home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



10

Возвратившись на остров, мы удивились, насколь­ко изменился пейзаж. Снег покрывал деревья, и ветки гнулись под белым грузом. Дорожка в ле­су исчезла, от нее не осталось и следа. Мы первыми сту­пали по этому нетронутому ковру. Мрачная картина су­ровой и неуютной земли приобретала под этим покровом цвета слоновой кости невероятно нежный от­тенок. Снег припорошил следы битв, покрыл гранит и коническую крышу маяка. Сахарной корочкой скрыл от наших глаз кучи мусора, скопившиеся снаружи, в пя­тидесяти метрах от нашего жилища. Даже на ближай­ших к берегу камнях лежали белые шапки, и волны старались их слизнуть. Это действовало на меня как наркотик. Я представлял резвящихся детенышей чу­дищ, не утруждая себя осмыслением увиденных сцен. А теперь эта белизна вызывала во мне чувство нежнос­ти, от которого ныло в груди. Мы принялись разгружать взрывчатку. Мое тело выполняло эту работу без участия моей души.

Батис не знал отдыха. Его воинственный настрой оп­ределял наши действия. Сначала мы перебрали и пере­считали динамитные шашки. Таким количеством мож­но взорвать половину Лондона. У нас на складе были сотни метров детонирующего шнура и три детонатора – квадратных ящика с рычагом в форме буквы «Т». Они сохранились среди запасов оборудования, которое когда-то было доставлено на маяк. Согласно уставу, в слу­чае военных действий их следовало использовать для уничтожения сооружений. По небрежности или незнанию военные оставили шнур и детонаторы где-то в углу.

Наконец мы разложили боеприпасы. Батис завершил свою часть работы. Наступила моя очередь применить опыт саботажника. Мы могли использовать шашки по одной, как ручные гранаты. Но мне хотелось большего. Детонирующий шнур и детонаторы создавали дополнительные преимущества. Я решил организовать три раз­рушительных фронта.

Первые заряды я размещу прямо перед гранитной скалой, на которой высился маяк. Эта линия будет нахо­диться к нам ближе всего, и по причинам безопасности заряды здесь не должны быть слишком мощными. Ни один из нас не обладал опытом настоящего сапера и не знал взрывную силу динамита; стоит только пере­борщить, и от маяка не останется и следа.

Вторая линия пройдет в двадцати метрах от первой, по опушке леса. Мы зароем шашки в снег и соединим их между собой при помощи шнура. На этом уровне я ре­шил сосредоточить самые мощные заряды. Мне это ка­залось разумным: именно здесь – между лесом и ска­лой – обычно собирается основная масса чудищ. Перед маяком на всем протяжении от берега до берега мы по­местим заряды в маленьких ямках.

Третья линия пройдет еще дальше: мы спрячем шаш­ки в лесу между деревьями. Эту линию можно будет ис­пользовать по обстоятельствам и взрывать шашки, ког­да это покажется необходимым. Если мы захотим, чтобы чудища устремились толпой в сторону второй линии, взрыв надо будет произвести перед ее использо­ванием. Если же понадобится добить отступающего противника, мы взорвем эти шашки после основного удара. Каждая линия будет иметь свой детонатор, и мы сможем приводить их в действие, когда того потребуют обстоятельства.

Мы работали весь день. Брали по десять шашек, свя­зывали их и соединяли с одним запалом, потом закапы­вали заряд, отходили на несколько метров и повторяли операцию еще раз. Завершив всю линию, закопали так­же шнур, метр за метром, и вывели его конец у маяка. Потом закрепили его на стене и подняли до самого бал­кона, где стояли детонаторы. Животина работала вместе с нами, не осознавая, что делает. Она наполняла на бере­гу мешки песком до самого верха; мы привязали их к ре­шетке на балконе, чтобы получилась баррикада. Там мы сможем укрываться от картечи, которая, скорее всего, будет лететь во все стороны. Мы трудились весь день как рабы, и к вечеру великолепное саперное сооружение было завершено.

– После сегодняшней ночи останется много сирот, – подумал я вслух.

– Затем мы и работали, – сказал Батис.

На остров опустилась ночь. Но они не приходили. После стольких дней мощных атак они не появлялись. Это казалось невероятным. По мере того как время шло, наше нетерпение возрастало. Где они, куда запропасти­лись? Батис был куда более флегматичным караульным. Он провожал луч маяка круговым движением ствола своего Ремингтона. Прожектор дырявил тьму, но в его свете виднелись лишь безобидные хлопья снега. Ни одного следа, ни одного отпечатка ноги, кроме тех, что ос­тавили наши сапоги, не нарушали белизны снежного пейзажа. У меня вспотели руки. Я то и дело снимал и на­девал перчатки и убирал льдинки с усов. Может, снег на­рушил привычный распорядок их жизни?

