home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement




2

С последней перекладины лестницы я спрыгнул на землю и сразу же отбежал в сторону, за кусты. Отсюда была видна почти вся улица — пустая — и старый двухэтажный дом — с заколоченными окнами и дверьми.

Чувствуя неприятное жжение в ладонях, я потер руки. На них от лазанья по бесчисленным лестницам уже появились ссадины.

Я закрыл висящую на поясе сумку и быстро пошел в сторону порта.

Стояла тишина, слишком глубокая для этого времени дня. Я миновал несколько кварталов, по дороге дважды избегая встречи с патрулями, и на границе портового района услышал шум впереди. Я сначала остановился, а затем побежал зигзагами, от дома к дому.

Перед «Облаком» возвышалась баррикада из перевернутых карет и телег. С десяток людей залегли спиной ко мне, обстреливая двери и окна борделя. В окнах мелькали головы оборонявшихся. Я присел, разглядывая все это, соображая, что происходит. Раздался короткий приказ, трое вскочили и бросились к «Облаку». Из окна второго этажа вылетел крутящийся предмет, с жужжанием пронесся между бегущими и по спирали вернулся обратно. Еще до того, как он скрылся в том же окне, один из бегущих с криком покатился по мостовой. Двое других метнулись обратно и прыгнули за баррикаду.

Все, кто там был, собрались в кружок. Донеслись неразборчивые голоса. Договорившись о чем-то, они совместными усилиями поставили одну карету на колеса и развернули к «Облаку».

Оборонявшиеся заметили эти маневры. Распахнулось сразу несколько окон, свист, дробный стук — с десяток стрел понеслось к баррикаде. Большая часть вонзилась в дерево, но один из нападавших упал.

Через приоткрытую дверцу кареты трое влезли внутрь, остальные встали позади и принялись толкать. Карета, постепенно набирая ход, покатилась к «Облаку».

Я увидел, что двое остались за баррикадой, причем один из них лежал.

От «Облака» опять полетели стрелы, но все вонзились в карету, не причинив вреда. Карета пересекла двор перед борделем. Откуда-то слева выскочила еще одна группа — на этот раз гоблины — и побежала наперерез карете.

А та уже с треском вломилась в широкие парадные двери «Облака». Въехав почти до половины, она остановилась, перегородив проход. Через боковые дверцы нападавшие полезли в бордель. Тут из окна на крышу кареты спрыгнул эльф, а гоблины как раз достигли проломленных дверей. Эльф, бешено вращая клинком, который в лучах солнца превратился в серебристый круг, спрыгнул на головы врагам.

Я перевел взгляд на тех двоих, что остались за баррикадой, вытащил из ножен сабли и, стараясь не шуметь, осторожно пошел вперед.

Когда шеи Хорька Твюджа коснулись с двух сторон лезвия сабель, он даже не пошевелился. Стоя спиной ко мне, закрывая того, кто лежал на земле, он спросил:

— Кто?

— Я держу их крест-накрест, как ножницы, — произнес я. — Большие ножницы, Хорек. Сделаешь что-нибудь не то, и я чикну твою шею.

— Джа… — сказал Хорек. — А мы тебя все утро ищем.

— Ладно, вот и встретились. Много у тебя оружия?

— Мне хватает.

— Бросай. Только осторожно двигай руками.

Он помедлил, затем начал вытаскивать ножи и дротики. Я стоял за его спиной с саблями наготове. Хорек, не наклоняясь, приподнял ногу и достал из сапога тонкий стилет. При этом он чуть качнулся.

— Э! — сказал Хорек. — Резанул, Джа…

Из-под его левого уха потекла тонкая красная струйка. Все-таки эти сабли были на удивление острыми — я же совсем не надавливал.

— Не отвлекайся по мелочам, Хорек. Все?

— Все.

— Точно? Подумай.

Он громко зачавкал табаком, поднял вторую ногу и достал еще один стилет. На мостовой рядом с нами уже образовалась горка из оружия.

— Все теперь, точняк. Больше у меня ничего нет.

Я ждал.

— Ну, сказал же — все!

— Ладно. — Я опустил сабли. — Давай-ка отойди…

Он сделал шаг в сторону и повернулся, но я на него уже не глядел — передо мной лежал Пен Галат. Голова воровского старшины была перемотана, торчащие из-под повязки седые волосы слиплись от крови. На лбу темнела корка засохшей крови, губы плотно сжаты, а лицо серое.

