home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 5

ЧТО ЭТО БЫЛО

На следующий день, когда принца понесли в паланкине в город, где он собирался вновь исцелять больных, он дал герцогу Вассанту, сопровождавшему его на этот раз, строгий наказ: после каждого исцеления выносить его на солнце. Выслушав распоряжение принца, герцог отвесил низкий поклон, продемонстрировав при этом, невзирая на свою тучность, завидное изящество. Тот, кто никогда не видел, как Вассант орудует кинжалом, мог бы и изумиться его грациозности. Итак, герцог поклонился принцу и никаких вопросов задавать не стал.

А вот это принца встревожило. Он привык к тому, что герцог Вассант и сэр Джон Слитгиз-зард, если им что-то непонятно, просят объяснений. В данном случае распоряжение прозвучало довольно бестолковое, но герцог промолчал, хотя и избавил тем самым принца от необходимости как-то истолковывать его смысл.

— У тебя нет вопросов или каких-либо соображений по этому поводу? — поинтересовался Аматус.

— Ваше высочество, я же знаю, что вы многие часы провели в королевской библиотеке, а стало быть, у вашей просьбы есть веские основания. И мне кажется, что это вполне резонно. Раз из-за болезни люди чувствуют холод внутри и бледнеют, стало быть, солнце, от которого кожа становится смуглее и которое согревает тело, может помочь поскорее выгнать чужую хворь из вас. Но главное, почему я не стал докучать вам вопросами, так это потому, что в тоне, каким вы давали мне этот приказ, прозвучал испуг — вы словно боялись того, что с вами из-за этого может случиться.

Принц Аматус собрался было возразить, но вдруг, только теперь, ощутил тоскливую тяжесть под ложечкой, заметил, что дышит тяжко и неровно, что лицо его сведено отвратительной ухмылкой, точнее — полуухмылкой, ведь второй половины лица у принца не было. Он не понимал, почему не заметил этого раньше, а почему с ним такое творилось, не знал.

Когда он вновь заговорил, голос его прозвучал негромко и смущенно:

— Конечно, ты прав. Есть нечто, что я страшусь узнать и боюсь делать. Но я сам не знаю, что это такое. Вероятно, пришла пора заглянуть в книгу «Всякие пакости, о которых лучше не знать вовсе». Может быть, объяснение попало туда по ошибке. Так бывает. Но сначала надо разделаться с чумой. Эпидемия уже на полпути к реке. Будем надеяться, что как только мы изгоним болезнь из города, она уйдет насовсем. Хотелось бы в это верить, но не знаю, насколько это вероятно. Из замка я выеду верхом, но паланкин захватить нужно непременно.

В этот день первой больной оказалась маленькая девочка — совсем малышка, которую еще ни разу не стригли и у которой еще не выпадали молочные зубки. Она была бледна. Как мел. Когда Аматус прикоснулся к ней, он испытал шок жуткой силы — сильнее, чем когда-либо раньше. Он успел это понять и тут же рухнул на носилки. Его вынесли на солнце, и в полубреду он слышал, как герцог Вассант объясняет гвардейцам, что теперь так нужно будет поступать после каждого очередного исцеления, а кому-то из горожан герцог сказал, что волноваться не нужно и что принц побывает у всех больных, как и раньше.

Солнце подействовало на Аматуса именно так, как он ожидал, и даже более того: стоило солнечным лучам коснуться его, как что-то мерзкое и холодное, похожее на сточную воду, вырывалось из него и таяло, исчезало без следа. Довольно скоро стало ясно, что дело пойдет быстрее, если принца как можно скорее выносить на солнце, и тогда, оправившись от шока, он мог идти к следующему дому пешком.

— Я и прежде всегда чувствовал внутри себя остатки болезни, — объяснил принц герцогу Вассанту, когда они возвращались в замок. — Но солнце изгоняет из меня хворь мгновенно, и хотя поначалу ощущение такое, словно я в следующий миг умру, миг проходит, и я не могу поверить, что мне было так худо, — все как рукой снимает.

— Жаль, что сейчас зима, ваше высочество. Солнце светит далеко не всегда. А вы правда себя хорошо чувствуете?

— Лучше, чем когда-либо с тех пор, как не стало Голиаса. — Принц полной грудью вдохнул морозный чистый воздух, сладкий, словно вино из одуванчиков, и прозрачный, как весенний ручеек, и оглянулся по сторонам. Они ехали по улицам, огибающим небогатые дома. Детишки в грязной, но не рваной одежде возились в лужах и ручьях, стекавших с начавших таять снеговых шапок на крышах. Отовсюду доносились ароматы стряпни.

— А все-таки славное место — наше Королевство, — сказал принц.