Следующая ночь принесла лишь несколько незначи­тельных сюрпризов. Некоторых из них мы увидели, вер­нее сказать, услышали. Они квакали своими лягушачьи­ми голосами за пределами светового круга, по разные стороны от маяка, но их намерения остались для нас тайной. Когда первые солнечные лучи упали на землю, мы различили их фигуры: две, три, четыре, может быть, пять, не больше. Они двигались по опушке леса, то и де­ло меняя направление, и даже не приблизились к маяку. На них не стоило тратить патроны, и уж тем более – ди­намит. В следующие ночи история повторилась. Они, были, но их не было.

В моей голове роились самые невероятные предполо­жения. Днем меня постоянно тянуло к нашим линиям обороны, туда, где связки динамитных шашек, соединен­ные между собой, были спрятаны в снегу. Я разглядывал отпечатки их лап, стоя на коленях, как настоящий следопыт, пытаясь понять, какая логика руководила действия­ми чудищ. Может быть, они учуяли динамит? Предчув­ствовала ли эта толпа, движимая стадным чувством, новую опасность, более грозную, чем ружья и винтовки, с которыми им уже довелось познакомиться? Иногда я удивлялся самому себе, пытаясь найти хоть какой-то смысл в лабиринте их следов. А что, если они хитрее ли­сы? Однако взрывчатка оставалась нетронутой. Мы про­пустили шнур через обрезки шлангов и водопроводных труб, которые нашли на маяке, и только потом закопали в снег. Ни одно из наших устройств не пострадало.

Пока между баталиями длилась пауза, я еще пару раз трахался с животиной. Я уводил ее с маяка под предло­гом того, что хотел отнести в лес разные железяки и мне нужна была помощь. В течение дня, чтобы занять свое время, я обкладывал шашки кусками жести, гвоздями и галькой, а также небольшими острыми предметами, которые находил вокруг. Дом метеоролога как нельзя подходил для моих планов. Мы разбирали его по кусоч­кам, в прямом смысле этого слова, в поисках материалов для нашего наступления. После того как мешки были наполнены, а иногда и до этого я укладывал ее на кро­вать и овладевал ею.

Философия и любовь порой противостоят друг другу в скрытых от глаз сферах. Но война и половой акт – это настоящий рукопашный бой. Насилие над животиной совершалось как бы с ее согласия. Мне не хватало рук и ног, чтобы охватить все ее тело, всю поверхность кожи. Я обращался с ней так, словно хотел добить никчем­ную скотину. После каждого совокупления я испытывал острую ненависть к этой посланнице преисподней.

Бескрайнее наслаждение уже не было для меня ново­стью. Однако и не умаляло его. Мне довелось пережить это чувство два или три раза; может быть, четыре. Каж­дый раз после этого я испытывал особую тоску, чувство детской беззащитности. Так томится влюбленный, не зная своей возлюбленной, или заплутавший в пустыне, совершая бесконечные круги по песку. Запустение, ца­рившее в нашем убежище, усиливало ощущение тупи­ка. Дом напоминал крошечный Рим, разрушенный за тысячелетие варварских набегов. Я лежал рядом с живо­тиной под холодными и грязными одеялами, жесткими, словно картонные листы, и дом, изъеденный временем, направлял на меня свою лупу, точно на муравья. Вода, текущая с потолка, превращалась в ледяные пластины. Влажность согнула деревянную обшивку стен, и доски выворачивались, словно подсолнечники. Там, внутри дома, течение времени замедлялось; жизнь виделась гла­зами червяка. В те дни в этих четырех стенах я чувство­вал себя на середине пути между жизнью и смертью. Мое существование подчинялось лишь двум желаниям: убивать и любить. Однако оба были невыполнимы.

– Сегодня точно придут, – говорил иногда Батис с ви­дом крестьянина, который предсказывает погоду. Но каждый раз ошибался. Чудища просто испарились. Это не было осторожностью, они презирали нас. Если нам и удавалось их увидеть, то совершенно случайно. Мы слышали топот маленьких стад за пределами свето­вого круга прожектора. Иногда их скрипучие голоса раздавались за пеленой ночного снегопада, иногда они мол­ча следили за нами, но маяк не привлекал их. Можно было предположить, что они пересекали твердь острова в темноте, следуя по какому-то своему маршруту к не­кой определенной точке, и самый короткий путь туда проходил через лес. Только и всего. Как-то раз мы вы­стрелили в направлении голосов разноцветными раке­тами в надежде привлечь их к маяку. Безрезультатно.


