home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



15

Однажды малыши не появились в обычный час. Ближе к полудню, когда стало очевидно, что они уже не придут, Треугольник расположился на скале, как орленок, и стал пристально смотреть на океан. Но его тревога длилась недолго. Вскоре он уже обнимал мое колено и извивался всем телом. Таким образом про­казник выражал свое нетерпение, когда ему хотелось играть.

Больше всех переживал по поводу исчезновения ма­лышей я. Они были единственной отдушиной на этой обожженной порохом земле. Анерис пребывала в своем обычном непроницаемом молчании. Батис ощущал прилив энергии, он был счастлив, что могло показаться странным. Но таковым не являлось. Хотя Кафф никогда бы в этом не признался, он понимал, что малыши были каким-то сигналом. Сейчас, когда они исчезли, его поря­док восстанавливался. И точка. Ему не приходило в го­лову, что вслед за исчезновением малышей могло про­изойти какое-то новое событие.

Я наблюдал за ним, когда он раскладывал боеприпа­сы, устраивал новые заграждения, готовил новое ору­жие. Батис соорудил из пустых консервных банок некое подобие органа, в трубы которого положил оставшиеся сигнальные ракеты, чтобы стрелять ими, как снарядами. Он много болтал и даже смеялся. Возможность обстре­лять нападающих разноцветными ракетами чрезвычайно его вдохновляла. Кафф шутил по этому поводу, но меня нисколько не радовал его черный юмор.

Это было воодушевление умирающего. Выиграть битву мы не могли. Держаться до последнего патрона, возможно, оправдывало его понимание жизни, но нико­гда бы ее не спасло.

Мы пообедали вместе.

– Возможно, они не станут дожидаться ночи, – сказал я.

– Можете на меня рассчитывать, – повторял Кафф. – Я им задам перца.

И смеялся, морща нос, как кролик.

– А что, если они не собираются нас убивать? Вы все равно будете стрелять?

– А вы? – спросил он. – Не будете стрелять, если они попытаются это сделать?

Анерис сидела на полу, скрестив ноги. Ее глаза были открыты, но смотрели в никуда. Она не шевелилась, точ­но спала наяву. Я подумал, что наши баталии вертятся во­круг нее, как планеты вокруг солнца. Батис улегся на кро­вать, заскрипели пружины. Его огромный живот то поднимался, то опускался. Кафф не спал, но и не бодрствовал, так же, как Анерис. Что делал я посередине комнаты с винтовкой в руках? Мой разум говорил, что я держал ее из предосторожности, а сердце говорило, что я делал это по обязанности. Батис открыл глаза. Он смотрел в потолок не мигая и, не поднимаясь с кровати, спросил:

– Вы хорошо закрыли дверь?

Я понял ход его мыслей. Таким образом, он по-своему принимал возможность того, что омохитхи придут при свете дня. Но эта фраза вызвала у меня и иные чувства. На протяжении последних дней Кафф смотрел сквозь пальцы на мое решение опекать Треугольника. Где он был сейчас? Батисом руководили исключительно прак­тические соображения: он боялся, что озорник учинит какую-нибудь глупость во время боя. Меня раздосадова­ло, что именно Кафф напоминал мне об этом.

Я бегом спустился по лестнице. Внизу его не было. Я выбежал с маяка, замирая от страха. Там, на границе леса, я увидел его. Свет заходившего солнца отбрасывал на снег голубоватые отблески. Треугольник сосал палец и, увидев меня, засмеялся. Несколько омохитхов стояли на коленях возле него; они обнимали его и дружелюбно говорили ему что-то на ухо. За деревьями виднелись еще шесть или семь его сородичей. Я разглядел только их светящиеся глаза и лысые головы.

Мороз пробежал у меня по коже. Однако никакой за­падни тут не было. Множество рук омохитхов подтолк­нули Треугольника, и он подбежал ко мне. Пошел дождь. Крупные капли стучали – тон, тон, тон – и про­бивали в снегу кратеры, как маленькие метеориты. Тре­угольник вцепился в мое колено, требуя, чтобы я поса­дил его на закорки. Все его интересы сводились к одному: во что мы будем играть.

Вероятно, омохитхи ожидали какого-то ответа на свой жест доброй воли. Но вдруг мне показалось, что их лица напряглись. Я обернулся и заметил Батиса, кото­рый наблюдал за нашей сценой. Он метался по балкону, как нервный скунс. На перилах ему уже удалось закре­пить свое изобретение.