— А вы разве в этом когда-нибудь сомневались, ваше высочество?

Аматус внимательно посмотрел на герцога единственным глазом. Герцог этот взгляд принца запомнил надолго и впоследствии рассказал о нем Седрику. Но когда Седрик писал «Хроники», он никак не мог припомнить, что именно сказал ему герцог. Поскольку у самого принца спрашивать, как же он тогда посмотрел на герцога, было бы неловко, факт так и остался невыясненным. Аматус помнил лишь, что надолго задумался над вопросом герцога — наверное, это и увидел Вассант в его взгляде.

А сказал тогда Аматус вот что:

— Вассант, ты предан королю и отечеству душой и телом, и сердце твое так чисто, что ты не в силах даже представить, как же такая чудесная страна может быть насквозь пропитана мерзостью и отравой. Но мне предстоит править этой страной, и потому я обязан задумываться о подобных вещах. Радуйся тому, что тебе не нужно отвечать на такие вопросы.

А потом принц снова умолк и задумчиво уставился на герцога. Было видно, что серьезность ответа поразила не только герцога, но и самого принца. Но вскоре Аматус весело рассмеялся и запел старинную песню — веселую балладу о том, как один галантный лесничий переходил в тумане через мост и заблудился, а потом наткнулся на что-то и решил, что перед ним — страшный великан. Лесничий выхватил свой топор и принялся сражаться с чудовищем на узеньком мостике. А потом, когда туман рассеялся, оказалось, что он вовсе не на мостике, а на широкой проселочной дороге и никакой перед ним не великан, а ветряная мельница, да и сам он вовсе не лесничий, а приснился во сне бабочке, которая хотела, да не сумела привидеться себе во сне китайским философом.

Песня была так весела и зажигательна, что ее туг же подхватил Вассант, а вскоре ее уже хором распевали все гвардейцы. Правда, пели они ее на манер боевого марша, как привыкли воины, которые готовы разразиться бравой песней после любого приказа офицера.

А когда песня была допета до конца, герцог не мог прогнать с лица добродушной улыбки, и все мрачные утренние мысли развеялись.

— Каллиопа обожает эту песенку, — заметил герцог. — Жаль, что ее с нами не было.

Принц Аматус нахмурился.

— Послушай, ведь мы ее не видели с тех самых пор, как нагрянула чума. Я написал ей письмо, попросил у нее прощения, но она мне не ответила. Это не похоже на Каллиопу. Нужно будет непременно сегодня же навестить ее и убедиться, что с ней ничего не случилось.

— А чего тянуть? — пожал плечами герцог. — Можно прямо сейчас к ней заглянуть. Если вы не против, я мог бы вас сопровождать, но если вы хотите встретиться с ней наедине…

— Вассант, а что это ты покраснел?

Герцог опустил глаза, уставился на мостовую, по которой весело цокали копыта их коней, и смущенно ответил:

— Ваше высочество, я только хотел помочь, чтобы вам не пришлось смущаться… Прощу прощения. Я ничего такого не хотел сказать.

Аматус расхохотался — весело, непринужденно да так заразительно, что из окон выглянули женщины, а мастеровые оторвались от работы. Принц этого не заметил, но его радостный смех согрел сердца горожан, и вскоре по городу разнеслась весть о том, что очень скоро принц отыщет средство от эпидемии и еще до начала праздника проводов зимы в Королевство вернутся добрые старые времена.

— Герцог Вассант, — отсмеявшись, проговорил Аматус, — за что я тебя люблю, так это за то, что твое преданное королю и отечеству сердце не в ладах с твоим грубым языком. Да, мы немедленно отправимся к Каллиопе. Отправь кого-нибудь в замок, пусть там знают, где мы, и не волнуются, а мы сейчас же поскачем прямо к ее дому.

А еще через несколько мгновений они уже привязывали своих коней на небольшой, залитой солнцем площади, где стоял дом Каллиопы.

Принц Аматус нетерпеливо постучал в дверь. Оказалось, что он ужасно скучал по Каллиопе, сам не зная, по кому так скучает, и даже не понимая, как сильно ему не хватает ее. Словом, нетерпение принца не знало границ. Вероятно, Каллиопа до сих пор сердилась на Аматуса, но теперь у него хотя бы имелось оправдание своему долгому отсутствию, и он знал, что и прощения попросить на этот раз сумеет более искренне.

Мириться с Каллиопой всегда было приятно. Она умела дуться достаточно долго для того, чтобы потом примирение оказалось радостным, но все же не так долго, чтобы кто-то подумал, что ей прямо-таки очень нравится так долго обижаться.

Принц постучал снова. Они с герцогом уже довольно долго стояли на мокром крыльце под ярким солнцем, которое, казалось, стремится заглянуть в каждую выбоинку между булыжниками мостовой.