Никогда в жизни не подумал бы, что когда-нибудь бу­ду страстно желать, чтобы на нас напали толпы чудо­вищ. Но в действительности их отсутствие в эти дни ставило меня на грань помешательства. Однажды я уви­дел, что Батис сидит на стуле у наружной стены маяка. Я вынес второй стул для себя. Одна из его ножек оказа­лась короче других, мне не удалось удержаться, и я упал, смешно вскинув ноги. Стульев нам не хватало; и его не­трудно было починить. Несмотря на это, я разбил его о стену маяка. Я сломал ножки, спинку, а потом еще по­прыгал на обломках, чтобы от сего предмета мебели не осталось и следа. Батис смотрел на меня, потягивая ром. Он не раскрыл рта.

В другой раз я чуть не убил животину. Не припомню, как это вышло; впрочем, большого значения это не име­ет. Кажется, она перетаскивала поленья. Одно из трех, что были в ее руках, упало на землю. Когда это неловкое существо хотело поднять его, еще одно полено покати­лось на землю. Она нагнулась, чтобы поднять второе по­лено, и потеряла третье. Идиотская операция повторя­лась до бесконечности. Я подошел к ней.

– Подними поленья, – сказал я. Она пыталась выпол­нить приказ и терпела неудачу за неудачей. Я дал ей под­затыльник. – Подними поленья. – Мои окрики внушали ей ужас. – Подними поленья! – Она дрожала от страха. Я схватил ее за шиворот. – Подними поленья! – Она пискнула, прося о помощи, и это вызвало во мне прилив ярос­ти. Я, без сомнения, убил бы ее, не появись вовремя Батис.

– Камерад, это всего лишь лягушан.

Эти слова не были выражением милосердия, а просто заявлением собственника, тут не должно быть заблуж­дений. То, что я избивал это существо, задевало его только потому, что нарушало его право собственности на животину, не более того.

– Да, лягушан. И только один. В этом-то вся пробле­ма, – сказал я. И ушел.

Мое отчаяние объяснялось тем, что в мозгу то и дело вспыхивали мысли, в которых мне не слишком хотелось себе признаться. Во-первых, было совершенно очевидно одно: я вложил капитал собственной жизни в подводное приключение – там, на португальском корабле, я риско­вал своей шкурой. И по какому-то необъяснимому сте­чению обстоятельств, после того как мне пришлось под­вергнуться риску, нашими врагами овладела апатия. Это выводило меня из себя. После той операции я чув­ствовал себя как добропорядочный буржуа, который ожидает отдачи от своих трудов. Более того: я думал, или хотел думать, что массовое уничтожение чудищ из­бавит меня от опасности, которая мне угрожала, раз и навсегда, что ад исчезнет и больше не появится. С дру­гой стороны, во мне жило волнение, которое я не мог выразить словами. Крошечная ручонка у стекла скафан­дра. И еще сексуальность животины. В течение дня раз­брод мыслей вызывал у меня галлюцинации курильщи­ка опия. Батис сидел передо мной и ворчал что-то, а я отвечал чаще всего невпопад. Мое внимание рассеива­лось. Расстояние между нами заполнялось фигурами, сотканными из дыма.

Я видел подводную ручонку. Ее пальчики скреблись в стекло без страха, по-детски невинно. Потом возникла фигура животины. Она извивалось прямо передо мной, и зрелище было таким ярким, словно воздух превратился в экран. Затем – наше совокупление со всех точек зре­ния. Такое грубое и такое простое.

Самое главное противоречие заключалось в том, что чем большее наслаждение я получал, тем сильнее ненави­дел животину. Для меня она была одним из чудищ, и то, что они приносили с собой столько ужаса, а она дарила мне такое блаженство, возможно, объясняло те приступы нервного возбуждения, которыми я страдал. «Думай, ду­май, – говорил я себе, стуча себе по лбу кулаком, – думай, думай». Но «думать» для меня не означало «размыш­лять», я умел только строить планы. Действие вытесняло идеи; когда я пытался взвесить и оценить обстоятельства, мой мозг сопротивлялся и скрипел подобно несмазан­ным дверным петлям. Мы приготовились к наступле­нию, и мне не хотелось оставлять занятую позицию.

