home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ГЛАВА 8

Проснулась Битька классически: с ощущением, что она дома, и с последующим вопросом: «Где это я?».

Первому способствовал доносящийся откуда-то из бодрящей прохлады появившегося за ночь в стене окна звук, напоминающий жужжание мотоцикла. Однако же, Битьке, подобно многим и многим героиням литературных произведений, попавшим в подобные ситуации, пришлось признать, что несмотря на стремительно нарастающий цивилизациеобразный гул, она все-таки именно «где-то».

Помимо знакомого по вчера интерьера в пользу нахождения не в своем мире наглядно свидетельствовал Дух, уныло слоняющийся по комнате, заглядывающий в разбросанные на полу бутылки и распинывающий порожние.

«Классическое рокерское похмелье,»— констатировала Битька, помахав рукой Духу, дабы тот отвернулся, позволив ей натянуть джинсы и футболку. Дух укоризненно глянул переполненными тоской по пиву глазами и демонстративно уткнулся лицом в стену.

Облачившись, Битька подскочила к окну — как раз в этот момент грохот дорос до предела и оборвался у ворот таверны. Нечто, издававшее его, подняло пыль до небес, и Битька расчихалась.

— Между прочим, — капризно заметил дух, — похмелье — неотъемлемая часть системы образов как российского, так и зарубежного рока. А пиво — один из самых светлых его символов. Например, у Цоя именно пиво обозначает приход весны: «Весна — я уже не грею пиво…», а вовсе не гнезда ласточек, цветы сливы или там ветерок китайских средневековых поэтов…

Пыль осела. Занавес был поднят, и перед Битькой как на сцене возникли две колоритные, на ее взгляд, фигуры: конь и, опять-таки, мужчина.

— Между прочим, — продолжал дух, постанывая, — пиво в некоторых случаях, вообще является определителем, так сказать, породы человека, его морфемы. Выявителем системы ценностей индивидуума, можно сказать. Короче, позволяет отличить человека от гопа…

«Мужчина», а также можно сказать — «незнакомец»был трудно определяемого возраста, так как был сед, но чернобров и юношески гибок, а манерой поведения и вовсе запутывал: взгляд его был весьма самоуверен и надменен, но впечатление важности изрядно портилось шмыганьем носом и попытками сбросить вцепившееся в сапог маленькое оранжево-зеленое существо, кроме того — другой его сапог расшнуровался.

Источник же мотоциклетного ора и пыли представлял собой обыкновенную лошадь, в равной степени с хозяином потрепанную и припорошенную песочком.

— Так, например, у Майка же о гопниках: «…они не греют пиво зимой». То же можно заметить и о шампанском, — обхватив лохматую голову руками, нудил дух. — В частности, еще Толик, то есть, Саня Баширов, сказал: «Шампанское с утра? Уважаю»…

— Эй! Достопочтенные! Пива! Но безо льда, умоляю, — (голос у незнакомца был хрипло-звонкий и очень звучный, Битька даже сказала бы: поставленный. А «умоляю»он произнес так, будто сказал: «А ну, живо, и если только что не так, так вы все здесь меня умолять будете!»). — Или шампанское на худой конец.

Битька и не заметила, как дух оказался впереди нее в окне и отчаянно затряс рукой незнакомцу, как желающий выйти ученик. Тот намек понял и, широко махнув в сторону духа, добавил :

— И сэру…

— Алиса Мон, сэр, мое имя — Алиса Мон, — запричитал дух.

— И сэру Алисамону тоже.

— Только без пузыриков. Нас от них пучит.