Дверь едва заметно приоткрылась, в щелочку кто-то выглянул, и Аматус понял единственное: за дверью стояла не Каллиопа.

— Моей госпожи Каллиопы нет дома. Вернее, она дома, но для вас ее нет, а вернее — ее нет ни для кого, — сообщил голос из-за двери, цитируя, по всей вероятности, слово в слово распоряжение хозяйки. И дверь захлопнулась.

— Похоже, она до сих пор злится на вас, — заключил герцог.

— Вполне вероятно, — вздохнул Аматус. — Я, правда, понимал, что она не станет со мной разговаривать до тех пор, пока я перед ней не извинюсь, но вот что она не станет со мной разговаривать даже после того, как я извинился, — этого я представить никак не мог. Что ж, остается предположить, что это всего лишь дурацкий каприз.

Герцог потрепал принца по плечу.

— Вот теперь я вижу, что вы вновь в добром здравии! — воскликнул он.


Примерно через полчаса, после ориентировки на местности (и некоторого замешательства вследствие того, что обнаружилось, что им обоим известно, где находится спальня Каллиопы, но выяснилось, что, невзирая на все попытки, ни тот ни другой там ни разу не бывали), Аматус не без любопытства уставился на замысловатую железную штуковину, которую сжимал в руке герцог Вассант.

— Это штырь, ваше высочество, — пояснил герцог. — Такими пользуются смелые пастухи, присматривающие за стадами горных леггорнов в скалистых областях моего герцогства. Чтобы вернуть в стадо заблудших леггорнов, им порой приходится взбираться на отвесные скалы. Нужно только воткнуть штырь в камень, потом перебросить через него веревку и взобраться по ней наверх. Думаю, таким путем мы запросто доберемся до крыши дома леди Каллиопы, а потом останется только спуститься по веревке до окна ее спальни.

— А ты этим штырем уже пользовался когда-нибудь? — поинтересовался принц.

— Случалось взобраться на пару-тройку пиков, да и вообще было времечко, когда чуть не каждый день доводилось прибегать к помощи этой штуки, — признался Вассант. — Ерунда, плевое дело.

На самом деле на «пару-тройку пиков» герцог совершил восхождение в раннем детстве, сидя в заплечном мешке у пастуха леггорнов, которому его препоручил папаша, а штырем по большей части пользовался в школе в качестве пресса для бумаг, но сейчас он не видел причин, зачем бы ему понапрасну волновать принца Аматуса. Герцог искренне полагал, что дело действительно, как он выразился, плевое.

К изумлению Аматуса и облегчению Вассанта, штырь бесшумно взлетел на крышу, зацепился, а веревка повисла совсем рядом с балконом Каллиопы. В доме было тихо, и если штырь и издал какой-то шум, услышать его могли только на чердаке. На миг Аматус задумался: то ли чердак необитаем, то ли вправду штырь приземлился там совершенно беззвучно.

Но тут друзья заспорили: герцог настаивал на том, что первым по веревке должен взбираться он, так как обязан удостовериться, что принцу не грозит никакая опасность (на самом деле гораздо сильнее Вассант хотел удостовериться в том, что со штырем и веревкой все в порядке, прежде чем этой конструкцией воспользуется наследник престола). Принц, считая себя героем сказки, а также понимая, что грозящая ему опасность зовется всего лишь Каллиопой, настаивал, что первым должен непременно лезть он. В конце концов, решив не унижать принца, герцог сдался.

Аматус полез вверх по веревке ловко, как обезьяна, если только вы в состоянии представить себе обезьяну с одной рукой и двумя ногами, одна из которых представляет собой ступню, существующую отдельно от тела. Скоро он уже перелез через перила балкона и махнул Вассанту рукой, дав знак следовать за ним.

Но стоило герцогу ухватиться за веревку, как штырь сорвался с крыши и упал на землю. Веревка легла к ногам герцога аккуратными кольцами, а штырь вонзился в центр круга. Дело в том, что герцог и понятия не имел о том, что для повторной попытки нужно было трижды перебросить веревку через штырь. И как только принц отпустил веревку, штырь послушно вернулся к хозяину.

Аматус про это знал еще меньше герцога и рассердился настолько же сильно, насколько герцог обалдел. Но поскольку принц решил не шуметь, он был вынужден выразить свой гнев исключительно бурной жестикуляцией. Но и это не возымело особого эффекта, так как герцог от смущения потупил взор и пантомимы принца не видел.

Адресовав затылку герцога еще несколько возмущенных жестов, Аматус понял, что ничего этим не добьется, и стал решать другую проблему: как проникнуть в спальню Каллиопы. Дверь в комнату с балкона была закрыта, но, судя по всему, не на замок — ибо какая нужда запираться на замок в комнате, находящейся на третьем этаже? Аматус разглядел всего лишь небольшую задвижку.