– Батис, – сказал я однажды, – мы должны рискнуть. Давайте бросим им какую-нибудь наживку, посмотрим, как они отреагируют. Нам надо будет оставить дверь от­крытой. – Не дожидаясь его возражений, я поспешил до­бавить: – Это вовсе не так опасно, как кажется. Посуди­те сами, они могут подниматься по винтовой лестнице только по одному. Стрелок, расположившись около лю­ка, сможет легко справиться с ними. Но, думаю, до это­го дело не дойдет. Нам нужно только, чтобы они столпи­лись у маяка. Когда это случится, они взлетят на воздух.

Батис смотрел на меня взглядом девственницы, к ко­торой приближается насильник. Целую вечность он в одиночестве или с посторонней помощью защищал маяк, и лапы чудовищ не коснулись плит его святили­ща. А теперь я предлагал ему открыть дверь.

– Тысяча мертвых чудищ, Батис, – сказал я, чтобы это число разбудило его скудное воображение.

– А кто будет дергать рычаг детонатора?

В этом вопросе отразилось ребячество Батиса. Суще­ствуют бойцы двух типов. Одни обдумывают стратегии, а другие не могут преодолеть в себе детской наклонности ломать все вокруг. Я причислял себя к первой группе, Батис, похоже, был из числа последних.

– Можете делать это сами, – успокоил я его. – Если не возражаете, я буду прикрывать люк над лестницей, пока вы будете отправлять их в преисподнюю.

Так мы и решили. С наступлением сумерек я открыл дверь. Через каждые двадцать ступенек я поставил по керосиновой лампе, чтобы увидеть чудищ и остановить, если они проникнут внутрь. Мне будет достаточно про­сунуть ствол ремингтона в люк. Даже самый плохой стрелок в мире не промажет в таких условиях. Батис сто­ял на балконе, я прикрывал его со спины, держа лестни­цу под контролем.

– Ну, что? Вы их видите? – спросил его я.

– Нет.

По прошествии нескольких минут:

– А сейчас? А сейчас, Батис?

– Нет. Я ничего не вижу. Ничего.

Я хотел убедиться в этом сам и, движимый нетерпе­нием, приблизился к балкону.

– Вернитесь к люку! – завопил Батис. – Немедленно, черт вас побери! Вы что, хотите, чтобы нас убили?

Он был совершенно прав. Чудища могли укрыться от луча прожектора и напасть на нас неожиданно. Но я то­же ничего не видел. Лишь слабый свет керосиновых ламп, распределенных на каждом витке лестницы. Огонь дрожал при малейшем движении воздуха.

– Два, – сказал Батис.

– Где они, где? – закричал я со своей позиции, требуя уточнения.

– На востоке. Идут сюда. Их четверо, пятеро. Не могу сосчитать.

– Не стреляйте. Пусть подойдут ближе. И пусть уви­дят открытую дверь.

Этот обмен краткими телеграфными репликами об­жигал мне нервы. Кафф ходил по балкону, вглядываясь в темноту. Я целился из ремингтона в люк, то и дело взглядывая на Батиса и спрашивая, нет ли каких-нибудь новостей снаружи. Это едва не стало роковой ошибкой. Звон разбитого стекла привлек мое внимание. Кероси­новые лампы на нижних витках лестницы потухли.

– Кафф, они уже здесь! – закричал я.

Мне было слышны их звуки там, внизу. Я успел заме­тить лапу, которая схватила третью лампу. Теперь боль­шая часть лестницы оказалась в темноте. Нижний этаж превратился в черную дыру, откуда до меня доносился концерт лягушачьих голосов. Неожиданно одно чудови­ще, оторвавшись от собратьев, стало молниеносно взби­раться по лестнице на четвереньках. Оно не тронуло лам­пу – ему было не до нее, – и я мог во всех подробностях разглядеть ползущее наверх тело. Сохранившиеся на ле­стнице керосиновые лампы освещали его со стороны жи­вота, и это еще более подчеркивало его жуткий вид. Чу­довище двигалось на меня, направляясь прямо под выстрел. Стрелять? Если я сделаю это, его товарищи вни­зу, возможно, отступят, а мы хотели уничтожить их всех.

