home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



3

Прочитав письмо, я оставил затею распаковывать ящики. Силы покинули меня. Я опустился на де­ревянный табурет, будто пробежал много кило­метров. Что мне было делать? Я подумал, что сейчас не­подходящее время для уныния. С грустью нельзя справиться, сидя на одном месте, а потому решил дей­ствовать энергично. Мне показалось, что неплохо было бы пройти еще раз до другого конца острова. Даже если мне не удастся помириться со смотрителем маяка, по крайней мере, я немного проветрюсь и разгоню вос­поминания. Возможно, этот субъект и не был помешан­ным, просто в момент нашего прихода на него что-то нашло. Я был готов извинить его. В самом деле, капитан бесцеремонно вторгся в его жилище и наскочил на него с наглостью крикливого петуха. К тому же мы застали его спящим. Всякий ответственный смотритель маяка спит днем, а работает ночью, наблюдая за тем, чтобы не отключился свет. На корабле мы привыкли к постоян­ному контакту с другими людьми; это было неизбежно и иногда переходило границы приличий. Он не привык к такой фамильярности. И, вероятно, изумился, когда перед его глазами возникли незнакомые люди – там, на краю света.

Единственной отдушиной острова был лес. Но чем дальше я углублялся в его заросли, тем больше он казал­ся мне проявлением какой-то замершей жизни, возникшей случайно, несмелой и нелепой. Кустарники, напри­мер, протягивали вперед толстые ветки, которые каза­лись очень твердыми. Но когда я сгибал их, отводя от лица, они ломались как морковки. Если наступит зима, мороз расплющит все эти деревья своим молотом. Лес наводил на мысли о войске, которое расписывается в своем поражении прежде, чем начать битву. На поло­вине пути я немного задержался, увидев большую мра­морную плиту, из которой выходил бронзовый желоб. Она была покрыта по краям черным мхом, и рядом с ней лежал огромный валун.

Других возвышений поблизости не было, и за пли­той скапливалась вода. Струйка непрерывно стекала по желобу в большое жестяное ведро, переливаясь через край. Второе ведро, пустое, ждало рядом своей очереди. Я понял, что передо мной был источник, который снаб­жал маяк водой.

Интересно, каким образом мы выбираем объекты, па которые направляем свой взгляд? Когда я в первый раз шел по этой тропинке с капитаном, источник остал­ся незамеченным. Мы не обратили на него внимания, потому что искали нечто более важное. Но сейчас я был в одиночестве, в полном одиночестве, и бронзовая тру­бочка, изрыгавшая воду, представляла для меня огром­ный интерес. Я подошел поближе и прямо над ней уви­дел слова, написанные корявыми буквами. Надписи гласили:

Батис Кафф проживает тут.

Батис Кафф построил этот источник.

Батис Кафф написал эти слова.

Батис Кафф умеет постоять за себя.

Батис Кафф – властелин океанов.

Батис Кафф имеет все, что желает, и желает лишь то­го, что имеет.

Батис Кафф – это Батис Кафф, и Батис Кафф – это Батис Кафф.

Dixit et fecit[1].

Я ему посочувствовал. Прощайте, надежды на жизнь в мире и согласии. Плита говорила мне о расщепленном сознании, которое невозможно было восстановить. Я не придумал для себя никакого более полезного занятия, а потому продолжил свой путь по дорожке, которая вела к маяку. Когда я оказался у подножия башни, дверь оказалась заперта.

– Эй, эй! – прокричал я, подражая капитану. Никто не ответил; до меня доносился только шум

волн, которые накатывались на камни у самого берега. Я подумал о надписи над источником. Мне показалось, что этот человек обладал завышенным самомнением, раз все предложения начинались с его имени. Была ли причиной тому ничтожность его личности или са­мовлюбленность – эти недостатки достаточно часто со­путствуют друг другу – одно было ясно: он во что бы то ни стало хотел самоутвердиться. Я решил действовать по-другому и несколько раз позвал его по имени.

– Батис! Батис! – прокричал я, сложив руки рупо­ром. – Батис, Батис! Эй, Батис! Эй! Откройте, пожалуй­ста. Я новый метеоролог!