– Они пришли с миром, Батис! – крикнул я, одной ру­кой прикрывая Треугольника, а второй размахивая в воздухе. – Они нам не желают зла!

– Прячьтесь на маяке, Камерад! Я вас прикрою!

Он пытался привести в действие свое орудие. При по­мощи шнура Кафф соединил ракеты, которые заложил в жестяные трубки. Жерла этого орудия целились прямо в нас.

– Не делайте этого, Кафф! Не поджигайте фитиль!

Но он его поджег. Стволы были недостаточно длин­ными, и ракеты взлетели беспорядочно. Одни осыпали нас искрами, пролетая над головами, другие падали на землю и подскакивали несколько раз, прежде чем разорваться. Восьмицветный фейерверк горел над долиной. Я упал на землю, прикрывая своим телом Треугольника, но во время этой безумной атаки он выскользнул из– под меня, точно рыбка.

Омохитхи прыгали взад и вперед, стараясь увернуть­ся от ракет и пуль Батиса, которые свистели рядом с мо­ей головой, жужжали, как пчелы, решившие устроить себе гнездо у меня в ухе. Треугольник плакал от страха, стоя на полпути между мной и своими сородичами. Я присел на корточки и жестом позвал его к себе, обе­щая защитить от любой беды. Он колебался, не зная, ис­кать ли убежища у меня или бежать к морю. Его внут­ренняя борьба причиняла мне боль. Мне казалось, что нас словно разделила стеклянная стена, в которой невоз­можно было найти даже маленькую лазейку, чтобы сно­ва оказаться вместе. Наконец он отступил на несколько шагов. Потом удалился в сторону моря. Я увидел, как он прыгнул в волны. Получи я удар штыком между ребер, мне было бы не так больно.

Добравшись до маяка, я взлетел вверх, перепрыгивая через ступеньки, и в ярости схватил Каффа за грудки. Я сжал его с такой силой, что одна из пуговиц его буш­лата осталась у меня в кулаке.

– Я вам жизнь спас! – протестовал он.

– Спас жизнь? – зарычал я. – Вы разрушили послед­нюю нашу возможность ее сохранить!

Я вышел на балкон. Как этого и следовало ожидать, омохитхи растворились. Треугольника тоже не было видно. Скоро стемнеет. К дождю присоединились поры­вы сильного ветра. Трубки орудия Батиса – идиотские жестянки – звенели, ударяясь об ограду балкона. Снача­ла этот шум бесил меня, но потом заставил погрузиться в безнадежную меланхолию. «Какой ничтожный заупо­койный звон», – сказал я себе. Батис пристально всмат­ривался вдаль и повторял:

– Где они, где, где?

Мне не оставалось ничего другого, как сжимать в ру­ках винтовку и плевать на ветер. Иногда я с горечью бросал ему какое-нибудь оскорбление. Мы следили друг за другом то исподтишка, то открыто. Наступила темно­та. Положение стало абсурдным до крайности. Мы не произносили ни слова, сидя каждый на своем конце бал­кона, и уже не знали, следим ли мы за движениями в темноте или друг за другом. До самой полуночи ниче­го не происходило. Дождь смывал остатки снега, сбегал ручейками по выемкам гранита и уносил к морю плоты мертвых веток.

Неожиданно луна раздвинула тучи, которые ее за­крывали. Это позволило нам разглядеть нескольких омохитхов. Они были у опушки леса, там же, где и рань­ше, и не делали никаких попыток, чтобы приблизиться к маяку. Я искал глазами Треугольника. Батис выстре­лил. Омохитхи пригнулись, некоторые опустились на четвереньки и бросились наутек.

– Полюбуйтесь на своих друзей! – торжествующе ска­зал Батис. – Они уползают, как черви. Где еще вы могли видеть таких ничтожных созданий?

– На любом поле боя, идиот! Я и сам ползал по земле, когда надо мной свистели пули! – закричал я. – Не стре­ляйте! Как мы сможем найти с ними общий язык, если с маяка в них летят пули? Не стреляйте!

Одной рукой я направил дуло его ремингтона в небо. Однако Батис с яростью рванул винтовку на себя и раз­рядил ее в сторону леса.

– Не стреляйте! Не стреляйте, проклятый австриец! – зарычал я, пытаясь вырвать оружие у него из рук.

