home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ТОГДА Я ПОДУМАЛ: «ЕСЛИ Я ЗДЕСЬ ОСТАНУСЬ, ПОГИБНУ НАВЕРНЯКА»

Синъити Хосои (р. 1965)

Родился в Саппоро. После школы хотел стать художником – рисовать комиксы. Приехав в Токио, поступил в художественный колледж, но через полгода бросил. Судьба случайно свела его с «Аум Синрикё», и он вступил в секту. Работал в «аумовской» типографии, затем перешел в группу анимации, где нашел применение своим способностям рисовальщика, а закончил «карьеру» сварщиком в Министерстве науки и техники. В 1994 году произведен в «мастера». Работал на строительстве Сатиама № 7, где был устроен химический завод. Все время отдавал работе, духовной практикой почти не занимался. Зато приобрел много практических навыков.

После обысков на объектах «Аум» услышал, что выдан ордер на его арест, и сдался полиции. Провел двадцать три дня в предварительном заключении, освобожден в связи со снятием обвинений. В июне 95-го отправил из тюремной камеры заявление о разрыве с «Аум». Затем на время вернулся в Саппоро, но сейчас снова живет в Токио. Рассказывая, он показывал свои рисунки, на которых подробно запечатлена жизнь в Сатиаме.

Стройный, худощавый молодой человек. Член «Канарского общества», созданного бывшими членами «Аум». К секте и Сё ко Асахаре относится критически.


Мой отец – обыкновенный служащий. Еще у меня был старший брат. В детстве наша семья одно время жила в Киото, но вырос я в Саппоро.

В начальных классах не любил ходить в школу. Дело в том, что мой брат был инвалидом с отсталым умственным развитием. Его водили в специальную школу для таких детей. Меня в школе часто дразнили из-за брата, так что ничего хорошего об этих годах вспомнить не могу.

Сколько себя помню, мама все свое время посвящала брату, не отходила от него ни на шаг. На меня внимания уже не оставалось, поэтому мне все время приходилось играть одному. Как мне хотелось, чтобы мама меня приласкала! Но она всегда говорила: «Ну что ты! Ведь твоему несчастному брату так плохо». Из-за этого я едва не возненавидел его.

Я рос угрюмым и мрачным. Очень сильно на меня повлияла смерть брата. Мне тогда было четырнадцать лет. Он умер от гепатита В. Это стало для меня огромным потрясением. Где-то в глубине сердца жила надежда, что в конце концов ему помогут и он будет счастлив. В моем представлении это был своего рода религиозный образ. И когда он разбился, столкнувшись с суровой действительностью, это меня прямо-таки подкосило. Я думал, что слабым полагается спасение, но реальность не оправдала моих надежд.

Тогда как раз все говорили о пророчествах Нострадамуса. Что человечество погибнет в 1999 году. Мне это предсказание ласкало слух, потому что я ненавидел мир, в котором живу. В политике царят коррупционеры, вроде Какуэя Танаки70, кругом жульничество и неравенство, и никто не придет на помощь слабому. Я думал о пределе возможностей общества и человека, и от этого становилось еще противнее.

Хотелось поделиться с кем-нибудь своими мыслями – но с кем? Все или заболели зубрежкой перед экзаменами, или, кроме машин и бейсбола, ни о чем больше не могли говорить. В старших классах я ходил в художественный кружок; мне страшно нравились манга, которые рисовал Кацухиро Отомо71, мало кому тогда известный. Они были такие настоящие, необыкновенно живые. Пусть мрачные, но зато совершенно реальные. Настолько, что, глядя на них, невольно подумаешь, что такое и на самом деле бывает. Я любил перерисовывать картинки из его книжек – «Прощай, Япония», «Короткий мир», «Вальс буги-вуги».

Я мечтал уехать из дома и перебраться в Токио, поэтому, отучившись, поступил в промышленно-художественную школу «Тиёда». На специальное отделение манга. Но меня хватило только на полгода. Не знаю, почему, но мне всегда казалось, что между мной и остальным миром стоит стена, которая после приезда в столицу вдруг сделалась еще выше. Люди вокруг относились ко мне по-доброму. Я даже с девушками стал встречаться. Но стоило подумать: «Вот нормальная девчонка. То, что надо», – как между нами возникала какая-то преграда. Вернее, я сам ее возводил. Занятия в школе меня вполне устраивали, проблема была в другом – в людях. Я никак не мог ни с кем сойтись. Часто бывал на вечеринках вместе со всеми, хотя эти загулы с выпивкой не представляли для меня никакого интереса. Я там был как белая ворона – один трезвый. Отвращение к миру становилось все сильнее.

Оглядываясь сейчас назад, я задаю себе вопрос: «Что это было со мной?» Ведь у меня была возможность наладить отношения с самыми разными людьми, а я ей не воспользовался, отверг всех. Но тогда иначе и быть не могло – я сам себя загнал в угол. В общем, я бросил школу и какое-то время жил, перебиваясь случайными заработками и изучая манга. Немного денег присылали родители, но жить одному, когда тебе восемнадцать или девятнадцать, все-таки тяжело. Ты существуешь в замкнутом пространстве, и это, конечно, действует на психику. Дошло до того, что я начал бояться людей.