— Без пузырей, чтоб сэра не вспучило, — невозмутимо отдал распоряжение незнакомец. Губы его по-прежнему оставались плотно сжатыми, однако в глазах, да и пожалуй, не только в глазах, но и во всем его существе, заискрились-заскакали веселые чертики. Дух же кубарем скатился с подоконника, пробкой вылетел за дверь, и вот уже где-то внизу раздается известный по «Белой розе»напев:

— Нас пучит, нас пучит, нас пучит,

Нас пучит родная страна…

«Даже в глубокой эмиграции дух российского рок-энд-ролла не перестает пучить горячо любимая родина. Кстати, интересно, что чем глубже эмиграция, тем злее русские писатели и художники-эмигранты. Что вроде бы злиться? Можно наконец вдохнуть полной грудью воздух свободы, расслабиться в песке Майами или за пивом в Мюнхене. Так нет — желчь кипит, и слюни брызжут. Может, так допекли. Может, за это больше платят. Может, за друзей страшно. Может, писать больше не о чем. А, может, домой хотят…»— из раздумий о судьбах российской эмиграции Битьку вывел короткий, но явно к ней обращенный вопрос:

— Нну? — незнакомец откинул назад пышно ошевелюренную голову, упер руки в боки.

— Что — «ну»? — робко и изо всех сил вежливо поинтересовалась Битька. Ссориться с симпатичным забиякой не хотелось.

— Баранки гну. Что Вы, мальчик резвый, кудрявый, влюбленный, так на меня уставились?

Битька растерялась. Она, собственно, уставилась-то нечаянно, в задумчивости, только сложно это объяснить, когда ты высоко в окне, а твой собеседник — далеко внизу. Еще ей очень хотелось спросить, откуда этот человек знает арию Керубино из «Фигаро», но с языка само собой сорвалось что-то по поводу потрясающей быстроты коня незнакомца.

— Ну дак, — хмыкнул тот. Без хвастовства, скорее удивленный невежеством Битьки. — Это же чистокровный арагонец, — и отвесив, исполненный глубокого почтения поклон в сторону жеребца, добавил: — Достопочтенный Друпикус оказывает мне невиданную честь своею службой. Я многим обязан его скорости, верности, мудрости и другим, не менее выдающимся качествам.

Означенный Друпикус флегматично, с выражением лица (таки лица!), более подобающим перекормленному бассету, нежели скакуну, носящемуся по дорогам со скоростью «Явы», обернулся к незнакомцу и скорчил кислую гримасу. Что-то типа: «Да ну, ладно уж, не стоит. На моем месте так поступил бы каждый.»

— Мое имя — Санди Сан. Для друзей — Саня, для остальных — сэр Сандонато Сан Эйро. Род моих занятий, я думаю, для Вас, юноша, значения не имеет.

Обращение «юноша»очень кстати напомнило Битьке о необходимости представляться мужским именем. Впрочем, не случись такой оказии, большой беды бы не произошло, так как не успела Битька и рта открыть, как дверь позади нее скрипнула, и просунувшийся в нее дух, энергично засемафорил: «Мужское! Мужс-кое!»

— Бет Рич Гарвей, — с ходу сымпровизировала Битька. О роде занятий она сымпровизировать не успела, так как прямо под ней распахнулась дверь, из которой то ли с распахнутыми объятиями, то ли с увещевающе протянутыми к новому знакомому Битьки руками выкатился хозяин.

— О! Санди! Санек! Здравствуйте, Друпикус, — и в приветствии его тоже странным образом совмещались радость встречи со старым приятелем и плохо скрываемая тревога и тоска.

— Здорово, Пруни, дружище! — Санди Сан энергично вмял в мускулистые объятья пухлое тело Пруни, — Вижу ты мне опять не рад! — Санди констатировал факт с твердостию, но не без звенящей в голосе обиды.

Друпикус и Пруни тяжко вздохнули. Друпикус с удивлением и досадой покосился на конкурента по вздохам и подчеркнуто тяжело вздохнул еще раз.

— Когда ж ты, наконец, оставишь это неблагодарное занятие: обслуживать всяких кретинов и придурков. (Это я не вам, господа, прошу прощения, — шаркнул ножкой в сторону торчащих в окне Битьки с духом) … и старому другу можно будет спокойно посидеть у камина, вытянув усталые ноги… Всем привет, — и Санди Сан, к отчаянью своего коня, развернулся, чтобы умчаться прочь.

