наконец я сказал:

– Есть такая ирландская притча, которая отдаленно напоминает вашу немецкую историю. Один ирландец, оказавшись в темной комнате, на ощупь ищет керосино­вую лампу. Находит ее, зажигает и видит, что в стене на­против есть другая дверь. Он быстро открывает ее, пере­ступает порог и закрывает ее за собой, забыв в первой комнате керосиновую лампу. И тут ирландец обнаружи­вает, что снова оказался в темной комнате. Эта история может повторяться бесконечно: упрямый ирландец ищет керосиновые лампы, зажигает их, переступает по­роги и закрывает за собой двери, забывая прихватить лампу. Все время вперед и вперед, в новую темноту. На­конец, упрямый ирландец попадает в комнату без две­рей, как мышь в мышеловку. И знаете, что он говорит? «Слава Богу! Это была моя последняя спичка». – Тут я повысил голос: – Я не такой, как персонаж этой истории, Батис, не такой! Пятьсот чудищ будут уничтожены сра­зу, а может, шестьсот. Или семьсот. Как это вам?

Он еще некоторое время посопротивлялся для вида. Однако в нем уже проснулся охотничий азарт.

– Не беспокойтесь, – пошутил я, не глядя на него, без тени усмешки. – Если мой план не удастся и нас сожрут, я приму всю ответственность на себя.

Животина сидела в уголке и чесала свой лобок.


предыдущая глава | В пьянящей тишине | cледующая глава