Они меня пугали. Казалось, им хочется заманить меня в ловушку, как-то навредить. Я становился черствым и нетерпимым. Увидев на улице счастливую пару или радостную семью, думал: «Чтоб вам пусто было!» – и в то же время ненавидел себя за такие мысли.

Я бежал в Токио от гнетущего настроения, поселившегося в нашем доме после смерти брата, но обрести душевное спокойствие так и не смог. Без толку метался туда-сюда. Белый свет мне опротивел. Выходя из дома, я точно в ад попадал. В довершение всего я помешался на чистоте – вернувшись, тут же начинал мыть руки. Стоял у умывальника по полчаса, а то и по часу. Я понимал, что это болезнь, но не мог ничего с собой поделать. Так продолжалось года два-три.


Так долго? Как же вы это выдержали?


Все эти годы я почти ни с кем не разговаривал. Только с родителями иногда, да еще по работе. На меня напала страшная сонливость – спал по пятнадцать часов и больше. Без этого я чувствовал себя ужасно. С желудком тоже появились проблемы. Ни с того ни с сего начинались резкие боли – я бледнел, покрывался липким потом, становилось трудно дышать. Было ощущение, что еще чуть-чуть – и мне конец.

Я решил попробовать лечебную диету и йогу. Поможет – начну новую жизнь. В книжном магазине мне попалась книга Сёко Асахары «За гранью жизни и смерти». В ней говорилось, что состояния кундалини можно достичь за три месяца. Я был поражен: «Ничего себе! Разве такое возможно?» До этого я уже прочел «Основы теологии» и кое-что знал о йоге. Пробежав книгу, я в общих чертах запомнил, что надо делать, и, вернувшись домой, захотел попробовать, что получится. Три месяца делал описанные у Асахары упражнения, соблюдал диету. У меня такой характер – если берусь за что-то, то всерьез, с полной концентрацией. Так что я ни одного дня не пропустил. Ежедневно занимался по четыре часа.

Тогда я больше думал не о кундалини, а просто о здоровье. Но месяца через два я почувствовал дрожь в районе копчика. Это верный признак пробуждения кундалини. Но я все еще сомневался, не верил до конца. Копчик жгло как кипятком, который, казалось, бурля, поднимался по позвоночнику прямо в мозг, переворачивая все вверх дном. Там словно кто-то корчился от боли. Я был поражен. В теле творилось что-то невообразимое, не зависящее от моей воли. И я потерял сознание.

Все получилось по инструкции Сёко Асахары: через три месяца я достиг кундалини. Он оказался абсолютно прав. Вот тогда-то я и заинтересовался «Аум Синрикё». Как раз вышел пятый номер «аумовского» журнала «Махаяна». Я купил его, а заодно и все более ранние номера. Там были фото и истории о Фумихиро Дзёю, Хисако Исии, Санаэ Оути72… Все были представлены в самом лучшем виде. Меня буквально захватили их рассказы о пережитом, и я подумал, что Учитель действительно должен быть незаурядной личностью, раз ему поклоняются такие люди.

В «аумовских» книгах четко сказано: «Мир – это зло». Эта мысль понравилась мне больше всего. Я читал и радовался: это ужасное, несправедливо устроенное общество заслуживает лишь одного – чтобы его уничтожили. Я уже давно пришел к такому выводу, и вот люди напрямую объявляют о том же самом. Впрочем, если я предлагал просто-напросто стереть этот мир с лица земли, то Сёко Асахара считал иначе: «Работай над собой, добейся освобождения – и ты сможешь изменить мир». Я загорелся, прочитав эти слова. Захотелось последовать за этим человеком, посвятить ему себя. Во имя этого я был готов отказаться от всех земных мечтаний, желаний и надежд.


Вы сказали, что мир несправедлив. А что конкретно в нем несправедливо?


Например, прирожденный талант или происхождение. Умный – всегда умный, быстроногий – всегда быстроногий. А те, кого зовут слабаками, света белого не видят, как ни стараются. Что называется – судьба. Я считал, что в этом заключается ужасная несправедливость, но Асахара в своих книгах писал, что все зависит от кармы. Человек, совершивший дурные поступки в прошлой жизни, в этой жизни страдает, и наоборот, кто прежде был праведником, теперь живет замечательно и может найти применение своим способностям. Асахара убедил меня, и я понял: надо перестать поступать плохо и начать копить добродетели.

Поначалу я лишь собирался восстановить здоровье с помощью диеты и йоги – немного оправиться и вернуться к нормальной обычной жизни, но мои жизненные пути пересеклись с «Аум», и я резко повернул к буддизму, о чем раньше не мог и подумать. Как бы то ни было, одно можно сказать точно: подняться из разобранного состояния, в котором я тогда пребывал, помогли «аумовские» книги.