Кафф взбесился так, словно я хотел оторвать ему ру­ку. Он взял винтовку наперевес и вытолкнул меня с бал­кона. Батис открыто объявлял мне войну, выкрикивая оскорбления в мой адрес. Красный от ярости, я опустил­ся на стул, кусая губы. Нечего было и пытаться убедить в чем-либо человека, который потерял рассудок. Кафф последовал за мной. Он, рыча, отложил ремингтон в сто­рону и стал отчитывать меня: его речь то ускорялась, то неожиданно прерывалась, в ней не было ни связи, ни ло­гики. Вместо ответа я просто наблюдал за ним, скрестив руки на груди, как это делают обвиняемые на скамье подсудимых. Он размахивал над головой своим гарпу­ном, похваляясь подвигами. Анерис сидела на полу, при­жавшись к стене; ее кожа была гораздо темнее, чем всег­да. Тоненьким голосом она затянула свою песню.

Потерявший рассудок Батис пнул ее ногой. Он сделал это вслепую, не думая, куда придется его удар. В этот мо­мент он казался мне страшнее омохитхов; я испытывал к нему такую ненависть, какой никогда не питал к ним. Град ударов Батиса повалил на пол мебель. Одной рукой он схватил Анерис за горло и прокричал ей прямо в ухо какую-то гадость на немецком языке. Его ручища души­ла ее. Я подумал, что он свернет ей шею, точно птице. Но этого не случилось. Он еще плотнее прижал свои гу­бы к ее уху и стал шептать ей нежные слова. Батис гово­рил тоном, который был для него необычен. Более того: веки его глаз неожиданно набухли, еще чуть-чуть – и он бы разрыдался. Кафф, это воплощение человеческой грубости, был готов расплакаться. Из упавшего шкафчи­ка выглядывала книга. Я подобрал ее. Это был том Фрей­зера, который Батис от меня спрятал.

– Господи, вы это знали? – сказал я, стирая пыль с об­ложки. – Вы всегда это знали.

Снаружи слышался вой омохитхов, в нем слышалось скорее негодование, чем ярость. Каффом овладело край­нее напряжение. Мне казалось, что оно должно было как-то разрядиться, и, вместо того чтобы продолжать го­ворить, я замолчал. Лучшего способа показать ему, что он не в состоянии привести ни одного довода в свою пользу, мне придумать не удалось.

Выдержав паузу, я назидательным тоном предложил ему выход:

– Батис, нам надо предложить им что-нибудь взамен мира. Это вам не прусские войска: они не потребуют безоговорочной капитуляции.

Мне казалось, что Кафф был обезоружен. Но мои слова неожиданно придали ему силы для нападения. Яростно грозя мне пальцем, он заговорил. В его голосе я услышал иронию, на которую раньше считал его неспо­собным:

– Вы с ней переспали, это ясно как день. Вы с ней спи­те. В этом-то все и дело!

Я хотел лишь предложить ему разумный выход: пой­ти на мирные переговоры, чтобы сохранить себе жизнь. Но обстоятельства складывались так, что он делал пра­вильные выводы посредством ложных построений.

– Мои любовные интересы не совпадают с вашими, – сказал я самым дипломатичным тоном, на который был способен.

– Вы ее заполучили! – сказал он, вспыхнув от ярос­ти. – Вы ее сделали своей. Я это чувствовал с того само­го дня, когда впервые вас увидел, с того дня, когда вы пе­реступили порог маяка. Я знал, что рано или поздно вы нанесете мне удар в спину!

Наша любовная история в самом деле так волновала его? Маловероятно. Подобное обвинение было лишь клапаном, через который он направлял свою ненависть. Нет, он не просто обвинял меня в адюльтере. Я был до­стоин более жестокого порицания, как человек, подняв­ший свой голос против построенного им примитивного мира, в котором не было места оттенкам; я мог продол­жить свое существование только при условии сохране­ния четкой границы между черным и белым. Прикла­дом, наносившим мне удары, подобно дубине, двигала не ненависть, а страх. Страх понять, что лягушаны по­добны нам. Страх перед тем, что они могут предъявить вполне выполнимые требования. Страх, что нам при­дется опустить оружие, чтобы выслушать их. Винтовка, от которой я с трудом уворачивался, говорила об этом красноречивее любого оратора: Батис, Батис Кафф, в своем намерении уйти как можно дальше от лягушанов превратился в существо самой отвратительной породы, какую только можно себе представить, в чудови­ще, с которым невозможно вести какой бы то ни было диалог.