— Я так понимаю, подставил ты нас, — произнес Хорек.

Я перевел взгляд на него — он жевал табак, лицо его было, как всегда, спокойно — и опять взглянул на Пена.

— Жив?

— Жив-то жив, но…

Глаза Пена моргнули, рот приоткрылся.

— Тайник… — прошептал Галат. — В том поместье… пустой. Фиалы нет.

Я кивнул.

— Но в поместье был лиловый бородавочник, да?

Галат закрыл глаза. Все это время из «Облака» доносились крики и шум, а теперь они начали стихать.

— Как дело было, Хорек? Все рассказывай, подробно.

Он кивнул на Галата:

— Наши старшие скумекали объединиться и скопом на поместье наскочить ночью. Найти тайник, взять фиалу, а после ужо порешать, как с нею быть. Ну, меня-то отрядили к Лапуте с деньгами за «Облако», так что я уже под конец разборки к поместью подгреб. Оказалось, там обретался бородавочник, что сейчас старшой в охране Большого Дома. А лиловый бородавочник, это ж… Его бьешь-бьешь, а что получается? Перья токо тупятся. А еще, когда по шишке попадешь, она лопается и тебе в мордень ядовитым дерьмом прыскает. Пятерым нашим рожи поразъедало так, что где глаза, где рот-нос, и не разобрать. И еще он Граму своим топором башку отсек. А Пиндоса вообще в лепешку стоптал. Ну, наши его, конечно, все же порезали. Бром в лобешник тесаком засадил. Ломанули стену — а тайник-то пустой. Что делать? Ты ж нас туда направил, Джа. Решили вернуться к Лапуте, ведь ты с ней дружен и последнее время в борделе отирался. Пришли, тебя нет… А у Брома, как Грама завалили, чердак-то… — хорек постучал себя кулаком по лбу, — … уехал. И он вдруг ни с того ни с сего психанул: мол, все это дело подстроено хозяином… — Хорек повел головой в сторону Пена. — Чтоб, значит, остальных порешить, а «Облако» чтоб ему одному досталось. Мы Брома еле успокоили, подступили к Лапуте с вопросами, а тут эльфы налетели. Я-то теперь понял, они тоже тебя искали, но Бром окончательно свихнулся. Решил, что еще и Самурай хочет под себя бордель взять. Мол, Пен, ты и Самурай втроем сговорились…

— Постой! — перебил я. — Лапута что, еще не уехала?

— Не-е… — протянул Хорек. — Там она, затихарилась где-то.

— Утаскивай хозяина отсюда, — посоветовал я, поворачиваясь к «Облаку». — Может, он еще выживет. А про это дело забудь, Хорек, тут уже все кончено.

В борделе царила тишина — все, кто был здесь, или погибли, или сбежали через окна и задние двери. Я шел, ощущая нарастающую внутреннюю дрожь, повторяя про себя: «Остался один… один…»

Большой зал — пустой, разбросанные пуфики, перевернутая софа, осколки посуды. Трупы. Кухня — пустая, битая посуда, сломанные столы, раздавленные объедки на полу. Трупы. Я взбежал на второй этаж, громко позвал Лапуту и, не дождавшись ответа, вернулся вниз. Спрыгивая с последней ступени, я вытянул перед собой руку с растопыренными пальцами.

Они мелко дрожали. Все тело было напряжено, и в ушах тонко звенело.

Из-под лестницы донеслись стук и тихое поскрипывание. Я метнулся туда.

Из неприметной низкой двери кладовой торчал зад Лапуты. Она выпрямилась, закинула на плечо объемистую котомку, повернулась и увидела меня.

— Джанки… — Мамаша шагнула вперед, приглядываясь к моему лицу. — Больше никого нет, все уроды свалили? Чего ты так раскраснелся?

— Второй, мамаша! — сказал я ей. — Второй готов!

Она прищурилась.

— Кто готов?

— Бородавочник Даб, начальник охраны Большого Дома. Воры прирезали его недавно в бывшем поместье Дэви.

— Это один их тех, кто тогда…

— Да, один из троих. Неклон умер, теперь и Даб. Осталось закончить дело. Ты как, мамаша? Где твои девки?