Я стал членом «Аум». Было это, если не ошибаюсь, в декабре 1988 года. Поехал в Сэтагая, где находился додзё, там меня приняли и дали возможность поговорить с одним из «просвещенных». Он надавал мне разных советов, а особенно рекомендовал поучаствовать в семинаре, который проводился раз в год в штаб-квартире «Аум» в районе Фудзи. Называлось это мероприятие «Практики сумасшедшей интенсивности». Ничего названьице, да? (смеется). Как мне сказали, семинар длился десять дней и давал колоссальный эффект. Но чтобы попасть на него, требовалось внести сто тысяч иен, а у меня таких денег не было, и я сказал, что не могу поехать. Кроме того, я сомневался, стоит ли сразу погружаться в такую тяжелую тренировку. Ведь я только что пришел в «Аум».

Не опасно ли это? Однако Томомицу Ниими, который руководил этим делом, настоял, и в конце концов я согласился.

В то время братство еще было малочисленным – от силы две сотни послушников, поэтому новообращенные имели возможность сразу увидеть Сёко Асахару. Тогда он был не такой, как сейчас, – более мускулистый, подтянутый. Тяжело ступая, он вошел в додзё. В этом человеке чувствовалась огромная сила, заставляющая других трепетать. Я остро ощутил его внушавшую страх способность видеть все насквозь. И хотя все им восхищались – какой добрый человек! – на меня при первой встрече Асахара произвел пугающее впечатление.

Как-то раз мне довелось заниматься с ним «секретной йогой» – мы разговаривали один на один. Он заявил: «У тебя очень сильное "маке"». Маке – это когда в процессе духовных практик возникают психологические преграды. Такое состояние. Я сказал, что хочу поскорее стать послушником и приступить к серьезным занятиям. «Погоди немного. Тебе не удается избавиться от маке. Чтобы освободиться, надо совершенствоваться в практиках». Наша беседа продолжалась минут пять.

В следующий раз я увидел Асахару, когда он, широко улыбаясь, входил в додзё понаблюдать за тем, как проходит божественная служба. Глядя на него, я подумал: «Вот уж точно многоликий человек». В тот день в нем не было ничего пугающего; он весь сиял, и мне доставляло огромную радость просто видеть его, находиться с ним рядом.

Спустя три месяца мне разрешили стать послушником. Во время сеанса «секретной йоги» Асахара сказал: «Я разрешаю тебе принять послушничество, но при одном условии: ты должен бросить свои дела и поработать какое-то время в переплетной мастерской». Я удивился: «При чем здесь переплетная мастерская?» – «"Аум" собирается скоро открыть собственную типографию, и я хочу, чтобы ты обучился переплетному делу». – «Понятно», – ответил я и быстро устроился в переплетную мастерскую. Да еще с проживанием.

Сколько там оказалось разной техники! Брошюровочные, переплетные, резальные машины… Я не знал, что конкретно от меня требуется, и растерялся. Ведь Асахара сказал только: «Пойди научись переплетному делу». Я отчаянно старался запомнить побольше. По воскресеньям, когда в мастерской никого не было, изучал устройство машин. Вообще-то я не силен в технике и все же разобрался, на какие кнопки нажимать и как что устроено. Оператором, правда, поработать не пришлось – не дали, но я смог многого набраться, даже просто наблюдая за процессом.

Через три месяца мне дали указание перейти в послушники, и собрал вещи и распрощался с мастерской.

Послушникам приходилось ограничивать себя в еде – например, не есть мороженого. Пережить такое нелегко. Для меня это оказалось даже тяжелее, чем отказ от секса. «Теперь и соку не выпьешь», – думал я и напоследок решил оттянуться – в последний день наелся и напился до отвала.

Родители, конечно, были категорически против, но я не обращал особого внимания на их протесты, потому что был твердо убежден: в конечном счете, мой уход в братство будет благом и для них. В принципе чтобы стать официально признанным самана, требовалось внести миллион двести тысяч иен и провести в молитве, стоя, шестьсот часов. Но из-за того, что началась большая спешка с устройством типографии, для меня сделали исключение.

Примерно в часе езды на машине от штаб-квартиры «Аум» есть местечко Кариядо. Там в небольшом сборном павильоне располагалась типография, где я и поселился с другими «аумовцами», которым предстояло там работать. К моему изумлению, я оказался единственным, кто хоть как-то разбирался в переплетном деле. Я думал, что буду просто членом команды, а что получилось? Новичка, которого только-только приняли в послушники, назначили ответственным за такое дело. Невероятно! Десять-двадцать человек на брошюровке, десяток в типографии и еще человек двадцать на фотопечати. Немаленькое предприятие, правда?

Но оборудование, которое для него закупили, – это было что-то! Похоже, оно провалялось где-то на складе бог знает сколько лет. Переплетные и типографские машины никуда не годились. Все на них жаловались. Это был какой-то ветхий антиквариат. Знали бы вы, какого труда стоило наладить эту технику! Тем более с моими познаниями. С того момента, как мы за нее взялись, до пуска прошло месяца три. Но работать как следует машины все равно отказывались. И все-таки, я считаю, мы свое дело сделали неплохо. Хотя «научная группа» Хидэо Мураи тоже много потрудилась.