– Камерад, Камерад, – слышался мне голос Батиса. У меня не было времени объяснять ему свои действия, потому что страшное существо преодолевало ступеньку за ступенькой с ловкостью ящерицы. Но когда нас разде­ляло только десять ступенек – вот уже девять, восемь, – оно вдруг замерло. Мы посмотрели друг на друга. Я – че­рез люк, оно – с расстояния в восемь ступенек от моей винтовки. Между нами была только одна лампа. Мы по­смотрели друг другу в глаза, да, прямо в глаза, и тонны ненависти излились в небольшое пространство между нами. Чудовище казалось мне одним из видений свято­го Антония[10]; мы в полном смысле этого слова принюхивались друг к другу, каждый соизмерял силы и воз­можности противника. Существо сидело на лестнице, упершись широко расставленными руками в следую­щую ступеньку. Это позволило мне заметить деталь, ко­торая многое объясняла: на одной руке у него не хвата­ло половины пальца и части перепонки. Черный гной и запекшаяся кровь на рубцах смотрелись как одна от­вратительная язва. Это был мой старый знакомый. С на­шей первой встречи многое изменилось. Я уже не был беспомощной жертвой. Сейчас мы ненавидели друг дру­га, как противники, силы которых равны. Мой инстинкт требовал уничтожить его немедленно. Но рассудок го­ворил: не убивай, пусть он вернется к своим и скажет им: дверь не заперта, не заперта, пусть все идут туда. Я помирил свою волю и чувства следующим образом: если он поднимется на одну ступеньку выше, я разряжу в него все патроны.

– Ну, двигайся же, сын звериного Вавилона, – шептал я, целясь, – давай сдвинься с места.

Чудовище издало гортанный звук. Но прежде чем оно стронулось с места, раздался выстрел Каффа. Чуди­ще открыло пасть и несколько раз высунуло язык, выра­жая этим свое презрение и одновременно бессилие. По­том стало отступать – медленно, не поворачиваясь ко мне спиной. Оно уступало каждую ступеньку, как импе­ратор, который сдает врагу провинцию за провинцией. Когда существо исчезло во тьме, я потребовал объясне­ний у Батиса:

– А динамит? Какого черта вы не взорвали шашки?

Мой раздраженный тон не вывел его из душевного равновесия. Объяснение Батиса основывалось на точ­ном математическом расчете:

– Их было слишком много, чтобы разрешить им влезть на маяк, но слишком мало, чтобы тратить динамит.

Так в двух словах он подвел итог своим действиям. Батис поступил правильно. То, о чем мы мечтали со дня моего погружения на затонувший корабль, чего ждали с утра до ночи, произошло на следующий день.


С самого рассвета и до заката снег шел беспрерывно, как это бывает в этих холодных краях. Его полуметро­вый слой покрыл весь остров. Сразу после обеда солнце стало клониться к закату, словно спешило распрощать­ся с миром. Светило двигалось к горизонту с невероят­ной скоростью, и за ним волочился шлейф сумерек; оно как будто скрывалось, чтобы не быть свидетелем наших деяний. Животина принялась петь, как только стемне­ло. Она выводила свою бесконечную мелодию без отды­ха, сидя с закрытыми глазами. В этом напеве сквозила какая-то разрушительная сила, до сих пор ничего подоб­ного я не слышал. Мы с Батисом ели с жестяных таре­лок, не произнося ни единого слова. Время от времени переглядывались или смотрели на нее. Ее пение наводи­ло на нас тоску, как никогда раньше. Но заставить ее за­молчать мы не решились. Эта песня и другие, менее важные приметы предвосхищали решающие события.

После ужина мы закурили. Батис чесал бороду и смо­трел в землю. Мы вдруг почувствовали себя так, словно были двумя незнакомцами, которые случайно оказались рядом на вокзале.

– Батис, – поинтересовался я, – вы когда-нибудь были на войне?

– Кто, я? – довольно безразлично переспросил Кафф. – Нет. Но некоторое время я работал егерем. Во­дил на охоту разную публику, в основном богатых ита­льянцев. Мы охотились на оленей, кабанов, иногда на медведей… и на прочую живность. А вы? У вас есть во­енный опыт?

– Да, можно сказать и так.

– Правда? Никогда бы не подумал. Вы что, участвова­ли в Мировой? Сидели в траншее?

– Нет.

После долгого молчания Батис вернулся к этой теме:

– Тогда какая же это была война?

– Патриотическое движение, – определил я свой опыт. – Мне кажется, я сражался за родину. В моем слу­чае это тоже был остров.

Батис почесал в затылке:

– И что?

– Вы знаете, что слово «родина» означает «земля тво­их родителей»? – Тут я засмеялся. – Весь юмор в том, что я сирота.