Лезвие его меча не было достаточно тонким для того, чтобы приподнять задвижку, но Аматус додумался проковырять в двери дырочку, затем просунул в нее острие кинжала. И им приподнял задвижку. Все время, пока он возился с задвижкой, он ждал, что Каллиопа вскрикнет или его заметит кто-нибудь из слуг, но все было тихо. Принц оглянулся, увидел, что Вассант смотрит на него, погрозил герцогу кулаком, убедился, что тот зарделся от стыда, и тут же устыдился сам. Он ведь знал, что скоро простит друга за оплошность.

Наконец Аматусу удалось проковырять в двери солидную дырку, он просунул в нее кинжал и поддел им задвижку. Распахнув дверь, он вошел в спальню Каллиопы.

Каллиопа лежала на кровати. Вид у нее был такой, что в первое мгновение принцу показалось, что она мертва. Он шагнул к постели. Пахнуло свежераскопанной могилой, но, на счастье, порыв ветерка шевельнул занавеси, и солнечный свет омыл лицо девушки. Она была необычайно бледна, и по тому, как она осунулась, принц понял, что она больна чумой с самого первого дня эпидемии. Он понял и то, почему Каллиопа не появлялась на людях. Она лежала здесь до тех пор, пока у нее не осталось сил позвать на помощь, а потом ей стало еще хуже. Принц мысленно выругал слуг Каллиопы.

Подойдя ближе, он увидел, что на бледных щеках девушки горят ярко-алые пятна. Губы синели, словно кровоподтеки, веки потемнели и сморщились, обтянутые кожей скулы заострились. Каллиопа всегда была стройна, а теперь стала — кожа да кости.

Принц сделал еще один шаг к постели девушки. Сердце его тяжелым молотом стучало в груди, и ему казалось, что, выглядя так жутко, Каллиопа вряд ли жива. Он чувствовал, что чума пронизывает ее насквозь.

Но принц отбросил опасения и сомнения и коснулся ладонью лба Каллиопы.

Всякий раз, когда принц исцелял больных прикосновением, ему становилось дурно — так, словно он напился настоя дрейксида, так, будто по руке его били чем-то тяжелым и ломали кости, так, словно рука великана вырывала у него внутренности. Но прежние ощущения не могли сравниться с теми, что он испытал на этот раз. Прежде он падал в обморок от боли и слабости, пропуская через свое тело чужую хворь, но сейчас боль, ударив в его руку, вылилась прямо в мозг и сердце с такой ужасающей силой, что даже обморок показался бы благодатью. Но, увы, принц не потерял сознания.

Рука Каллиопы взметнулась, и длинные когтистые пальцы впились в грудь принца. Казалось, это не пальцы, а обнаженные кости мертвой хваткой сжимали Аматуса. Кожа на руке Каллиопы отдавала трупной синевой.

Другая ее рука ухватила принца за запястье. И эта рука была синяя, а ногти на ней — длинные, грязные и зазубренные. Правой рукой Каллиопа пыталась отбросить руку принца со своего лба, а левой притягивала к себе его руку. Аматусу показалось, что он уже слышит хруст собственных костей. Он и представить себе не мог, чтобы кто-то, такой больной и слабый, мог иметь такую чудовищную силу, и не понимал, каков смысл яростного боя Каллиопы с самой собой.

А потом она начала драться и метаться и чуть было не сбила принца с ног, а потом ее глаза открылись и она испустила жуткий, душераздирающий вопль.

Глаза Каллиопы были холодны и безразличны и бездушны, как глаза гадюки. Тело ее билось в судорогах, изгибалось и выпрямлялось, вытягивалось и вновь изгибалось. В какой-то миг ее губы разжались, и стало видно, что ее передние зубы превратились в длинные грязные клыки. Изо рта у нее пахло червивым мясом, дыхание влажным жаром обжигало руку принца, но он, сопротивляясь изо всех сил, старался удержать руку на лбу. А она всеми силами пыталась оторвать руку Аматуса от своего лба и подтащить ее ко рту.

Заглянув в злобные, неподвижные глаза Каллиопы, Аматус в ужасе проговорил:

— Вампир. Ты вампир!

Здравый смысл подсказывал, что нужно вырваться, развернуться и бежать из этого дома со всех ног, к солнцу, а потом вернуться сюда с охапкой чеснока и осиновым колом. Но откуда-то принц знал, что Каллиопа еще не превратилась окончательно в бессмертную вампиршу, что еще есть надежда ее спасти, а потому он не вырывался. Из последних сил, какие только еще оставались в его теле, состоящем всего из одной половины, принц Аматус выпрямился, подхватил Каллиопу единственной рукой и поднял с постели. Ее ногти, длинные словно пальцы, с жуткой траурной бахромой, впились в его бедро, но принц по-прежнему не давал девушке укусить его за руку. Он быстро попятился назад.