Первым изданием, вышедшим из нашей типографии, стал 23-й номер журнала «Махаяна». До этого всю печатную продукцию заказывали на стороне. И вот теперь мы могли все делать сами. Став послушником, я не переставал удивляться тому, что для таких, как я, никто не устанавливал время для духовных практик. В ответ на мой вопрос, почему, было сказано, что практики не дадут эффекта, пока человек не накопит в себе добродетели. Как выяснилось, я как раз находился в той стадии, когда нужно просто трудиться, чтобы стать добродетельным. Я проработал в типографии целый год, и каждый день давался мне с большим трудом. Четыре часа на сон – это считалось в порядке вещей. Особенно тяжко пришлось во время выборов в парламент. Помню, даже в туалет сходить было некогда – машины не останавливали. Я работал на брошюровочной машине и мог отлучиться только когда в нее загружали очередную порцию бумаги. На счету была каждая минута.


Выборы кончились, работы стало намного меньше, и мы смогли вздохнуть свободно. В это самое время большая суета была на стройке в Наминомура. Вот уж кому не повезло, так это тем, кто туда поехал. А в типографии дни проходили мирно. Когда не было работы, мы могли по желанию заниматься духовными практиками. Наши наставники куда-то разъехались, так что все были предоставлены сами себе. О некоторых товарищах мы даже не знали, где они находятся.

Я был во главе группы, и на первых порах без меня машины работать не хотели. Но прошло какое-то время, и все научились ими управлять, а я попросил, чтобы меня перевели из типографии. Дальнейшее пребывание на этом месте казалось мне пустой тратой времени. Вообще-то в братстве не полагалось заводить разговор о переводе, но я увлекался манга и изобразил на двадцати страницах комикс по мотивам одной джатаки73. Всего сделал на сэкономленной бумаге три книжки и решил показать их старшему – это был Тэцуя Кибэ74, – сопроводив запиской такого содержания: «Я учился рисовать манга и если это мое умение можно как-то использовать во имя спасения, хотелось бы, чтобы меня забрали отсюда». Кибэ, видимо, передал мое послание Томоко Мацумото75.

Собственно говоря, я не надеялся, что из этого что-то получится. Такие номера в братстве никто себе не позволял, и я думал, что на меня наверняка не обратят внимания. Но, к моему большому удивлению, в один прекрасный день раздался звонок из Общего отдела: «Хосои-сан! С завтрашнего дня вы переводитесь в дизайнерскую группу». В этой группе была секция манга, в которой числился всего один человек. Поначалу мы занимались всякой ерундой, потом родился план сочинить «аумовскую» оперетту, разбавив ее анимацией, и среди самана стали спешно искать тех, кто хоть немного умел рисовать. Таких набралось десятка два-три. Вскоре меня назначили руководителем группы анимации.

В художественной школе я много занимался киносценариями – интересно было, рисовал раскадровки. В анимационных фильмах качество во многом зависит от раскадровки. А так как я в этом разбирался, меня и поставили руководить.


В группе собрались способные ребята, которые здорово рисовали – и движение, и фон. И еще нам повезло – один из самана раньше работал ассистентом оператора в студии анимации. В анимэ очень важна работа камеры. Поэтому этот парень стал для нас настоящей находкой. Мы разбились на несколько команд и взялись за работу. Анимэшек наделали порядочно. Так продолжалось три года. Оглядываясь назад, могу сказать, что я их прожил достаточно мирно.

Впрочем, хотя все вроде было спокойно, человеческие отношения в группе никак не складывались. Обычно во главе групп ставили «мастеров», а я был всего лишь «свами». Это более низкий ранг. Положение у меня было непростое – сверху шпыняли, и снизу каждый старался перетянуть на свою сторону. Например, чтобы делать более-менее приличные анимэ, нужно смотреть побольше обыкновенных мультиков, изучать во всех подробностях рабочий процесс. А старшие были против такого. Но если ничего не смотреть, сам ничего толкового сделать не сможешь и получишь от тех же старших нагоняй. И все равно в нашей группе я то и дело слышал: «Зачем ты это смотришь? Ведь Учитель запрещает». Короче, группа мультипликаторов раскололась надвое: тех, кто считал для себя главным работу и старался ее делать лучше, и сторонников «духовного пути», предпочитавших выполнять то, что им говорил Учитель. Ни о каком единстве уже не могло быть и речи.

Была еще одна большая проблема – отношения между мужчинами и женщинами. Нередко люди сходились слишком близко и тайком уходили из братства. Поэтому Асахара в своих проповедях требовал, чтобы женщины-самана не только не приближались к мужчинам, но ненавидели их. Когда такое случалось, мне выпадала роль козла отпущения. Жить в такой атмосфере становилось невыносимо.