— Всех распустила. Денег дала на дорогу, после того как со мной за «Облако» рассчитались, и приказала убираться из города. Я уж тоже собралась уходить, да тут Пен и Бром со своими громилами ввалились. Хотели узнать, где ты. Бром, он совсем свихнулся. А после еще эльфы возникли с Самураем, тоже по твою душу. Ну, у них свалка началась, а я здесь спряталась…

— Где Большак?

Мамаша вздохнула:

— Его Самурай унес. В самом начале дал по башке, взвалил на плечо и унес, а своих оставил тут воевать.

Я шагнул назад и потер лоб, соображая:

— Наверно, в Большой Дом он его потащил?

— Может и так. — Лапута поудобнее перехватила котомку. — Что с тобой, Джанки? Ты ж обычно медленный, основательный, а сейчас такой… резкий стал. Нервный.

Я стукнул кулаком по стене, выскочил из-под лестницы и окинул взглядом зал.

— Коротышка твои планы знал? — догадалась Лапута, выходя следом.

— Он мало знал, но о многом догадывался. Я хотел ночью, но… Все, конец. Надо делать это прямо сейчас. У меня все готово, почти все. Лапута, ты уходишь? Куда?

— Погоди, не части. Значит, я сейчас в порт. Там меня поджидает один корабль, с капитаном которого я столковалась еще утром. Я тут, наверно, последняя осталась во всем порту. Народ скарб свой похватал и за город смылся или уплыл, у кого возможность была, от греха подальше. Ты что собираешься делать, Джанки?

Я хлопнул по сумке на поясе:

— Есть чем заняться. Мне в Большой Дом надо.

— Я так и думала. Слушай сюда. В Большом Доме последние месяцы непонятные дела творятся. Всю прислугу оттуда выгнали, осталась только стража на первом этаже. Никого внутрь не пускают, кроме Самурая, Даба и Неклона, но последние двое уже покойники. Говорят, Протектор чем-то болен. И еще говорят, он с корсарскими Капитанами спелся и плавает к ним на каком-то чудном корабле, который никто увидеть не может… Да ты меня слушаешь, Джа?

— Слушаю. Это что ж за невидимый корабль такой? Мамаша, а что сейчас в «Неблагом Дворе»? Он работает еще?

— Это игорный дом, что ли? Нет, закрыт с тех пор, как ты из города исчез. Одного владельца, Тремора, убили тогда, помнишь? Двое других не поделили что-то, один решил из-под Галата уйти, а тот, конечно, стал возражать… Короче, закрыт он. Как и Капище, похожая история.

— Так, хорошо… Мамаша, у меня последнее дело к тебе осталось. Мне сейчас нужны хороший кошачий жеребец, эплейский самострел, длинная крепкая веревка с крюком и факел. Без них — все пропало. И они мне нужны очень быстро, Лапута. Прямо сейчас.

Троллиха сморщила зеленый лоб, соображая, вручила мне свою котомку, развернулась на каблуках и полезла обратно в кладовую.

— Держи, — произнесла Лапута, протягивая свернутую веревку, конец которой был привязан к стреле с длинным древком и четырьмя наконечниками — один прямой, три изогнуты так, что острия их смотрят в обратную сторону. — И вот это… — Она отдала мне факел. — Никаких самострелов здесь нет, Джа, разве что у убитых посмотреть. — Она показала в зал.

— Я смотрел — эплейских там нет, только луки и арбалеты… Ладно, сойдет и лук.

Пока я говорил, мы выбрались из-под лестницы и попали в зал. Я поднял с пола оружие.

— А жеребец?

— Вот с жеребцом сложнее, — сказала Лапута. — Тебе это вправду очень срочно?

— Плазмоди, наверное, как раз забирает свою икру у лепреконов. Или даже уже забрал. Если они сказали ему то, что, как я надеюсь, должны были сказать… совсем мало времени осталось, Лапута.

Двери трактира перекрывала карета, мы выбрались наружу через окно. Было непривычно тихо; все, кто нападал на «Облако», исчезли, в порту почти никого не осталось.

— Да! — вдруг громко произнесла Лапута. — Точно, как это я сразу… А ну-ка пошли, Джа.