А она так увлеклась попытками укусить его, что только тогда, когда принц был совсем рядом с балконной дверью, поняла, что к чему. Наконец она перестала тянуть руку принца к зубам, а вместо этого начала вырываться, но Аматус уже успел ухватить ее за волосы — за длинные мягкие огненные волосы, которыми он восхищался еще с тех пор, когда они вместе играли детьми. Теперь волосы Каллиопы стали жесткими, как лошадиная грива, и липкими, как набедренная повязка прокаженного. Принц тащил девушку к балкону, заливаясь слезами. Наконец ему удалось обхватить ее плечи рукой и закрыть лицо ладонью. Не обращая внимания на то, что острые клыки все еще пытаются впиться в его руку, принц шагнул на балкон левой ступней, и…

И мерзкая хворь огромными клочьями холодной слизи начала стекать по его руке в тело, а по телу перетекла, как ни странно, в левую ступню, а потом солнце испарило всю мерзость, вытекшую из них обочх. Принц почувствовал страшный спазм в животе, его грудь и все мышцы свело дикой конвульсией, глаза полыхнули жаром, но он терпел эти муки и не отрываясь смотрел в глаза Каллиопы.

И вдруг в них мелькнули искорки, в них словно на миг проснулась былая Каллиопа, и Аматус с надеждой устремил взор в глаза вампирши, не думая о том, что рискует стать таким, как она. С каждым мигом он чувствовал, что в этом страшном теле становится все больше и больше от Каллиопы.

Она перестала кусаться. С невероятным усилием она потянулась головой к его руке, подставила лоб для целительного касания. Теперь и ее стала покидать хворь, она вытекала из нее быстрым ручьем, невидимым для глаз, но принц это чувствовал, потому что болезнь Каллиопы уходила, пронзая его тело. Еще мгновение — и глаза девушки стали чистыми и ясными. Она еще была мертвенно бледна, но так, как бывают бледны от усталости, от изнеможения. Жуткие клыки стали обычными зубами, ушел и отвратительный запах. Принц присел, приподнял Каллиопу, чтобы вынести ее на свет солнца…

Но тут с треском распахнулась дверь из коридора в спальню, сорвалась с петель, упала на пол, и в комнату ворвались слуги Каллиопы, все вооруженные, все бледные и все до одного — вампиры.

Аматус широко распахнул створки двери, ведущей на балкон. Солнечный свет залил комнату, и слуги, злобно шипя, попятились. Держа Каллиопу, принц вынес ее на балкон. Дыхание ее оставалось холодным и частым, но то было дыхание выздоравливающей.

Принц не заметил, долго ли сражался с девушкой, борясь за ее жизнь, а зимние дни так коротки. Солнце вот-вот могло закатиться, а другого пути вниз у принца не было. Он ногой захлопнул двери балкона, опустил Каллиопу на пол и выхватил из ножен меч.

На шее у принца, на цепочке висел серебряный свисток — тот самый, что дал ему когда-то Кособокий. Принц вытащил его и подул в него — громко, как только мог. Увы, никто на его зов не ответил. Он знал: покуда солнце озаряет балкон, бояться нечего, но до заката оставался час с небольшим. Аматус посмотрел вниз, но не придумал, как бы он смог спуститься отсюда даже один. Он снова взглянул на Каллиопу. Увы, хотя она и оправилась немного и освободилась от проклятия, она все еще была слаба и хрупка. Как бы им ни пришлось выбираться из дома, ему все равно пришлось бы нести ее. Рука у принца была всего одна, и это значительно усложняло задачу.

Аматус тихо ходил по балкону, наклонялся через перила и все высматривал, не найдется ли способ спуститься, стараясь при этом как можно меньше шуметь. Оказавшись возле двери, он вдруг резко развернулся и рывком толкнул створки.

Почуяв живую плоть, вампиры сгрудились по ту сторону дверей. Но как только двери распахнулись, солнце, хоть и стояло уже низко над горизонтом, залило своими лучами комнату, ударило по вампирам. Послышался жуткий визг. Но только двое упали замертво. Остальные, визжа и постанывая, попятились прочь от света.

Аматус успел разглядеть, что некоторые из них, как и Каллиопа, еще далеки от бессмертия.

Аматус вновь захлопнул двери, наклонился к Каллиопе, а она потянулась к нему. Он нежно погладил ее волосы — они остались липкими, но уже стали мягче, — отбросил с лица пряди.