Как-то все это не очень похоже на движение к освобождению.


Вы правы. Мое терпение подошло к концу. Я стал подумывать о том, как бы выйти из игры, хотя слишком увяз в этой трясине. Искренне стремился к освобождению, делал все, что в моих силах. На большее я уже был не способен.

Дважды обращался наверх. Писал, что не могу больше быть в «Аум». Это было, по-моему, в 92-м. Мои прошения передали Мураи и еще кому-то из старших. Они стали меня уговаривать, и вся эта история тянулась дальше…


А смогли бы вы адаптироваться к внешнему миру, если бы в то время покинули «Аум»?


Как сказать?.. Сейчас я уже плохо помню, на каком уровне мыслил тогда, но одно могу сказать точно: став послушником, я начал смотреть на мир другими глазами. Передо мной открылась пестрая, разномастная картина – самый разный народ. Таких людей мне еще встречать не приходилось. Выходцы из крутой элиты, спортсмены, талантливые художники… И все с такими же человеческими слабостями, что и я.

В подобном окружении я перестал обращать внимание на различия между людьми, к которым прежде относился резко отрицательно, на то, какое у кого образование, и так далее. Все предрассудки куда-то испарились. Я понял, что мы все одинаковые, что преуспевающие люди страдают так же, как я. Это стало для меня чрезвычайно ценным уроком.

Самана категорически не принимали внешнего мира, называя людей, живущих обычной жизнью, «непросвещенными», говоря, что им прямая дорога в ад. И вообще в выражениях не стеснялись. Самана, например, не стал бы переживать, если бы въехал на своем автомобиле в машину простого смертного. Ведь ему открыта истина, и на остальных он смотрит свысока. Что вы хотите? Он рвется к освобождению, и что с того, если на этом пути немного достанется чьей-то машине? Мне казалось, это уже чересчур. Что ни говори, а насмехаться над другими людьми, обливать их презрением совершенно ни к чему. Я мог предъявить собственный счет этому миру, где мне тоже много чего не нравилось, но, насмотревшись на все это, я, наоборот, решил: «Хватит!» Такой неприязни, как раньше, у меня уже не было.


Это интересно. Обычно у людей, связавших своя с каким-то культом, проявления, о которых вы говорите, становятся все более ярко выраженными. Вам же удалось их избежать.


Может быть, здесь свою роль сыграл мой неудачный опыт временной руководящей работы {смеется). Мультипликаторов прикрыли в 1994 году. Пригласили членов группы в актовый зал и сообщили, что теперь мы будем помогать научной группе. Ее потом переименовали в Министерство науки и техники. Там срочно потребовались сварщики, и наверху решили, что раз наша прежняя работа была тонкая, ручная – значит, с новой мы тоже справимся. Услышав это, я чуть не лишился дара речи. Все-таки анимэ – это одно, а сварка – совсем другое.

Я понятия не имел, для чего им понадобилась сварка. Но перед тем, как заняться этим делом, мне пришлось пройти проверку. Впрочем, не мне одному – всех членов группы анимэ проверяли, чтобы убедиться, что среди них не затесались шпионы. У меня в этой связи возникли сомнения: почему загадочный Асахара не пользуется своими сверхъестественными способностями, чтобы сразу выкорчевать шпионов?

В результате почти все бывшие мультипликаторы переквалифицировались в сварщиков и отправились в Камикуисики. В Сатиаме № 9 делали цистерны и миксеры. Клепали в большом количестве. В сварке, естественно, мы ничего не смыслили, поэтому нас поставили на подсобные работы. Начальство торопило, люди выбивались из сил, но быстрее все равно не получалось. Асахара распорядился завершить все работы к маю 94-го. Цистерны были огромные, на две тонны. Мы гнули металлические листы, придавая им цилиндрическую форму, сваривали в местах соединения, потом поверху приваривали готовые панели. Чтобы такое сотворить, нужен хороший навык. Иначе ничего не получится. Тем не менее все держались молодцом и справлялись с работой весьма неплохо.

Приходилось тяжко. Бывало, работали по шестнадцать часов в сутки. Люди буквально валились с ног, а тут еще с питанием возникли проблемы. Как-то мы просидели без еды целых два дня. Как и следовало ожидать, начались жалобы. Некоторые отказывались выходить на работу. Без привычки мое тело покрылось ссадинами и ожогами. Я ходил с почерневшим лицом, в очках с треснувшими стеклами. Но ни один человек не сбежал, не оставил своего места. «Это все ради спасения. А во имя этого можно и потерпеть», – убеждал я себя.

Через какое-то время меня произвели в «мастера». Наверное, наверху все же оценили, как я командовал группой анимэ и надрывался на сварочных работах. Что значит стать «мастером»? Человеку выдают повязку, курта76 и говорят: «Давай, действуй!» Только и всего. Однако после этого начинаешь по-другому смотреть на мир. Меня вдруг зауважали приятели, они стали почтительны и вежливы, и я снова подумал, сколь велика разница между «мастерами» и теми, кто стоит ниже.