Никакого ответа. На высоте шести или семи метров над дверью был балкон. Я смотрел туда в надежде уви­деть его фигуру. Этого не случилось, однако мой при­стальный взгляд отметил некоторые интересные детали. Например, я увидел, что вокруг балкона были добавлены какие-то колья. Во время прошлого визита я поду­мал, что это кое-как сколоченные леса для ремонта. Я ошибался. Сооружение не воспроизводило структуру металлических прутьев, которые соединяли стену маяка и основу балкона. Колья были очень острыми. На самом деле эта конструкция закрывала весь балкон, превращая его в подобие защитного укрепления. Подул ветер, и до меня донесся металлический перезвон. По земле у само­го подножия я заметил веревки, закрепленные на тол­стых штырях. На веревках были подвешены пустые же­стянки, во многих местах по две рядом. Ветер ударял их друг о друга и о стены; звук напоминал звон коровьего ботала. Другие детали также не поддавались объясне­нию: промежутки между камнями кладки были забиты гвоздями, причем шляпки прятались в щелях, а острия торчали из стены. Повсюду щетинились гвозди и оскол­ки стекла, несметное число осколков. Тщедушное солн­це заставляло их отбрасывать зеленые и красные отсве­ты. Чуть выше стекол и гвоздей не было. Начиная с высоты, на которую мог бы подняться человек, исполь­зуя лестницу средних размеров, щели между камнями были заделаны какой-то самодельной замазкой: это при­давало маяку сходство с постройками инков, с их глад­кими стенами. Даже ноготь ребенка не смог бы здесь за что-то зацепиться. Я обошел маяк: все здание было укреплено этим нелепым способом. Когда я снова подо­шел к двери, то увидел на балконе Батиса. Он целился в меня из двустволки. В первую минуту я растерялся, но быстро взял себя в руки.

– Здравствуйте, Батис. Вы меня помните? – сказал я. – Я хотел с вами поговорить. Ведь мы как-никак соседи. Необычное соседство, вы согласны?

– Если подойдете ближе – стреляю.

Мой опыт подсказывал мне, что, когда один человек собирается убить другого, он ему не угрожает, и что ко­гда один человек угрожает другому, то не собирается его убивать.

– Будьте благоразумны, Батис, – настаивал я. – Ска­жите что-нибудь более любезное.

Он не отвечал, продолжая целиться в меня с балкона.

– Когда кончается ваш контракт? – спросил я, чтобы не молчать. – Скоро приедет смена?

– Я вас убью.

Мне также было ясно, что если человек не хочет гово­рить, только пытка может развязать ему язык. А мне не хотелось никого пытать. Я пожал плечами и медленно по­шел прочь. У кромки леса я оглянулся: Батис по-прежнему стоял на балконе, раздвинув ноги и сохраняя стойку альпийского стрелка. Даже левый глаз его был зажмурен.


Остаток дня прошел как обычно. Я закончил уборку в доме. Меня вдруг охватило странное чувство. Я прику­сил нижнюю губу до крови, не сознавая, что делаю. По­том откупорил бочонок с коньяком, полностью отдавая себе в этом отчёт. Наполовину пьяный, наполовину трезвый, наполовину грустный и наполовину веселый, я развел огонь в камине. Курил и кидал окурки в огонь. Немало поэтов воспели тоску по родине. Я никогда не был ценителем поэзии. Мне кажется, что боль – это со­стояние, которое предшествует языку, а потому всякая попытка выразить ее обречена на провал. А кроме того, у меня не было родины.

Я питал свои мысли молоком меланхолии, пока не на­ступила темнота. В этих краях ночь не предупреждает о своем приходе, она нападает сразу и празднует победу. Внезапный испуг: полутьма моего жилища вдруг осве­тилась вспышкой яркого белого света, который тут же потух. Это маяк. Батис включил огни, и сноп света начал вычерчивать свои круги, каждый раз выхватывая из темноты мою комнату. Одно было непонятно. Луч попа­дал прямо в окна. Это означало, что угол его падения был очень мал, а потому для кораблей в открытом море никакого проку от него не было. «Какой дикий чело­век», – подумал я. Возможно, он приехал на остров в по­исках одиночества. Но его поведение в этих условиях было за пределами нормального. С моей точки зрения, подлинное одиночество – это внутреннее состояние, и оно отнюдь не исключает любезности по отношению тем, кто волею случая оказался с тобой рядом. Он же, напротив, относился ко всем людям как к прокаженным. Как бы то ни было, в тот момент странности Батиса ме­ня мало интересовали.