— Ты очнулась? Что я могу сделать для тебя?

— Можете одолжить мне ваш плащ. Вы меня выволокли сюда в ночной сорочке, ваше высочество, и хотя вам искренне благодарна, я замерзла. Как ваша рука?

— Не так хорошо, как хотелось бы. У тебя клыки острые, — усмехнулся принц, снял плащ и укутал им Каллиопу. А она оторвала от своей сорочки полоску ткани и перевязала руку Аматуса, бережно и аккуратно.

— Тебе случалось этим раньше заниматься? — спросил принц.

— Раны перевязывать или быть вампиршей? Первому меня научила моя нянька. Она считала, что такие вещи должна уметь делать королевская дочь. — Она прижалась к Аматусу. — Холодно. Знаешь, я все помню, но как бы хотелось забыть.

Аматус быстро огляделся по сторонам. Почему-то вдруг он встревожился — как бы вдруг кто-то посторонний не услышал и не узнал об истинном происхождении Каллиопы.

Она задремала на его плече, но как только солнце закатилось, пошевелилась и проснулась. Принц снова подул в свисток, и на этот раз ему показалось, что он расслышал вдалеке шум и крики.

— Сказки так не заканчиваются, — решительно заявила Каллиопа.

— Так не заканчиваются происшествия, которым суждено стать сказками, — уточнил Аматус, — но поскольку наша сказка еще недосказана, на это надеяться вряд ли можно. В саду возле замка Спящей Красавицы в колючих кустах спали сто мертвых принцев. Думаю, многие из них были славными парнями.

Шум приближался. Тень уже легла на широкую площадь и подбиралась к дому Каллиопы. Еще немного, и она начнет ползти вверх по стене к балкону, а потом еще несколько мгновений, и их окутает тьма, а как только на небе появятся первые звезды, на балкон вырвутся вампиры.

Аматус крепко обнял Каллиопу.

— Похоже, они там оживились, — отметил он. — Голодные, наверное. Мне и в голову не приходило, что все это произошло из-за нападения вампиров — ведь в городе никто не умер. Видимо, как только я исцелял очередного больного, его дом приобретал частицу белой магии, и вампир не мог туда вернуться. Но как же могло так получиться, чтобы вампир никого не убил первым же укусом? — С опозданием он вспомнил о том, что Каллиопа ничего не забыла. — Послушай, ты сказала, что помнишь все. Значит, ты знаешь, кто это. Кто же?

Каллиопа вздохнула и прижалась к Аматусу.

— Принц Аматус, ваше высочество… если нам суждено здесь погибнуть, ответ принесет вам огромную боль, но что толку? Если мы останемся в живых — тогда у нас появится время. Единственное я скажу вам: настоящий вампир в городе один, и как это ни странно, ему ненавистна собственная суть. Поэтому он не желает никому своей судьбы и каждую ночь питается кровью такого числа людей, какое вам под силу исцелить. Если бы вас сюда позвали в первый же день, ни я, ни мои слуги не пострадали бы, но к тому времени, когда все мы поняли, что произошло, уже было слишком поздно. Вы должны понять, что…

Внутри дома послышались грохот, звон стали, падало что-то тяжелое, катилось по лестнице, затем все стихло, кроме ритмичного глухого стука, который становился все громче и громче и в конце концов сменился грохотом и воплями.

— Хотелось бы мне, чтобы к нам пробился Вассант. Наверное, Седрик его сурово накажет, — вздохнул Аматус, — но ведь он ни в чем не виноват.

Он сам не особенно в это верил, просто ему не хотелось погибнуть, затаив обиду на друга.

Тень уже карабкалась по стене вверх, к балкону. Принц вытащил все три мушкета, взвел курки и аккуратно разложил оружие рядом с собой.

— Я слышал, будто бы, выстрелив в вампира, его только продырявить можно и на какое-то время сдержать. Но может быть, мне повезет и я уложу тех, что еще не стали бессмертными. Тогда они не встанут до следующего заката, а я выиграю хоть немного времени. Кроме того, порог этой двери освящен белой магией, и это тоже может их задержать и даже причинить им зло.

Но все равно, боюсь, придется поработать мечом. Двери широкие, через них спокойно могут ворваться на балкон сразу трое вампиров. Ждать осталось недолго.

— Ваше высочество, — спросила Каллиопа, — можно мне взять один мушкет?

— Возьми, если хочешь. Тогда я смогу поработать мечом.

Она покачала головой:

— Нет, ваше высочество. Я не могу выбирать за вас, но могу сама сделать выбор. Я была вампиршей и еще могу стать ею вновь. Еще один укус настоящего вампира нынче ночью — и мне конец. Тогда я сама начну собирать жертвы в городе. Но я не хочу превратиться в вампиршу. Мушкет для меня, если вы погибнете.