– Я бы не стал сражаться ни за своих родителей, ни за их ферму, – сказал Кафф и прибавил шепотом: – Говно, говно, говно…

Я не стал тратить силы на спор. У нас всегда получа­лось так. Со стороны могло показаться, что мы ведем диа­лог, но на самом деле это было два иногда пересекавших­ся монолога. Последовала длинная пауза. Я взглянул в небо, не поднимаясь со стула. На землю падали редкие снежинки. Скоро взойдет полная луна. До ее появления небо прочертили падающие звезды, оставляя след на ли­ловом небосводе сумерек; они проносились молниеносно, словно кто-то невидимый играл со спичками; стремитель­ное падение звезд лишало нас возможности загадать же­лание. Батис с детским любопытством спросил:

– А кто выиграл войну?

Я заблудился в чаще своих мыслей и не мог понять, о чем он спрашивает.

– Какую войну?

– Вашу, – пояснил он неожиданно любезным тоном. – Кто победил? Патриоты острова или их враги?

– Эта война еще не кончилась, – сказал я и направил­ся к люку, на ходу заряжая винтовку. – Не забудьте трижды повернуть ось рычага, прежде чем привести де­тонаторы в действие. Если энергии будет недостаточно, контакта не получится.

Я распределил оставшиеся керосиновые лампы на ступенях лестницы. Потом занял свою позицию на полу возле открытой крышки люка. В руках у меня была вин­товка. Время от времени я просил Батиса доложить мне ситуацию.

– Лягушаны – нет, лягушаны – нет, – повторял он, ко­режа синтаксис.

Прошло полчаса. На нижний этаж маяка через от­крытую дверь ворвался снежный вихрь.

– Батис, вы их видите? Они идут?

Он не ответил. Наученный опытом прошлой ночи, я не отважился повернуть голову. Мне не хотелось упус­кать из виду нижний этаж и открытую дверь.

– Батис?

Я бросил быстрый взгляд в его сторону. Он стоял спиной ко мне, пригнувшись за баррикадой мешков. Что-то заставило его замереть, и его фигура уподоби­лась соляному столбу.

– Батис! – заорал я, стараясь пытаясь вывести его из состояния полного оцепенения. – Они идут, Батис?

Ни один его мускул не пошевелился. Это вынудило меня оставить свою позицию. Я схватил его за локоть:

– Вам холодно? Хотите, ненадолго поменяемся мес­тами?

– Майн Гот, майн Гот…

Я услышал рокот голосов, напоминающий шум в за­соренных водопроводных трубах, и взглянул за перила балкона.

Их количество превосходило самые страшные виде­ния, которые могут посетить нас в бреду. Полная луна, ог­ромная в этих южных широтах, освещала панораму, слов­но прожектор гигантского театра. Чудовищ было столько, что они закрывали собой землю, заполняли лес и раскачи­вали деревья, стряхивая с них белые шапки снега. Их бы­ло столько, что они облепили деревья, лазая по ним вверх и вниз, раскачивались на ветках, время от времени падая друг на друга. Их было столько, что многим из них доста­лась лишь роль зрителей, и они устраивались на скалах вдоль северного и южного берега, точно ящерицы, грею­щиеся на солнышке. Их было столько, что они не могли даже двигать верхними конечностями; чудища наступали, как плотная кипящая масса, – картина напоминала огромный котелок, набитый живыми червями для наживки. Са­мые сильные поднимались на плечи менее энергичных, не боясь причинить им боль, и прыгали по лысым голо­вам соплеменников. Вязкое варево зеленовато-серых тел то приближалось к граниту, то откатывалось назад, будто в ожидании приказа неведомого лидера.

– Батис! – закричал я. – Включайте детонаторы!

Но Кафф не слышал меня. Его нижняя губа отвисла, словно ее оттянула тяжелая серьга. Он сжимал винтовку руками, но никуда не целился.

– Батис, Батис, Батис! – Я стал трясти его за плечи. Кафф беспомощно опустил свой ремингтон. Он смотрел на меня, не узнавая, и шептал:

– Кто вы такой? Где мы, где мы, где?

Это произвело на меня ужасное впечатление, особен­но потому, что эти слова произносил человек, столь уве­ренный в своих убеждениях. Я не мог на него рассчиты­вать. Но времени на оказание ему помощи у меня не оставалось. Я только велел ему пригнуться, положив руку на его затылок. Батис медленно рассматривал свою грудь и руки, не ведая надвигавшегося кошмара. В неко­тором смысле я ему позавидовал.