— Ну, Сань, ну что ты, право? Ну, куда? — вцепился в его рукав хозяин таверны — …Просто я только на прошлой неделе получил долгожданные новые ореховые столы и партию октябрьского шансонского вина.

— Ладно, ладно, парень. Если я ухожу — то я ухожу.

Эта душераздирающая сцена не оставила Битьку равнодушной, она перегнулась через подоконник, и, вложив в голос сколько могла умоляющих интонаций, пригласила сэра Санди разделить с ней завтрак в номере, завуалировав все прочие побуждения горячей жаждой продлить знакомство.

— Вы весьма изящно сумели прикрыть сочувствие к усталому путнику тонкой лестью, мой юный друг, — задрал голову кверху Сан.

— Не забывайте, что Вы только появились, а мы уже Ваши должники, братушка, — вставил повеселевший после опохмелья дух. — И считайте это очень быстрым возвращением долга.

— Да, Сань, да. Рябчики, значит, будут. Фрикадюль с клубникой и грибами, как ты любишь… — (и все же в уговорах Пруни Битька почувствовала не растаявшую тень тревоги за столы).

— Ну, что же, — сэр Санди резко кивнул, стукнувшись подбородком о потертую кольчугу. — Я с благодарностью принимаю ваше милостивое предложение, милейший Гарвей и Ваше, милейший дух, которому я еще, прошу прощения, не имею чести быть представленным…

— Слушай, мне так неудобно. Я ведь так до сих пор и не знаю, как тебя зовут. Не Алиса же Мон, честное слово.

— Ну, сказать по правде, никак меня пока и не зовут. И кстати: чем не рок-н-ролльное имя — Алиса? Алиса Кристи, например? Можно еще Боб Цой или Майк Шев Чук и Гек или Гарри Янкинсон. Костя Чайф? Пол Джагер? Джордж Кобейн…

— Тьфу на тебя. Развел гадость такую…

— А что? Все неформалы, знаешь, как детей называют? Если парень — Егорка, если дева — Янка.

— Боюсь, придется тебе все-таки Алисой Мон оставаться или на худой конец Анитой Цой.

— Ну, тогда какое-нибудь хорошее традиционное псевдо. «Паук», например, Dead, или Засранец.

(Разговор происходил под подоконником, был весьма поспешен, и поэтому сохранилась только его стенографическая запись).

— Ладно. Беру гитару, и на что Бог пошлет, — Битька схватила гитару, взяла, проверить настройку пару аккордов, и, зажмурившись, загремела по струнам, как Анка пулеметом: …Та-та Та-та-та Та-та Там! Та-та Татата Татата там!..

— Шизгаррет! — весело завопил Дух! О беби! Шизгаррет!!! На-на-нана! О! Дизайе!.. — и заскакал по кровати. Битька тоже вскочила и завыгибалась с гитарой, как подобает уважающему себя соло-гитаристу.

— Шез Гаррет. По-моему, неплохое имя, да?

— Только не «Шез», а «Шиз», беби! Шиз — это то, что нужно!

— Да здравствует солнцекамский панк-рок! Фа. — покачала головой Битька, но согласилась. Впрочем, не покачала, а активно помахала в ритме распеваемой ими композиции. Последний аккорд композиции украшен был акцентом в виде появившегося в дверях печального Пруни, словно двойню прижимавшего к себе заляпанную соусом, зеленью, и когда-то ранее покрытую плесенью бутылку, плюс грубо отломанную ножку орехового стола. На колпаке его висел, замерев, с выпученными глазками, маленький кухонный тролль, с ног до головы обсыпанный мукой с вкраплениями лука и морковки.

— Который раз я, господа, сожалею о своей невнимательности к голосу своего Ангела. Ведь раздалось же из-за правого плеча: «Пруни, почему бы тебе не предложить Санди подняться прямо через окно?».


ГЛАВА 7 | ВИА «Орден Единорога» | ГЛАВА 9