home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ГЛАВА 31

А далее без связки.

Какие могут быть связки, если жизнь превратилась в хмарь, в муть как под ядреной шмалью. Это раньше, даже до Шансонтильи, она все цепляла события одно за другое, нанизывала бусины — искала тайный, сказочный смысл. Может она даже и рада? Рада, что все закончится на шиш?! А слезы? Это от синяков. Больно ее побили, очень больно. А все за эти связки. За торчка маленького, которому сказки по ночам, за упрямое поливание кустика, и за то, конечно, что в рожу плюнула. Точнее, в то место, которое у этих, у ментозавров (хотя не менты они, конечно, да какая разница)… которым они, короче, глядят и куда жрут. Не будет она их «Олечек», «Мурочек»и «Лебедей белых»петь. Ей нельзя. От ее песен в этом мире слишком много зависит. И так вон по всем каналам, во всех автобусах. А это «Радио Шансон»? Еще и назвались так, гады! Будто барон Амбр туда пробрался и специально имя Шансонтильи обосрал! Плодят! Плодят уродов! Только Битька лучше сдохнет… Итак завтра она сдохнет…

Повезло еще. Не взяли за тонкие ножки, и башку об стенку не раскокали. Выделили. «Казнить»будут. Красиво. Как бы по закону. Как особенную. Почему? Чем она такая особенная?

Ничем.

Ничем таким, чтобы могло защитить от падающего на голову кирпича. Как там в фильме про Фреди Крюгера? «Ты думаешь, что я не убиваю тебя потому, что ты мой сын? Так вот: ты не мой сын», Хрясь.

И тем не менее у нее есть время до завтра. Ее убьют только завтра. У Грина одного человека должны были расстрелять через минуту. Он не был супермэном, простой служащий то ли банка, то ли какой-то конторы. Он спасся.

О чем, кстати, жалеть, ведь того же Грина она прочитала всего, как и Жюля Верна всего, как и Майн Рида, как и всю Астрид Лингрен, как и всего Конан Дойля, как и Диккенса все собрание, как и Честертона. Больше они все равно для нее ничего не напишут, потому, что умерли уже. Даже Астрид Лингрен.

И Виктор Цой больше не напишет ни одной песни, и Михей не напишет ни какой джуманджи. И Янка не споет ничего новенького.

Огромное количество вещей она знает уже полностью. Может, все в ее жизни специально так сложилось, чтобы к своим шестнадцати годам она уже огромное количество вещей знала полностью. Другие же все, соседи ее по несчастью, ни разу еще не бороздили таинственных океанов, не распутывали загадочных историй и не влюблялись в отважных рыцарей… и оруженосцев, кстати. Они ни разочка не слышали тех песен, что по радио передают все реже и реже. О… Том мире лучше и вообще не упоминать. И не будь его, Битька уже знает слишком много. Она слишком, короче, много знала. Потому, что времени у нее, оказывается, на все про все и было-то — пятнадцать лет.

Выбрала она в своей жизни лимит хорошенького, выгребла жадными лапками, загребущими хапалками.