Три детонатора стояли наготове. Сначала я решил взорвать шашки у самого края гранитной скалы. Рычаг опустился до упора. В течение секунды мы с Батисом, потерявшим всякий контроль над собой, смотрели друг на друга, как два последних идиота: детонатор не срабо­тал. Но вдруг громовой разрыв заставил нас лечь на пол за баррикадой, закрыв голову руками. Языки пламени взвивались вверх, словно из кратера вулкана, картечь и осколки гранита вонзались в мешки и в стены, сгиба­ли прутья балкона, словно они были из тонкой проволо­ки. Все вокруг содрогалось. У меня создалось впечатле­ние, что маяк накренился, как Пизанская башня. Когда я открыл глаза, слой пепла и пыли покрывал нас с ног до головы. Внутри маяка плавало матовое облако, частич­ки сажи кружились невысоко над полом. Где-то в глуби­не угадывалась фигура животины. Она визжала от страха.

Я приподнялся на локтях над баррикадой. Сотни чу­довищ разорвало на части. Трупы валялись повсюду, агонизирующие существа ползали среди мертвых со­братьев. Я поморгал, стер пепел со щек и лба и крикнул:

– Батис, помогите мне!

Чудища, которым удалось выжить, не обращая вни­мания на мертвецов, с воем бросились к открытой две­ри. Батис, едва придя в себя или окончательно спятив, принялся стрелять в толпу. Я тоже. После каждого вы­стрела я дергал затвор, и гильза выскакивала. Моя вин­товка не уступала в скорости пулемету. Промазать было невозможно. Чудища погибали, падая на землю, и об их тела спотыкались следующие ряды.

– Не прекращайте стрелять, – зарычал я, откладывая винтовку. – Не давайте им приближаться к двери.

Я хотел взорвать вторую линию шашек, но в сумато­хе перепутал детонаторы: вместо второй взорвались за­ряды третьей линии, расположенной дальше всего от нас. Половина леса взлетела на воздух.

Черно– пурпурный гриб взрыва поднялся вверх на двад­цать пять или пятьдесят метров. Несмотря на слой снега, деревья вспыхивали, как спички; многие из них взлетали в небо, вращаясь вокруг оси, и падали недалеко на нас. Ку­ски мяса летали, как снаряды из пушки, и застревали на ко­льях балкона. Одна голова разбилась вдребезги о загражде­ние, как раз в тот момент, когда нас накрыла взрывная волна. Она смела меня и большую часть мешков с силой тропического урагана. Я очутился в комнате и полз на лок­тях в облаке черного удушливого дыма. Пол был покрыт песком, искры скакали в разные стороны. Где-то там, сна­ружи, динамитные шашки взрывались то синхронно, то поочередно. Изо рта у меня пахло серой. Я закашлялся, по­том стал отплевываться и в этот момент увидел животину, беззащитно забившуюся в угол комнаты. В течение секун­ды мы смотрели друг на друга. В наших взглядах сквозило недоумение. Она ничего не понимала. Я – тоже. Что про­изошло? И где был Батис? Может, упал с маяка, как мат­рос – за борт корабля? Да, конечно, он приложил к этому руку. Я догадался, что в последние дни, пока я проверял со­хранность зарядов и добавлял картечи, Кафф не выдержал искушения и по собственной инициативе поставил допол­нительные шашки. Мы договаривались сохранить часть взрывчатки на всякий случай. Но я был уверен, что Батис тайком заложил весь динамит, которым мы располагали. Если при взрывах первой и третьей линий мы едва не по­гибли, что же будет, когда взорвется вторая, равная по мо­щи первой и третьей, взятым вместе?

– Батис!

Он стоял на балконе, грязный, но невредимый. Ту­ман, подобный лондонскому, придавал его фигуре фан­тастические очертания. Он выкрикивал угрозы в адрес чудищ, ощущая себя Голиафом, словно в него вселился дух валькирий; его действия были недоступны человеческому разуму. Большая часть волос на его голове об­горела, от них шел дым. Батис стрелял из ремингтона направо и налево с одной руки, словно это был писто­лет; другой рукой со сжатым кулаком он делал угрожаю­щие жесты. Невероятным образом одно чудовище суме­ло пробраться между кольями и полуразрушенной решеткой балкона. Кафф раздробил ему череп прикла­дом, точно это был арбуз, – один удар, пять, шесть, семь, – и пинком сбросил труп вниз. После этого его внимание привлек последний детонатор.