Я помню, что зажег керосиновую лампу, сел за стол и принялся составлять распорядок дня. До сих пор вижу перед собой эту картину. В глубине – камин, я за пись­менным столом на противоположном конце помеще­ния. Справа от меня входная дверь и моя койка, очень похожая на корабельную. С другой стороны у стены – ящики и сундуки, порядок во всем. Вдруг издалека по­слышались какие-то тихие шорохи. Это напоминало не­много стук козьих копыт, когда стадо проходит где-то вдали. Сначала я принял звуки за шум дождя – так пада­ют крупные редкие капли. Я встал со своего места и по­дошел к окну. Дождя не было. Полная луна рассыпала свои блестки по морской глади. Ее лучи освещали ветви, воткнутые в песок пляжа. Их можно было принять за за­стывшие конечности людей, а вся композиция наводила на мысли об окаменевшем лесе. Но дождя не было. Я не придал этому никакого значения и снова сел за стол. И тут я увидел это. Это. Помню, мне подумалось, что помутившийся рассудок играет со мной злую шутку.

В нижней части двери был сделан лаз для кошки. Круглое отверстие прикрывала подъемная дверца. Через нее в комнату медленно просовывалась рука. До самого плеча, длиннющая, не прикрытая никакой одеждой. Она двигалась судорожно, точно пыталась нащупать что-то. Может быть, затвор двери? Она не была похожа на руку человека. Несмотря на тусклый свет керосино­вой лампы и огня в очаге, я смог разглядеть, что локоть образовывали три косточки, более мелкие и заострен­ные, чем наши. Ни грамма жира, одни мышцы, акулья кожа. Но ужасней всего была кисть этой руки. Паль­цы соединяла перепонка, которая доходила почти до ногтей.

Первое оцепенение сменилось волной паники. Я за­вопил от ужаса и вскочил со стула. На мой крик отклик­нулся хор голосов. Они слышались со всех сторон. Какие-то существа окружали дом и кричали странными голосами, в которых смешивались рев бегемота и смех гиены. Я испытывал страх, который мне самому казался невероятным. Сам не понимая, что делаю, я посмотрел в другое окно.

Я не столько видел их, сколько чувствовал. Пришель­цы были на ладонь выше меня и гораздо худее. Они бе­гали вокруг моего дома грациозно, как газели. Полная луна четко очерчивала их профили. Как только мне уда­валось разглядеть их, они исчезали из поля зрения, огра­ниченного узким окном. Один из них вдруг замирал, оглядывался вокруг с проворством колибри и, взвизги­вая, убегал, затем возвращался с парой таких же су­ществ, потом они вместе бежали в противоположном направлении, непонятно зачем; все их движения были молниеносными. Вдруг я услышал звон: они разбили окно на другой стороне комнаты. Это превращало меня из наблюдателя в жертву. Святой Патрик! Они пыта­лись проникнуть в мой дом! Меня спасли только их не­обузданные инстинкты. Окно было небольшим, но че­рез него вполне могло проникнуть существо, обладающее некоторой ловкостью. Однако их жгло нетерпение, все хотели попасть внутрь одновременно. Об­разовалась пробка. Луч маяка осветил сцену. Это был краткий миг бескрайнего ужаса. Шесть или семь рук из­вивались подобно щупальцам, за ними виднелись во­ющие пасти пришельцев из страны амфибий: выпучен­ные лягушачьи глаза со сверлящими точками зрачков, раскрытые ноздри, безбровые физиономии, огромные безгубые рты.

Мною двигал не разум, а скорее инстинкт. Я выхва­тил из очага толстое полено и с диким криком стал лу­пить по движущимся рукам. Посыпались искры и угольки, брызнула голубая кровь, кто-то завопил от боли. Когда последняя рука исчезла в темноте, я выбро­сил полено наружу. У окон были внутренние ставни. Я метнулся, чтобы закрыть ставню и задвинуть засов, но когтистая лапа воспользовалась моментом и вцепи­лась в мою шею. Я удивился своему самообладанию в этот миг. Вместо того чтобы попытаться освободиться от запястий чудовища, я ухватил один из его пальцев и стал гнуть, пока не хрустнули когти. Затем я отпры­гнул назад, схватил пустой мешок, собрал туда угли и бросил этот снаряд в сторону окна. За дождем угольков последовали стоны невидимых существ. Во время возникшей паузы я закрыл деревянную ставню с мол­ниеносной скоростью, на какую только способен.