С чего все началось? С библиотеки должно быть. Со Светланы Юрьевны, рыженькой, подслеповатой, в «скромной»юбке и «скромной»же блузке, такой же незаметной и пыльной как и дверь в библиотеку, в закутке третьего этажа. «Что? А, конечно. Сиди. Сиди, сколько хочешь». Вот на это она ее, тогда еще не Битьку и поймала. На возможность сидеть в протертом, хромоногом кресле, среди запыленных стеллажей. Где никто и не вздумает тебя найти и сделать больно. Сиди себе и мечтай. Ничего больше такого, особенного она ей, семилетней пацанке и не говорила, ну разве что печеньем с чаем угостила пару раз. По рассеянности. Вообще-то воспитанников не принято было прикармливать, потом хрен отвяжешься, а ведь и сами — персонал — нищета бюджетная. А Светлана Юрьевна, она забыла просто об этом пару раз. Да и не мудрено: у нее же нос все время в книжке, вместе с очками. А Битьке ничего больше и не нужно было. Нет, нужно, может, но и этого хватило: что они там только вдвоем. Вдвоем в целом мире. Она и взрослая женщина. Можно представить, что она и мама. А потом Битька заинтересовалась, что ж там внутри в этих книжках такого, чтобы так всегда внутри них нос держать. А еще здорово было летом, когда Светлана Юрьевна открывала запасной выход, сидеть на горячей от солнца, проржавевшей пожарной лестнице: под ногами, где-то далеко внизу, шумит трава, как волны, над головой — белые брюхи облаков, за спиной пыльная прохлада библиотечного нутра. Так и кажется что ты Где-то. Эта же Светлана Юрьевна один раз сказала: «Знаешь, мне иногда кажется, что если открыть здесь окно и лечь на воздух животом и раздвинуть створки руками, можно медленно полететь над землей. Только это будет другая земля», и снова ткнулась носом в книжку. Ни о каких формулярах там или «фондах»библиотекарша никогда не говорила. Битька рылась в книжных залежах где и как хотела. Она сама себе казалась следопытом или золотоискателем, а еще турецким султаном, по грудь в сокровищах. Не удивительно: интернатская библиотека как затерянный мир была забыта и детьми и руководством. Новинки метод.литературы в нее давно не поступали, поэтому учителя сюда почти не заходили. А «контингент»больше интересовался телевизором и теми «мультиками», что смотрят с пакетом на голове. У Светланы Юрьевны даже и прозвища-то не было.

…А у Майкла было только прозвище. Нет, можно, конечно, сказать, что Майкл — это имя. Но у взрослого человека имя должно быть вместе с отчеством — тогда оно — имя. А если только Майкл, то это скорее — прозвище.

Как бы то ни было, (имя? Прозвище?) а он тоже внес свой неизмеримый вклад в переполнение Битькиной жизни тем, чем у других интернатских в их сером существовании и не пахло. Майкл подарил Битьке рок-энд-ролл. Весь этот рокен-ролл.

Ну вот, если Битька начала вспоминать Майкла, значит дело действительно — швах. Потому что Майкла Битька в свое время поклялась не вспоминать до самой смерти.

Очень уж он обидел Битьку.

Умер.

Тьфу ты. Конечно, Битька на него не обижалась. Это она так придумала, что обиделась и потому больше о Майкле не вспоминает. Он ведь не виноват, что умер, Или обижалась? Потому что, все-таки, виноват?

Майкл был очередным приобретением директрисы, на подобие кудрявого, длинного как шпала еврея, руководителя духового оркестра (на красные пиджаки с белыми лацканами и медные тарелки для бренчания не мало было, наверное потрачено спонсорских) или хохла-баяниста с блестящей бронзовой лысиной, под чей аккомпанемент шестые классы, разбитые по голосам, выводили: «Спасибо вам, наставники». Директриса была неравнодушна отчего-то именно к музыке.

Да, еще около месяца просуществовали ансамбль домбристов и кружок художественной росписи разделочных досок. Кружок, кстати, в обычные рамки «прожектов»начальства совсем не вписывался. Во-первых, по принадлежности совсем к другому виду искусства, а, во-вторых, руководила им женщина: фигуристая, заносчивая веселушка. Она считала себя «просто гениальной»и работы своих подопечных «просто гениальными», но так как на этом основании требовала срочной прибавки из внебюджетных фондов, не сошлась с директрисой характерами и с шумом и треском праздничной петарды покинула негостеприимные интернатские стены.

Что касается хохла, еврея и домбриста — они спились. Просто мистика какая-то. Все женщины — учителя и воспитатели о них очень жалели.

А о Майкле не очень.

О Майкле даже и «контингент»не особенно жалел.

«Не наш»он был человек. Только Битькин и еще «приходящих»«домашних»«челов», «зазаборников».

Кстати, после смерти Майкла, Битька почти и не встречалась ни с кем из зазаборников. Ясное дело, у них там сейшены всякие, которые денег, кстати, стоят. Да и все это, так называемое «нефорское»барахло даже подороже, чем попсерские тряпки с рынка. О плейерах и дисках вообще лучше промолчать. Нет, конечно, на улице при встрече: «Хай!»— «Хай!». А что дальше? Они в институт через год, а она куда? На штукатура-маляра? И потом… все время охота, чтобы в гости пригласили, а там взгляд сам по полкам шарит: напоят чаем не напоят? Подарят что-нибудь — нет? Дадут кассету послушать или книжку почитать? И ничего с ним, со взглядом с этим не поделаешь, хоть на гвозди прибивай — он все равно — шасть, шасть… ну на фиг.