Теперь для меня открылись двери Сатиама № 7. Этот объект охранялся очень строго, доступ туда имели всего несколько человек. В Сатиаме № 7 стояли те самые наши цистерны. Похоже было на химический завод. Стоило туда войти, как тут же накатывало неприятное, гнетущее чувство. Словами его не передашь. «Что же они собираются здесь делать? » – гадал я, но в голову ничего не приходило. Зал высотой в три этажа, ряд огромных цистерн и непередаваемая вонь. Как будто в одну посуду слили все мыслимые химические реагенты. Свет какой-то зловещий. Все ржавое, на полу лужи. В воздухе непонятный белесый туман. Все, кто там работал, были с подорванным здоровьем. Ходили, пошатываясь, как во сне. «Спят, что ли, мало?» – подумал я, увидев их в первый раз.

Что там происходило на самом деле – об этом оставалось только догадываться, хоть я и видел, сколько на все это тратится денег. Складывалось впечатление, что для «Аум» этот объект – как передовая линия, через которую пролегает путь к спасению. Наблюдать за работой в Сатиаме № 7 могли только люди из узкого круга, я считал большой честью быть в их числе и все равно продолжал ломать голову: «Что бы это значило? На оружие вроде не похоже…»


В 94-м году, как помнится, осенью, там что-то случилось. Я отдыхал после смены на третьем этаже, когда из глубины здания, где стояло оборудование, стал подниматься белый дымок, вроде того, который выделяет сухой лед, когда его бросишь в воду. Парень, сидевший со мной рядом, крикнул: «Бежим отсюда!» – ив панике бросился к выходу. Я втянул в себя немного воздуха – в глазах потемнело, почувствовал острую резь в горле. Запахло какой-то кислотой. Я понял: «Больше здесь оставаться нельзя. Иначе конец!» Опасное было местечко, что ни говори.

1 января 1995-го был получен приказ замаскировать объект: «Изобразите что-нибудь вроде лика Шивы, чтобы не догадались, что здесь на самом деле», теня выбрали арг-директором приема, пичью завезли огромные пенопластовые панели, и, укрывая оборудование, мы сажали их на клей.


Но ведь цистерн было много, да еще такого размера. Как их можно спрятать?


Для начала отгородили ту часть здания, где было оборудование. На стенку прилепили вырезанного из пенопласта Шиву. Остальное обили досками, приладили ступеньки, устроили алтари. Второй этаж замаскировали так: расставили перегородки – получилось что-то вроде лабиринта. Знаете, фотовыставки так оформляют. Сверху сказали: делайте, чтобы стало незаметно. Вот мы и делали. Месяц промучились. В основном работали ребята из строительной бригады Киёхидэ Хаякавы77. Электричеством заведовал Ясуо Хаяси78. А я был по художественной части. Рисовал лицо Шивы и прочее. Вышло, конечно, ужасно.

«Ну кто на это купится? Любому же видно, что это такое», – думал я. К нам заглянул Хироми Симада79, посмотрел и сказал: «Прямо храм какой-то». Короче, полная ерунда. Но все предпочитали держать язык за зубами – боялись Хаякаву.


20 марта, когда в метро распылили зарин, меня в бригаде сварщиков не было. Я поехал в «Сэйрю сёдзя» помогать Кадзуми Ватанабэ. Он считался вторым человеком в Министерстве науки и техники. Мне поручили проверять детали и запчасти. Там я и услышал о случившемся. У меня мысли не было, что «Аум» может быть причастен к этому. Из того, что я слышал, можно было предположить, что братство взялось бы за оружие, если бы напали масоны или, скажем, американцы, но убивать людей просто так, без разбора… Нереально. Это же настоящий терроризм.

Однако через два дня в Камикуисики ворвалась полиция. Услышав, что там собралось почти две с половиной тысячи полицейских, я понял: дело серьезное. В «Сэйрю сёдзя» в тот день они почему-то не явились. Мы собрали все чертежи, схемы, планы, которые могли показаться подозрительными, и сожгли. В костер полетели книги и другая литература об оружии из кабинета Мураи. Нашли и пуленепробиваемые жилеты, их порезали на куски. В «Сэйрю сёдзя» нагрянули как раз после того, как застрелили Кунимацу80.

Подозрения, что в токийском метро поработали «аумовцы», появились, когда я своими глазами увидел машину, вроде бы для распыления зарина. Это было в апреле, если не ошибаюсь. До рейда полиции или после – точно не помню. По-моему, после.


Где вы ее видели?


В «Сэйрю сёдзя». Здоровый грузовик с трубой. Я был в шоке – если бы полиция до него добралась, нам всем мало бы не показалось. Хорошо наверху вовремя спохватились и приказали демонтировать этот агрегат. Взялись вдесятером и разобрали его на части.