В какой-то момент я совершил роковую ошибку: мне не следовало испытывать его терпение до такой степе­ни. Сейчас он был готов убить меня. Сам не знаю, как мне удалось добраться до люка. Спотыкаясь и падая, я спустился по лестнице и оказался на нижнем этаже. Од­нако Батис последовал за мной, рыча, как горилла. Его кулаки двигались с невероятной силой. Они опускались на мои плечи, словно удары молота. К счастью, толстая одежда немного смягчала удары. Кафф понял это, схва­тил меня за грудки обеими руками и с силой прижал к стене. Голосом, который извергался из самых недр его биографии, он выплевывал слова:

– Вы-то не итальянец, нет, не итальянец, на ваш счет я никогда не ошибался. В том-то и беда, что я вас насквозь видел с самого начала и не помешал вам! Пре­датель, предатель, предатель!

В его руках я казался беспомощной куклой. Кафф тряс меня и ударял об стену. Рано или поздно он раско­лол бы мне череп или сломал позвоночник. Его жесто­кость вызвала во мне ярость пойманной крысы: мне не оставалось ничего другого, как выколоть ему глаза. Но как только Батис почувствовал на лице мои пальцы, он повалил меня на пол и стал топтать своими слоновы­ми ножищами. Я ощутил себя ничтожным тараканом и постарался отползти подальше, но, обернувшись, уви­дел в руках у Каффа топор.

– Батис, не делайте этого! Вы же не убийца!

Он не слушал меня. Я оказался на пороге смерти; моя голова отказывалась работать. Передо мной проплывали картины какого-то далекого и бессмысленного сна. Но вдруг, когда Батис уже занес надо мной топор, с ним произошло что-то странное. В его глазах отразился какой-то внутренний излом, внезапная вспышка мысли осветила его лицо, подобно метеору, пересекающему не­босвод. Все еще держа топор над моей головой, он смот­рел на меня с отчаянной радостью ученого, который взирал на солнце, желая проверить, как долго человеческий глаз способен выносить солнечный свет, пока лучи не сожгли ему сетчатку.

– Любовь, любовь, – произнес он.

С тихой грустью Кафф опустил топор. Для него сей­час звучали скрипки, в этот миг он стал человеком, ко­торый тихонько прикрывает дверь комнаты, где спят его дети.

– Любовь, любовь, – повторил Батис, и на его лице по­явилось выражение, отдаленно напоминавшее улыбку.

Но вдруг он снова превратился в Батиса– дикаря. Только я для него уже не существовал. Он отвернулся от меня и открыл дверь. Зачем он это сделал? Господи, "он открыл дверь! Избитый и оглушенный, я едва верил своим глазам.

Один из омохитхов тут же решил проникнуть на маяк и получил удар топора, который предназначался мне. Кафф схватил в другую руку полено и выскочил наружу.

– Батис! – позвал я, подбежав к порогу. – Вернитесь на маяк!

Кафф бежал по гранитной скале. Потом раскрыл ру­ки и прыгнул в пустоту. Прыжок был так прекрасен, что мне на миг показалось, что он летел. Омохитхи напали на него со всех сторон. Они появлялись из темноты с криками кровожадного восторга, каких мы еще никогда не слышали. Два противника хотели прыгнуть ему на спину, но Батису удалось от них избавиться, прокатив­шись по земле. Потом он вдруг превратился в центр кричащего круга. Омохитхи хотели приблизиться к нему; он размахивал топором и поленом так яростно, что они казались крыльями мельниц. Одному из нападав­ших удалось вспрыгнуть ему на спину, и гомон усилил­ся. Кафф попытался ранить его, но не смог. В этой по­пытке он упустил жизненно важную секунду: круг сжался еще больше. Страшная картина. Не обращая внимания на раны, которые наносил вцепившийся в спину противник, Батис продолжал рассекать воздух оружием, стараясь удержать на расстоянии остальных. Они не пожалеют его.

Я не мог более ждать. Цепляясь одной рукой за пери­ла, а другой потирая правый бок, который страшно бо­лел из-за полученных ударов, я поднялся по лестнице наверх. Одна из винтовок оказалась у меня под рукой. Я вышел на балкон. Внизу никого не было. Ни омохитхов, ни Каффа. Тишина. Только ледяной ветер.

– Батис! – все– таки прокричал я в пустоту. – Батис! Батис!

Мне ответила тишина. Ему не суждено было вернуться.


предыдущая глава | В пьянящей тишине | cледующая глава