В начале это должен был быть кружок для интернатовских обучения игре на гитаре. Наверное, руководство себе представляло, как они нежными девичьими голосами тянуть будут «Изгиб гитары желтой»или там «Главное, ребята, сердцем не стареть». А потом, как всегда, то ли бюджет денег не выделил, то ли Майкл не так улыбнулся, короче — гитар не купили. Правда, и Майкла не выгнали. Оставили музыку вести и ОБЖ. А еще он набрал народа «с улицы», для «самоокупаемости». Большую часть этой «самоокупаемости»Майкл отдавал директору. Зато бесплатно жил в «каморе»при актовом зале, где и проводил занятия.

Стены каморы Майкл, его гости и друзья доверху оклеили «тетками»и «мэнами». С и так низкого скошенного потолка свисали «инсталяции»из обломков «духового оркестра». «Лежбище»застелено было реликтовым знаменем совета дружины, когда-то терроризировавшего интернат. Знамя бархатной грудью героически старалось прикрыть батареи бутылок, оставляемых «на черный день». Банки из-под пива наоборот гордо поблескивали из «красного уголка». Из них была изготовлена рама «иконостаса».

Обработанные народными очумельцами под вид произведения дизайнерского искусства банки отделяли от все тех же «теток»(где в одной коллекции мирно уживались Памела Андерсон из «Плейбоя»и Елена Соловей из «Крестьянки») и всякого «непродвинутого»«пипла», вроде Ван Дама или Слая ограниченную команду самых крутых чуваков: Иисуса Христа, Будду, Витю Цоя, Янку, Башлачева, Джими Хендрикса, Леннона и еще немногих избранных.

В непосредственной близости, но все же за границей, отделяющих личностей, причисленных к лику святых, располагались БГ, дядя Юра Юлианович, Чайф, Чиж и К, Калинов мост, Король, Шут и всякие прочие ныне живые добрые люди. Курт Кобейн, как ни странно, в превелигированную группу «святых»не вписался, и зависал в нирване среди прочего рокенрольного пипла.

После Майкловой смерти Битька отчекрыжила Майклову фотографию с доски «Спасибо вам, учителя»и вклеила ее в иконостас.

Правда, все равно через неделю в каморе все ободрали и заделали обоями в пошлый цветочек. А могли бы — и сожгли. Потому что загнулся Майкл от гепатита С.

…Библиотека закрылась тихо и незаметно. Закрылась бы тихо и незаметно, если бы не Битька.

В один ( пусть будет «какой-то», не называть же его прекрасным?) момент Светлана Юрьевна вышла замуж. Откуда ни возьмись появился невысокий худенький юноша с независимой походкой и иронично поджатыми губами. Он появился в библиотеке только один раз и то затем, чтобы взять Светлану Юрьевну за руку и увести ее с собой навсегда. Без объяснений и даже без заявления на имя директора. Многие интернатовские женщины склонялись к мысли, что он антиобщественный тип и маньяк. Битька же будучи в свои тогдашние двенадцать лет во всех остальных вопросах сложившимся скептиком, всерьез допускала, что это был самый настоящий принц. Поэтому, не смотря на боль утраты, Битька на библиотекаршу не обиделась. Настоящий принц — понимать надо.

Никого на место Светланы Юрьевны не приняли, хотя Битька даже подумывала: не пойти ли к директору с предложением своей кандидатуры на эту роль. Работать она согласна была бесплатно. Однако в этом случае ей как раз хватило трезвомыслия понимать, что директрисины мозги такой новаторской идеи не переварят и не усвоят. Это ж материальные ценности. Подотчетное имущество.

Зато потом подотчетные ценности совершенно спокойно были вытащены во двор и сложены в кучу у котельной. О том, что случилось дальше писали не только местные, но даже и областные газеты. А если бы не газеты, то Битькина жизнь закончилась бы еще года на два на три раньше в психушке.