– Батис, ради всего на свете, не делайте этого, не де­лайте! – закричал я, падая на колени и хватая его за по­яс. – Мы взлетим на воздух!

В течение нескольких секунд он смотрел на меня со снисходительностью феодала. Потом:

– Уйдите с дороги!

И толкнул меня на мешки с песком.

У наших ног чудовища жарились в огненной западне. Они искали путь к морю, но встречали только языки пламени. Многие из них метались, объятые огнем, еще живые. Пожары пылали на большей части острова. Ночь, охваченные ужасом чудища и алые всполохи создавали вместе невероятную картину жуткого театра ки­тайских теней. Две трети гранитной скалы исчезли. До нашего балкона доносились крики палаты буйно-помешанных. Батис дернул за рычаг.

Мне показалось, что остров раскалывается на части, как торпедированный корабль. С севера на юг вырос ог­ромный сияющий купол. Наш маяк казался до смешно­го ничтожным по сравнению с этим явлением, слабее свечи под порывами бури. Волна обломков и черной земли поднялась до горизонта, насколько хватало взгля­да. Крики чудовищ и наши вопли слились воедино. И вдруг все утихло. Глухота. Вокруг стало неестественно тихо, но я видел, что губы Батиса двигались. Я видел, как растерзанные тела взлетали на невероятную высоту. Я видел взрыв, который казался живым существом, вы­званным Каффом из иного мира. Батис был совершенно равнодушен к этой апокалипсической картине; он хло­пал в ладоши, танцевал и посылал врагам проклятия, словно опьяненный колдовским зельем. Последняя вол­на от взрыва засыпала балкон градом шлака, который покрыл нас, точно остывшая магма. Все это в целом на­поминало одну из множества сцен конца мира.

Последующие события большого значения не имели. Мы с Каффом сели в разных углах комнаты. Мы избегали друг друга, словно чувствовали себя запачканными какой-то грязью. И если нами была одержана победа, никто из нас не хотел произнести это слово, никто не спешил отпраздновать результаты кровавой бойни. Спустя два часа я услышал тоненький свисток далекого паровоза: постепенно мои уши открывали дверь в мир звуков; уже к рассвету слух полностью восстановился.

Мы приготовились выполнить самую мрачную мис­сию. Заткнув носы шарфами и платками, мы вышли на­ружу. Картина была ужасающей. Языки пламени оста­вили на стенах маяка черные следы. Град картечи избороздил стены, и они напоминали лицо человека, который перенес страшную оспу. Из мешков на балконе, продырявленных в разных местах, на землю струился песок, словно отмеряя последние минуты этой ночи.

Там, где взорвался последний заряд, образовался ги­гантский кратер. Что же касается чудищ, то их тела ва­лялись на земле повсюду, словно карающий ангел на­стиг их войско. Число трупов не поддавалось счету. Их было множество. В море тоже плавали тела: исковеркан­ные, обугленные. Трупы корчились, словно страшные куклы, растопырив пальцы и раскрыв рты. Никогда не забуду этот запах жареного мяса; он был невероятно по­хож на вонь кипящего уксуса. От некоторых тел оста­лись одни скелеты; обгоревшие ребра торчали вверх, как черные решетки. Некоторые тела еще шевелились. В том, что мы добивали их, следует видеть скорее акт милосердия, чем выражение иных чувств. Мы шагали среди мертвецов, и, когда замечали какое-нибудь движе­ние, я вонзал умирающему в затылок свой длинный нож, или Батис – свой гарпун.

Одно из чудищ потеряло ногу до самого бедра и вто­рую от колена. От туловища шел белый пар; раненый пытался ползти, подтягиваясь на локтях. Вместо того чтобы его добить, Батис встал на пути. Чудовище увиде­ло сапоги и судорожно поменяло направление. Кафф постоянно оказывался между ним и берегом, но чудовище не сдавалось: с упрямством вола и скоростью улитки оно двигалось в поисках выхода к морю.

– Убейте же его, черт возьми! – закричал я, срывая с лица платок. Но он поразвлекался еще и только потом пронзил ему шею своим гарпуном.

Не знаю, сколько времени мы сбрасывали трупы в море. Работы еще оставалось много, когда я вдруг за­метил животину на балконе. Она сидела, подогнув коле­ни, и держалась за перила, словно ее приковали цепями.

– Господи! – воскликнул я. – Господи, посмотрите на нее.

– Она воет? – удивился Батис.

– Господи, она же плачет.


предыдущая глава | В пьянящей тишине | cледующая глава