Аматус посмотрел девушке в глаза — удивительные глаза цвета серой морской волны, но не увидел там ничего, кроме отваги и решимости.

— Я верю, что ты права, — сказал он. — Бери же мушкет, и если случится так, как ты сказала, воспользуйся им. Я постараюсь поступить так же.

Тень уже добралась до балкона и на глазах у Аматуса и Каллиопы поднималась все выше. Солнце еще светило, но не грело. Принц пожалел о том, что его плащ недостаточно широк и тепл для Каллиопы. Девушку знобило.

— Теперь скоро, — прошептал он.

— Спасибо за то, что ты спас меня.

— Но я не…

— Ты спас меня от самого страшного.

Стук, грохот и жуткие вопли слышались уже совсем рядом… а потом раздались чьи-то сердитые выкрики за дверью. Аматус положил меч поближе — так, чтобы схватить его, когда разрядит мушкет, и, взяв мушкет, прицелился из него в то место, где, по его соображениям, могла находиться грудь человека, который бы первым оказался на балконе.

И как только погасли последние лучи заходящего солнца, дверь с шумом распахнулась.

В дверях стоял герцог Вассант, окровавленный, с ног до головы усыпанный штукатуркой, но при этом улыбающийся от уха до уха, большой и добрый, как сама жизнь.

— Заклинаю вас всеми богами на свете, ваше высочество, не стреляйте, а не то про нас с вами до скончания веков будут сочинять баллады!

Аматус осторожно поднял мушкет дулом вверх и прикрыл спусковой крючок предохранителем.

— Вассант… так, стало быть, весь этот грохот…

— Был произведен мной и моими людьми. Ну и конечно же, Кособокий понял, что вы в опасности, и подключился к нам, а с ним явился старина Слитгиз-зард. Сэр Джон только загнал последнюю полудюжину этих тварей на чердак, ваше высочество. Мы захватили как можно больше живых и повсюду распахнули окна настежь, чтобы бессмертные вампиры подохли, а остальные отступили. Некоторые нуждаются в исцелении, но с этим лучше подождать до утра, когда взойдет солнце, чтобы вы смогли отдыхать и приходить в себя после исцелений.

— Ты славно потрудился, — облегченно вздохнул Аматус. — Пожалуй, я прощаю тебя за неприятность со штырем.

Герцог побагровел от стыда, румянец проступил сквозь его густую черную бороду. В конце концов и он, и принц громко расхохотались.

Но тут герцог опомнился и сказал:

— Вы тут небось перемерзли. Наверняка в этом доме уже много дней не разводили огня. Сейчас распоряжусь. Добро пожаловать домой, леди Каллиопа, и прошу прощения за тот беспорядок, что мы у вас устроили.

— Вы будете прощены за все, милейший герцог, если придумаете, как бы даме принять горячую ванну, — улыбнулась Каллиопа, — Надеюсь, среди моих слуг…

— Некоторые мертвы, сударыня, но таких немного, я нижайше прошу у вас прощения, но поймите, времени у нас было мало…

Каллиопа милостиво кивнула, и герцог умолк.

— Я не стану с вами спорить и укорять вас, мой добрый старый друг. Я только хочу попросить вас о том, чтобы те, что остались в живых из моих слуг, не слишком страдали до утра. Ведь вы их наверное, связали? А утром наш принц сумеет исцелить их. Но как вы, наверное, догадались, этот дом вампир каждую ночь посещает в первую очередь, и он будет здесь через пару часов. Поэтому вам надо приготовиться к встрече с ним. А я до этого времени хотела бы принять ванну и перекусить.

Каллиопа прошла мимо герцога Вассанта в дом с изяществом и достоинством, которого трудно было ожидать от молодой женщины в разорванной ночной сорочке и полуплаще с чужого плеча. Аматус последовал за ней, и вскоре все собрались у камина в парадной столовой Каллиопы. Явился запыхавшийся повар герцога Вассанта — талантливейший кулинар, искусству которого, как поговаривали, герцог и обязан особенностями своей фигуры. Он прихватил с собой в спешке собранные съестные припасы и быстро приготовил на редкость вкусные блюда. Еда была готова к тому мгновению, как Каллиопа вымылась и спешно переоделась.

С ней произошли разительные перемены. Она, правда, осталась бледна, но, видимо, так сильно терла себя губкой, что кожа хоть немного, но порозовела. Зубы девушки побелели, а когда аматус поцеловал ее в щеку, он почувствовал, как свежо ее дыхание. От чисто вымытых волос Каллиопы, пусть и не таких пышных, как прежде, пахло цветами.