Там, где я разговаривал с Хорьком, теперь не было ни его, ни Пена Галата — наверное, Твюдж, представитель старой гвардии городских бандитов, хранил верность хозяину и не бросил его, а утащил куда-то в безопасное место. Лапута поволокла меня по улицам, на окраину порта, приговаривая:

— Быстрее давай. На корабле ждут, как бы они без меня не уплыли.

По дороге мы не встретили ни одного человека. Когда троллиха затащила меня в тупик на задворках порта, я понял, куда она шла. Слева был дом с наглухо закрытыми ставнями и узкой дверью.

— Горбуш? — спросил я.

— Угу… — Лапута сняла с пояса связку ключей и потрясла ею перед моим носом. — На все случаи жизни, Джа…

— Разве у Горбуша есть кошачьи жеребцы? Я думал, он только оружием занимается да всяким шмотьем…

— Ты отстал от жизни. — Мамаша подступила к двери и склонилась над замком. — Горбуш зажирел. Выкупил соседние развалюхи, сделал внутри конюшни. Теперь у него и оружие, и шмотки, и камешки, а с недавних пор жеребцы. Гном Пиндос стал контрабандно провозить их сюда, а Горбуш организовал у себя перевалочный пункт.

Замок щелкнул, дверь открылась, и мы вошли в дом перекупщика краденого, а теперь, как оказалось, еще и пособника контрабандистов.

— Думаешь, хозяин сбежал, а лошадей так и оставил в конюшнях? — спросил я, пока мы шли темным захламленным коридором.

— Так а что с ними сделается? Овса им накидали — и ладно. Горбуш же, наверное, рассчитывал одну ночь отсидеться где-нибудь и вернуться обратно. Никто ведь, кроме меня, не знает, как круто все заварилось. Да и я всех твоих планов не знаю…

Мы вышли через заднюю дверь и очутились в уединенном внутреннем дворике. Я огляделся, пытаясь сообразить, в какую часть порта мы попали. Кажется, слева должны были тянуться склады, и тогда выходило, что место, где лепреконы организовали схрон для жабьей икры, находилось рядом — возможно, за одной из глухих стен, окружавших двор.

Рядом с приоткрытыми воротами конюшни стояла двуколка, изнутри доносилось ржание.

— Давай, давай, — торопила Лапута. — Корабль мой уплывет!

Я вошел внутрь и огляделся, щурясь в полутьме. Конюшня оказалась просторной, но в ней стояла всего пара жеребцов — наверное, в этом новом для себя деле Горбуш еще не успел развернуться как следует.

— То, что надо, — сказал я, подходя к жеребцу, который оскалился, показывая большие острые зубы. — Упряжь тут где-нибудь есть, наверное…

Лапута остановилась в дверях, широкая тень протянулась через всю конюшню, стало темнее.

— Отойди, мамаша, — попросил я, и она шагнула внутрь. В проникающем через двери солнечном свете я обнаружил, что на одной из стен висят седла, и пошел к ним — и тут в помещении опять потемнело.

Я повернулся. В дверях высилась массивная фигура гоблина Брома, одной рукой он сжимал за шею Хорька Твюджа, ноги которого были полусогнуты. Голова Твюджа свесилась на грудь. Я различил рукоять кинжала, торчащую из груди Хорька.

— Э! — произнес я. — Бром, ты что здесь делаешь?

Гоблин шагнул внутрь, перекрыв весь свет. Глаза его сверкали.

— Хорек, где Пен? — повысил я голос, и после паузы Твюдж откликнулся тихим голосом:

— Бром его добил.

— Предатели! — вдруг взревел гоблин. — Уроды, братика угробили!!!

От его рева жеребец рядом со мной громко заржал. Никогда не думал, что громилы-гоблины испытывают друг к другу братские чувства, но в голосе Брома была боль.

— И ты, и Пен, и Пиндос — спелись друг с другом, твари?!

— Бром… — начал я.

Сдавив напоследок шею Хорька, гоблин отшвырнул помощника Пена и бросился ко мне. Размытая серая дуга возникла в воздухе возле его правой руки, и в следующее мгновение камень из пращи гоблина свистнул рядом. В меня он не попал, но зато угодил в морду кошачьего жеребца. Тот даже не заржал — яростно и дико взревел. Бром замахнулся тесаком, я присел, прикрывая голову руками, и тут вставший на дыбы жеребец ударил гоблина передними копытами.