Битька облилась бензином и, написав на куске оберточной бумаги плакат: «Книги жечь нельзя!», со спичками в руках засела на верхушке книжной горы. (Предварительно позвонив сразу во все периодические издания города).

Книги поразбирали сами газетчики, позагрузили себе по жигулям, тойотам и уазикам, а Битьке, оказавшейся на перекрестке лучей областной славы и местной начальской ненависти, пришлось надолго уйти в глубокое подполье.

Для подполья очень неплохо подходило темное чрево актового зала. Из двери каморы просачивались теплый рыжий свет, запахи табака и травки, музыка.

Интернатских внутри не привечали: те жаждали травы, а Майклу лишние неприятности не нужны были. Битька о растаманивании не думала, она просто сидела в темноте, слушала смех, обрывки разговоров и рок-энд-ролл. Туман сигаретного дыма голубыми струями загадочной реки выплывал в дверь и скользил по проходу, в сумерках мерещились странные образы, а музыка окрашивала эти причудливые видения в фантастические цвета, вдыхала в них жизнь. «А вода продолжает течь под мостом Мирабо…»— шептала Битька, и придвигала близко к глазам растопыренные пальцы, в которых как ей казалось запутывались мелодии будто дорожки в Зазеркалье. Иногда пульсирующий ритм заставлял ее срываться с места и на сцене, в пыли задернутого занавеса беззвучно двигаться, сотрясаясь и изгибаясь в первобытном восторге. Иные тексты заставляли пылать праведным гневом ее щеки, сжиматься кулачки, а губы повторять: «Да. Да. Да.», «Перемен, мы ждем перемен». Музыка распахнула перед ней еще один безграничный мир. Жаль только, не всегда было хорошо слышно.

В конечном итоге Майкл ее заметил. Подошел неслышно в своих стертых старых мокасах, остановился в нескольких шагах:

— Ты что здесь пасешься, привидение? — лица в темноте Битька не видела, но по голосу чувствовала, что Майкл хмурится, — Первакова, седьмой «Б», что ли? Тебе что, отбой не писан?

Дверь каморки приоткрылась, и кто-то поинтересовался, не прячет ли Майкл от общества какую-нибудь незамухрышистую пиплу. «Признайся, ты тут не балуешься хентаем потихонечку, старый педофил?»Майкл зло огрызнулся и безапелляционно выставил Битьку за дверь.

— Что так рок любишь? На гитаре хочешь играть научиться? — по правде говоря, Майкл произнес эти вопросы со скрытой усмешкой, уверенный, что скорее всего, малолетке просто хочется в кампанию взрослых мужиков, или она лично на него запала. Вот бы удивилась Битька, прочитай она эти мысли гитариста, он же старый! Но она задохнулась от тихого восторга и сказала, что да, что очень хочет, но ведь гитары нет…

— Придешь завтра в пятнадцать тридцать, посмотрим на способности, — пробормотал озадаченный Майкл.

И она пришла, прилетела, прискакала, примчалась.

Не то чтобы у Битьки получалось все сразу и здорово, совсем даже нет. Просто она занималась бесконечно. До крови на пальцах. Майкл дал ей свою гитару и, в конце концов, даже махнул рукой на постоянное присутствие девчонки в каморе. Битька, конечно, побаивалась наглеть, но так как довольно быстро превратилась в привычный предмет домашнего обихода и стала невидимкой, то эта проблема сама себя исчерпала. Майкл только об единственном просил и умолял своих друзей «Христом-богом»и «етицкой их (друзей) матерью», чтобы при «ребенке»не «жили половой жизнью». Друзья сердились и шли «жить половой жизнью»на сцену за занавес. В отместку пытались «ребенка»споить или «скурить», но ребенок не поддавался, молчаливо терзая кунгур-табуретку.