В комнате было еще три окна, внутренние ставни ко­торых оставались открытыми. Началась смертельная гонка. Я скакал от одного окна к другому, пытаясь за­хлопнуть ставни и задвинуть засовы. Каким-то непонят­ным образом они чуяли, что я задумал сделать, и обега­ли дом по кругу, чтобы достичь следующего окна. Я мог следить за их передвижениями по звуку голосов, в которых теперь слышались нотки возбуждения. К счастью, каждый раз я прибегал первым. Когда захлопнулись по­следние ставни, они выразили свое разочарование дол­гими рыданиями, от которых у меня волосы встали ды­бом; это был вой десяти, одиннадцати или двенадцати глоток – страх мешает нам быть точными при под­счетах.

Чудовища не собирались уходить. В отчаянии, пыта­ясь решить, как мне поступить дальше, я стал искать ка­кое-нибудь оружие. «Топор, топор, топор», – стучало у меня в голове. Но он не попадался на глаза, а времени на поиски не было, и потому мой выбор остановился на лопате. Сейчас чудища ломились в закрытое окно. Дере­вянные створки дрожали, но засов был прочен. Они не использовали никакой специальной тактики, удары сыпались беспорядочно и бестолково. В этих условиях я не мог даже защищаться, мне оставалось только ждать. Я вспомнил про руку, которая проникла в комнату через лаз в двери: она не спряталась. Когда я снова увидел ее, у меня едва не сдали нервы. Я бросился на эту отврати­тельную лапу с яростью, на какую никогда раньше не считал себя способным, и в этом прыжке выплеснулось все накопившееся во мне напряжение. Я колотил по ней сначала плашмя, словно черенок лопаты был дубиной, потом стал наносить удары острым лезвием, но, несмот­ря на все мои усилия, чудовище не спешило спрятать ее. Наконец мне, видимо, удалось перерубить какую-то крупную вену, потому что кровь полилась ручьем, и ру­ка скрылась в отверстии с проворством ящерицы.

Послышались стоны раненого чудовища. Его товари­щи также взвыли. Стук в окно прекратился. Наступила тишина. Это была самая страшная тишина, какую я когда-либо слышал. Я знал, что они находились там, сна­ружи, никакого сомнения в этом не было. Они вдруг хо­ром стали издавать жалобные звуки. Это напоминало мяуканье слепых котят, когда те зовут мать. Их мяу-мяу-мяу были короткими и тихими, исполненными грусти и беззащитности. Они как будто говорили: выйди, вый­ди из дома, ты нас неправильно понял, мы не хотим те­бе никакого зла. Они не хотели убедить меня в своих до­брых намерениях, им было нужно лишь посеять ужас. Они испускали свои меланхоличные «мя-я-я-у», сопро­вождая их время от времени лицемерным стуком в дверь или в запертые окна. Не слушать их, ради всего святого, не слушать. Я укрепил дверь сундуками и поло­жил побольше поленьев в очаг на тот случай, если им придет в голову спуститься в дом по трубе. Я с беспокой­ством взглянул на потолок. Крыша была покрыта чере­пицей. Если им вздумается разобрать ее, они спокойно проникнут в дом. Однако они ничего не предприняли. Всю ночь луч маяка, монотонно вращаясь, проникал в дом через щели спустя равные промежутки времени. Тонкие длинные лучи появлялись и исчезали с точнос­тью часового механизма. Всю ночь чудовища пытались открыть то дверь, то одно из окон, и во время каждого нового нападения я с ужасом думал, что засовы не вы­держат. Потом наступило долгое молчание.

Маяк потух. С величайшей предосторожностью я приоткрыл одно окно. Никого не было. На горизонте за­горалась тонкая полоска – фиолетово-оранжевая. Я тя­жело осел на пол, как мешок с мукой, продолжая сжи­мать в руках черенок лопаты. Во мне зарождались какие-то новые и незнакомые чувства. Спустя некоторое время над морем появился маленький шарик солнца. От горящей в темноте свечки было бы больше тепла, чем от этого светила, укутанного облаками. Но все же это было солнце. В этих южных широтах летние ночи были чрезвычайно коротки. Это была самая короткая ночь в моей жизни. Мне же она показалась самой длинной.


предыдущая глава | В пьянящей тишине | cледующая глава