После полицейского рейда делать в «Сэйрю сёдзя» стало нечего, и все пятьдесят человек, которые там находились, уехали в Токио распространять листовки. Я же перебрался в Сатиам № 5, где устроили переплетную мастерскую. Помогал там и заодно под контролем Тацуко Мураока81 рисовал комиксы, карикатуры на полицию, арестовывающую людей. Как раз в это время зарезали Мураи. Я был поражен, услышав эту новость, но в то же время мне как-то стало легче. Очень трудно передать мои ощущения. Как сказать?.. Мне показалось, что «Аум» пришел конец. Вообще это непередаваемо. Я впал в какой-то ступор. Думал: «Все! С меня хватит», хотя толком не понимал своего состояния. Но порвать тогда с «Аум» духу не хватило – мне казалось, лучше попытаться просто раствориться в пространстве. И потом у меня были свои представления о собственном достоинстве – я считал, что человеку, ставшему «мастером», сбежать не позволяет гордость. Короче, все перепуталось, но все-таки желание соскочить с поезда я в себе подавил.


Уважения к Сёко Асахаре у меня порядком поубавилось. Что ни говори, у него один прокол следовал за другим. Предсказания его не сбывались.

Ни те, что он сделал на Исигакидзиме82, ни в отношении кометы Остина83. Самана уже в открытую говорили, что «у Учителя большие проблемы с провидческим даром».

Мураи лишь тупо выполнял, что бы ему ни говорили сверху, отвечая на любой приказ почтительным «будет исполнено». Глядя на это, я все глубже погружался в сомнения. Пошел ропот и среди людей, стоявших в нашей иерархии ниже меня. Я уже с трудом выносил окружавшую нас атмосферу корысти и расчета, но никак не мог набраться смелости, чтобы уйти.

Я был шестеренкой в механизме и не представлял, чем буду заниматься, если все-таки решусь спрыгнуть с корабля. И только после смерти Мураи почувствовал, что могу вернуться к прежнему.

Мураи играл большую роль в моей жизни. Если подумать, с ним были связаны все мои перемещения. Это касается и типографии, и группы анимации. Оборудование, другие технические вопросы тоже имели к нему прямое отношение. Для меня он был символом «Аум» – следующим после Асахары. Тем не менее, узнав о его смерти, я не только не расстроился, а даже вздохнул с облегчением: «Уф-ф! Теперь-то я свободен». Нельзя, конечно, так говорить…

Но обрести свободу я не успел – меня арестовали. Кто-то мне сказал, что Икуо Хаяси и Масами Цутия84 дали показания, во всем признались и теперь надо ждать арестов среди тех, кто был приписан к Министерству науки и техники. «Ну, тогда и меня возьмут», – пошутил я, не подозревая, что ордер уже выписан. Мое имя появилось в газетах: «Разыскивается за убийство и покушение на убийство». Это было 20 мая 1995 года. Естественно, я никого не убивал, но за то, что мне предъявляли, полагалась либо смертная казнь, либо пожизненное заключение. Я был в шоке.

Что мне оставалось делать? Пуститься в бега? Бесполезно. Сверху поступил совет сдаться полиции. Я так и сделал – явился в полицейское управление префектуры Яманаси. Сначала я молчал. Три дня твердил, что отказываюсь отвечать. Но не мог же я молчать бесконечно. И хотя «Аум» грозила мне вечными муками, если я не удержу язык за зубами, веры в эти угрозы у меня уже не было. Я решил: бог с ними, с муками, и выложил следователю все подчистую.

Следователь начал давить на меня, настаивая, чтобы я признал, будто мне было известно, что в Сатиаме № 7 производили зарин. Я отказывался наотрез: «Чего не знаю, того не знаю», – но в итоге психологически сломался и подписал признание. Потом, правда, я рассказал об этом прокурору.


В конечном счете с меня сняли обвинения и выпустили на свободу. Решающую роль сыграло то, что я не присутствовал на совещании в Сатиаме № 2, когда шла речь о производстве зарина. Это меня и спасло. Хотя от полиции мне здорово досталось. Следователь запугивал меня, представляя дело так, что я был одним из тех, кто распылил зарин в подземке. В общем, я попал! В участке со мной не церемонились, хотя рук особо не распускали. Это продолжалось изо дня в день – не мудрено, что сердце стало пошаливать. По три допроса каждый день, по нескольку часов. В полиции меня продержали двадцать три дня, выжали как лимон.

Выйдя на волю, я вернулся в Саппоро. Примерно с месяц пролежал в больнице – возникли проблемы с нервами. Вдруг стало трудно дышать, я весь как-то обмяк. В голове плыл туман, было ощущение, что дыхание вообще останавливается. Врачи долго меня проверяли и пришли к выводу, что это нервный срыв.


А если бы Myрай вызвал вас и приказал распылить зарин?