Увы и ах, у Майкла была только дешевая кунгурская шестиструнка. Нет, в свое время каких только красавиц семи и аж двенадцати струн не побывало в умелых руках гитариста, но последняя трагически погибла, защищая жизнь хозяина, не по своей, правда, и даже не по Майкловой воле. Дружок пытался ею отмахать бесчувственное тело отоваренного друга от полного физического уничтожения (дело было на чудном рок-фестивале с концептуальным названием «Мертвая тишина»). А без отца, без матери и без потерянного напрочь к тридцати шести годам здоровья удалось нажить только презренную табуретку. Собственно, будь нынешняя гитара Майкла хоть чуть поприличнее, никакой Битьке не видать бы ее как собственный ушей. А жадничать таким … совсем смешно.


…Она бы сделала подкоп. Она бы расшатала прутья решетки… Если бы она не находилась в бетонном мешке без окон, ну, не без дверей, конечно, только толку-то от наличия этой двери. Железная и двойная…

Гитару бы, конечно, тоже сожгли. Хотя гепатит и не чума, и не передается через музыкальные инструменты. Естественно, Битька ее припрятала. Как старательно припрятала в самые глубокие и запыленные чуланчики души воспоминания о протертых джинсах Майкла с маленьким медным колокольчиком на ширинке и надписями маркером на коленках и заду: «Не умирайте от невежества!», «Да здравствует провинциальный панк-рок», «Пью пиво, слушаю Бьорк. Сижу в Тагиле, хочу в Нью-Йорк», «Пейте, дети, молоко — туалет недалеко»и «Автостопом до Вудстока», а так же кучу росписей; о его очечках а ля Леннон, о расшитой бисером биске, о хрипловатом, рвущем душу голосе:

…Ой, то не вечер, то не ве-е-чер…

А мне малым мало спалось…

А мне малым-мало спало-ось…

А да во сне привиделось…


…Ай да во сне привидело-ооось…

Шез так похож на Майкла. Ну да это, наверное, естественно, все мы, братья, сестры, как сказал БГ. Хотя можно и пофантазировать на счет того, что «мы, отдав концы, не умираем насовсем».

… Битька тогда поклялась себе: не колоться, не пить, не курить, не трахаться со всем, что плохо лежит. Потому что все это — подлые ловушки. Подлые ловушки, в которые не только всякое быдло попадает, но и такие хорошие люди, как Майкл. Попадают, а выбраться уже не могут. «Господи! Ну какая теперь уже мне разница, сеньорита Беатриче!»— отмахивался от попыток девочки уговорить не пить больше, скрючивающийся от боли в печени, желто-зеленый гитарист. — «Я уже попал. Теперь буду я пить или не буду — все равно все очень скоро закончится. После того, как я влетел — вся моя жизнь иллюзия. Прощай, мой мотылек! Я умер!». «Такая! Еще хоть немного я буду не одна. У меня еще хоть немного побудет отец, брат, друг? Какая, впрочем, разница — кто. Главное — кто-то у меня побудет подольше!»— думала Битька, кусая в бессилии губы, вслух она ничего такого не говорила, не хотела навязываться, боялась напугать свободолюбивого рокера. В ее фантазиях у нее была Светлана Юрьевна и Майкл. Как будто бы семья. Но жизнь не давала особо ее фантазиям разгуляться. До Шансонтильи.

…Битька попыталась прочувствовать, ощутить сквозь стены, что там: еще темнота или уже потихоньку сумрак отползает и встает заря. Летом ночи в Солнцекамске коротки, какое-то время даже белые. Битька подумала, что нужно петь. На ум пришли строчки из Кашинской «Нюты»: самое то просить сейчас соловья петь потише, чтобы не разбудил ее палачей. Или как там Настенька в кино: «Солнышко! Солнышко! Подожди, не вставай!». Только вместо этого Битька запела:

— Луч солнца золотого

Вновь скрыла тишина!

И между нами снова

Вдруг выросла стена!

Ночь пройдет,

Наступит утро ясное!

Знаю: счастье нас с тобой ждет!

Ночь пройдет,

Пройдет пора ненастная —

Солнце взойдет!

Перед ее мысленным взором такие живые, такие теплые сияли глаза Рэна О' Ди Мэя. «Я приду. Я с тобой. Я всегда буду с тобой,»— обещали глаза, в Битькином горле хлюпали слезы, но голос отчего-то не садился, а звенел и летел.


ГЛАВА 30 | ВИА «Орден Единорога» | ГЛАВА 32