Довольно долго друзья ничего делали — только ели да облегченно вздыхали. Очистив от нечисти чердак, к ним присоединился сэр Джон, а за ним и Кособокий. Кособокий, правда, ел мало, но все же сел за стол и отведал немного супа, хлеба и вина. Такого славного вечера давно не выдавалось.

Аматус решил не переедать. Он помнил о том, что ночью еще предстоит тяжелая работа, а ведь Каллиопа предупредила его о том, что разоблачение вампира принесет ему горе. Принц переводил взгляд с одного своего друга на другого, и ему нестерпимо хотелось броситься к кому-нибудь из них на грудь, заплакать и попросить утешения. Но вновь и вновь он мысленно возвращался на балкон, куда, как сказала Каллиопа, каждую ночь прилетает вампир.

— Не тревожьтесь понапрасну, ваше величество, — проговорил сидевший рядом с принцем сэр Джон. — Я на свой страх и риск тут послал кое за чем, и раз уж вы ничего не едите, так хоть развлеките нас.

И он подал Аматусу футляр с девятиструнной лютней. Принц открыл футляр, вынул лютню, настроил ее, отметил, что инструмент звучит превосходно, и рассеянно взял несколько аккордов.

— До прилета вампира еще есть немного времени, — улыбнулась Каллиопа. — Если можно попросить…

— Да?

— Не сыграете ли «Пенна Пайк»?

В камине вдруг громко затрещали дрова, ярче полыхнуло пламя, колыхнулись язычки горящих свечей, будто по комнате пронесся порыв ветра. Все присутствующие — похоже, даже Кособокий — затаили дыхание.

«Они волнуются, — понял Аматус. — Хотят узнать, миновала ли моя тоска по Голиасу. Они тоже его очень любили, но не хотят, чтобы я оплакивал его вечно. Более того — сейчас самое время спеть эту песню».

Принц не забыл о том, какова сила старинных баллад, и знал, что теперь песня заканчивается иначе — рассказом о его деяниях, о путешествии в царство гоблинов, о спасении Сильвии и о смерти Голиаса. Принцу такое окончание баллады не очень нравилось, потому что теперь в ней не пелось о других Спутниках, о Каллиопе и сэре Джоне. «Что ж, — решил Аматус, — попробую сымпровизировать куплет-другой, ведь раньше у меня это ловко получалось».

Он ударил по струнам, и лютня словно ожила под его рукой. Он запел и сам не понял, почему — таковы уж они, эти старые песни, — «Пенна Пайк» вдруг захватила его. Он прибавил к балладе недостающие куплеты, изменил по ходу действия кое-что, что ему всегда не нравилось в словах, и остался очень доволен новой версией.

А пока он пел, ему вдруг показалось, что рядом с ним стоит Голиас, а еще ему припомнилось, что как-то раз, когда он был маленьким, он страшно разозлился и стал кричать, что так больше не может, что ничему никогда не выучится… а на следующий день ему пришлось тысячу раз переписать фразу «superabo ob conabor» — «я сумею победить, потому что постараюсь», каллиграфическим почерком на пергаменте, и только тогда придворный алхимик снова стал с ним разговаривать. Где-то в глубине души принца открылась дверца, и рана зарубцевалась, и прозвучала верная нота. А когда он допел балладу до конца, он увидел, что у всех его друзей на глазах слезы.

— Про меня вы уж там слишком наговорили, ваше высочество, — проворчал сэр Джон Слитгиз-зард.

— И про меня, ваше высочество, — сказала Каллиопа. — Можно считать, я в том путешествии была всего лишь пассажиркой.

Герцог Вассант глубоко вздохнул и изрек:

— Надеюсь, нынче вечером я маленько расквитался за свое отсутствие, но знаю: я всегда буду жалеть, что не пошел с вами.

Аматус едва заметно кивнул — так, как учил его Голиас, ибо «если ты совершил добро, оно заслуживает похвалы, даже если тебе самому кажется, что ты этого недостоин».

Он спел еще несколько песен, и пел неплохо, но без того чудесного вдохновения, с которым пел «Пенна Пайк». Но что тут поделаешь? Чудо являлось тогда, когда само того хотело.

Но сейчас принц был среди друзей, вне опасности, в тепле, и знал, что с чумой скоро будет покончено. Аматус бесконечно жалел тех людей, что погибли и могли стать вампирами, но радовался тому, что главный вампир — не Голиас. Этого он бы просто не вынес.


Глава 4 ПРО ТО, О ЧЕМ НЕ СТОИЛО ГОВОРИТЬ, ПРО ТО, О ЧЕМ ПОЗАБЫЛИ, А ТАКЖЕ ПРО КОЕ-КАКИЕ ЗАГАДКИ | Вино богов | Глава 6 РАННЯЯ РОСА