Конечно, я бы засомневался. Все-таки я думаю не совсем так, как Тору Тоёда85 и ему подобные. Даже когда сам Асахара что-то приказывал, я не делал, если не был уверен в себе. Я не из тех, кто тупо выполняет любые приказы. Хотя, естественно, окружающая атмосфера очень влияла. Попробуешь увильнуть – даром не пройдет, неизвестно, чем дело кончится, убить могут… Вот какие мысли крутились в голове. Хотя, думаю, даже те, кто в этом деле участвовал, и то колебались. Одно – отбиваться от полиции или сил самообороны, и совсем другое – убийство совершенно незнакомых людей.

Впрочем, шансов, что меня выберут для такого дела, почти не было. Я не входил в элиту Министерства науки и техники, в «мозговой трест», а числился в группе «субподрядчиков». В ней были люди, занятые на каких-нибудь объектах. К примеру, сварщики. А такие, как Тоёда, любимчики Асахары – это «мозговой трест». Всего в Министерстве числилось около тридцати «мастеров», я относился к низшему звену. А в операции с зарином участвовали вышестоящие.

И все же, услышав некоторые имена, я охнул: «Не может быть!» Я бы не удивился, будь это парни из боевой группы, но в том-то и дело, что в токийском метро в основном действовали те, кто к ней не принадлежал. Асахара остановил свой выбор на тех, в ком был уверен: «Эти сделают все как надо». Действительно, в таких людях можно не сомневаться. Всегда исполнят, что им прикажут. Мураи тоже был из их числа. Такие никогда слова против не скажут, не сбегут. Все возьмут на себя. Великие люди! Разве обыкновенный человек продержался бы столько, сколько они – три-четыре года?! Нет, конечно. Сломался бы наверняка.

В этом ряду выделялся лишь Ясуо Хаяси. Он как раз относился к «субподрядчикам», а не к элите. К Министерству науки и техники прямого отношения не имел – выдвинулся из Департамента строительства и уже давно ходил в «мастерах». Как-то он сказал Тоёде: «Будет смена личного состава – меня сразу из Министерства выпрут». Может, он и комплексовал, глядя на других членов команды. Он простой электрик, а они супер-элита – спецы, разбирающиеся в сверхпроводниках, элементарных частицах и прочих мудреных вещах.

Сначала Хаяси был нормальным парнем, но потом с ним стало твориться что-то непонятное. Году в 90-м мы с ним стояли на одной ступеньке, иногда болтали по-дружески о том о сем. Но в 92-м его сделали «мастером», и он будто свихнулся. Появился какой-то гонор, спесь. Был нормальный мягкий человек, а стал на людей бросаться. Получился такой типаж… человек, которому через подчиненного переступить – раз плюнуть. Я думаю, он просто кончился.

Асахара с самого начала уделял Министерству науки и техники особое внимание. Например, на группу анимэ денег никогда не было, а на Министерство – пожалуйста, сколько угодно. Даже сравнивать нечего. Да и в самом Министерстве все было непросто: «мозговой трест» – это одно, «субподрядчики» – совсем другое. В мире куда ни кинь – везде несправедливость. Как сказал кто-то из наших: «В "Аум" делают карьеру только выпускники Тодай86 или симпатичные девушки» (смеется).


Вы провели в «Аум Синрикё» шесть лет. Не думаете, что это время потрачено зря?


Нет, не думаю. Я встретил много разных людей, мы вместе пережили тяжелое время. У меня осталась о них хорошая память. Я столкнулся лицом к лицу с людскими слабостями и, как мне кажется, вырос. Может, это и странно звучит, но мы жили наполненной жизнью, в атмосфере авантюристской неопределенности, когда не знаешь, что будет завтра. А какое воодушевление охватывало, когда поручали какую-нибудь работу и мы целиком уходили в нее!

Психологически я себя сейчас чувствую вполне комфортно. Случаются, конечно, и трудные моменты, как у всех. Безответная любовь, к примеру. Всякое бывает. Но это жизнь. Я живу как обычные люди.

Хотя шел я к этому душевному равновесию долго. Года два, пожалуй. После ухода из «Аум» я какое-то время пребывал в жуткой апатии. В братстве меня все время поддерживала мысль, что я «исповедую истину». Это давало силы для того, чтобы все дальше отодвигать пределы движения вперед. Сейчас я этого лишен. Приходится рассчитывать только на собственные силы. Расставшись с «Аум», я быстро это почувствовал. Тут-то на меня тоска и напала. Это был тяжелый период.

Зато теперь я куда больше уверен в себе. Время, проведенное в «Аум», дало мне разнообразный практический опыт, появилась убежденность, что даже если у меня что-то не так, я сумею с этим справиться. Это был очень важный шаг.

Сейчас я живу в Токио. Силы мне придают мои товарищи по «Аум». Они моя опора в жизни.

Бывшие «аумовцы». Когда есть такие люди, понимаешь, что в этом ужасном мире ты не один. Это меня вдохновляет.


В ПЮШЛОЙ ЖИЗНИ Я БЫЛА МУЖЧИНОЙ Миюки Канда (р. 1973) | Край обетованный | АСАХАРА СКЛОНЯЛ МЕНЯ К СОЖИТЕЛЬСТВУ Харуми Ивакура (р. 1965)