Человеку, эльфу, гному или троллю, даже орку — любому другому жителю континента удар копыт кошачьего жеребца пробил бы грудную клетку. Захрустело, Бром ахнул от боли и отшатнулся, но устоял на ногах. Сделав неверный шаг, он упал на колени, продолжая сжимать тесак отведенной в сторону правой рукой, левой уперся в пол и начал вставать.

Лапута, появившаяся из сумерек, обхватила его сзади за голову и рванула, выворачивая ее. Опять раздался хруст, но на этот раз не ребер, а шейных позвонков. Бром развернулся массивным телом, рука с тесаком сделала резкое круговое движение — лезвие мелькнуло перед моим носом и вонзилось в живот Лапуты. Троллиха сказала «Ух!» — и отступила, а Бром повалился на пол со сломанной шеей.

— Ух! — повторила Лапута и тяжело опустилась на колени.

— Мамаша… — сказал я.

Она кивнула, положила обе ладони на рукоять и медленно вытащила тесак из живота. Так же медленно опустила оружие рядом с неподвижным Бромом и улеглась на спину.

— В котомке бинты есть, — произнесла троллиха. — И мази, я в дорогу на всякий случай взяла. Достань, Джа…

— Мамаша! — Вскочив, я бросился к ее котомке, валявшейся возле дверей, схватил ее и вернулся. — Сильно тебя, мамаша?

— Да уж… — пробормотала она, пока я развязывал котомку. — Кишки исполосовал. Джа, у тебя ж времени совсем не осталось? Я тяжелая, Джа, ты меня тащить не сможешь.


Копыта кошачьего жеребца дробно стучали по камням мостовой, колеса тарахтели, двуколка подпрыгивала и раскачивалась. Мы выехали из лабиринта складов на пустую пристань — ни торговцев, ни портовых чиновников, ни рыбаков, ни бродяг, никого.

Лишь один парусник, изящная бригантина, виднелся неподалеку от берега. Паруса на фок-мачте уже были подняты, а от пристани как раз отплывала шлюпка.

— Эй, стойте! — взревел я. — Стоять, недомерки!

Двое гномов только успели взяться за весла, когда я остановил жеребца на краю пристани и развернулся к Лапуте. Она полулежала в двуколке, прикрыв глаза и положив голову на котомку.

— Принимайте пассажира. — Я спрыгнул на пристань. Гномы, раскрыв рты, пялились на меня. — Чего уставились? Вы пассажира тут дожидались? Да помогите же мне стащить ее!

Гномы переглянулись и одновременно пожали плечами. Один остался сидеть, а второй, кряхтя, перелез на пристань и подошел, с сомнением разглядывая Лапуту.

— Троллиха, — сказал он. — Ну да, кэп сказал, что троллиха должна прибыть. Э, да у нее ж в брюхе дырка…

— Какой ты глазастый! На вашей лоханке лекарь есть?

— Малец, не нервничай так, — посоветовал гном, помогая мне стащить Лапуту на мостовую. — Так, мамочка, осторожнее, правой ножкой, левой ножкой, так, а теперь через борт перешагни…

Лодка качнулась и чуть не зачерпнула воды, когда тело мамаши улеглось на дно между лавками.

— Тяжеленько, однако, будет ее на борт поднимать, — пробормотал гном, перешагивая через Лапуту. — Что скажешь, Шмыг?

— Да чего там… — меланхолично откликнулся другой гном, берясь за весло. — Лебедка-то у нас зачем? Поплыли, что ли?

— Подожди. — Я встал на колени и, нагнувшись вперед, ухватился за корму лодки. — Мамаша! Эй, Лапута, слышишь?

Ее глаза приоткрылись и взглянули на меня. Губы изогнулись в легкой улыбке.

— Лапута, тесак у Брома не отравленный, гоблины таким не занимаются. Судовой лекарь тебя заштопает, слышишь?

Она чуть кивнула.

— Ладно вам нежничать, — сказал гном. — Все, Шмыга, давай…

Весла опустились в воду, лодка начала отплывать, и, отпустив корму, я сказал опять закрывшей глаза Лапуте:

— Значит, прощай, мамаша.

— Кто его знает, — тихо откликнулась она. — Может, мы с тобой еще и увидимся, Джанки.


предыдущая глава | Клинки сверкают ярко | cледующая глава