home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ГЛАВА 6

Сонечка Ясюкова задержалась на работе по нескольким причинам. Во-первых, это делало ее более значимой в собственных глазах. Во-вторых, она Писала Этюд (вот именно так, с большой буквы, ведь это, можно сказать, был ее единственный этюд со времени окончания института, а было это лет двадца…, тут Сонечка даже мысленно прикусила язычок, назад). В-третьих, к ней приходила стилистка, покрасившая Сонечку в лазурно-лиловый цвет (не всю Сонечку, а только ее белокурую шевелюрку). А, в-четвертых, Сонечка из своих собственных тайных соображений задержалась в лаборантской, громко именуемой «мастерской», а дверь-то и захлопнулась.

Захлопнулась гадская дверь. Сонечка хлопнула ею в эмоциональном порыве, очень Сонечка спешила, а та и захлопнулась.

А спешила Сонечка так как тащила… Впрочем, нужно объяснить подробнее.

Сегодня часа в три они традиционно пили чай в бытовочке у Ляли Петровны Засличко. Конечно, пили втихую, подпольно. Уроки-то еще не закончились. В смысле, пленэр. Но ведь не обязательно тащить детей куда-нибудь за речку или в лес, и во дворе школы что-нибудь можно нарисовать. Одуванчики там, или крапиву, или лопушок. Зато ни школьники в речку не полезут, ни ты беленькими кроссовочками в коровью мину не ступишь.

В общем, сидят, пьют чай с пряниками, друг другу улыбаются, любимую тему обсасывают: кости директорши. Всем директорша плоха: вечно вежливая, вишь, приветливая, и квартира у нее двухкомнатная, и картины на выставках, и глаза красивые , и муж с бородой и в джинсах — сволочуга какая!

Ляля Петровна из казачек, женщина высокая, красивая, статная. Брови у нее соболиные , улыбка ясная и манеры интеллигентные, даже благородные. Щеки ее от праведного гнева и индийского чаю так и пылают.

— А еще дочь-то ее замуж вышла. Я несчастного видела. Симпатичный такой мужчина. Высокий. Я сразу сказала: не пара они, не пара.

Сонечка согласно трясет кудряшками:

— Она вечно ходит замарашка, руки по локоть в краске. Чай с нами не пьет. Учеников, вишь, оставлять не хочет. А вечерами у нее в мастерской всякие парни с девками в рваных джинсах и черепастых косынках собираются и песни под гитару поют. И сторож говорит: точно не пьют. Нет. Он уверен. Значит: колются.

— И трахаются, — сурово припечатывает Лялечка Петровна чашку к блюдцу и хмурит ровные, черные брови.

— Нет. Не пара. К тому же, она его на четыре года старше… — качают головами с осуждением: «Вот ведь глупый какой, когда рядом такие кралечки: красивые, умные, интеллигентные». Душевные женщины. А Сонечкин хвостатый «тридцатник»и Лялечкин сороковник как-то за чаем в приятной беседе забываются.

— Ворует она! — возвращается к любимой теме, тряся золотыми серьгами, Ляля. — Вчера видела, да и ты свидетельница. Идет по улице в новых бусах и мороженку ест. Явно — денег куры не клюют! — Тут Ляля Петровна погружается в печаль. — Только как вот доказать…

Да уж, доказать ничего не выходит. Уж так ворует зараза-директорша, так скрывается, что у нее будто ничего не прибывает, а школа будто богатеет. Это ж надо такое лицемерие! Такая маскировка!

Тоскуют девочки . И день не в день, и чай не в радость. Того и гляди друг дружку начнут покусывать.

И тут на Сонечку Ясюкову как озарение. Ради святого дела она на все пойдет. Сама сворует! И не что-нибудь, а гипсовую голову. Как бишь его там, Германик? Романик? Юлий Цезарь? Главное — мужик красивый. Хоть и белый. Сонечка так и представила, как стоит у нее подотчетный римлянин в изголовье кровати, а она подружкам-завидушкам: «Вот: посмертная маска последнего любовника. Зачах от тоски по мне. Одна маска осталась.»

— Я знаю, она гипсовую голову сперла… — Сонечка от собственной решимости даже со стула соскочила, во весь свой дюймовочкин рост вверх потянулась и задрожала.

«Вот оно! Вот!»— у Ляли будто многотонный валун с души свалился. Нет. Все не зря. Не зря ее слезы в одинокую подушку, не зря неудачный брак, не зря пять лет полуголодной студенческой жизни, горькое детство с неласковой матерью… Вся жизнь, с ее некрасивыми, грубыми фортелями промелькнула перед Лялиными глазами. Захохотала Ляля громко и счастливо и вольно откинулась на спинку скрипучего казенного стула.

— Мы напишем письмо. Нет — Письмо! Соберем подписи…

Сонечка мелко дорожала кудряшками и облизывала напомаженные губки.

— Позови всех. Нелю, Ирину, Елизара Сергеевича, Андрея…

…И вот потом, когда Сонечка тайком заволакивала тяжеленную, марающую белым голову к себе, она, переволновавшись, захлопнула за собой дверь. А ключ остался снаружи, висеть и побрякивать от ударов хрупкого тельца Сонечки о дверь изнутри.

И вот ведь, что за напасть. Школа-то пуста — пустешенька. Нельзя же было такое тайное дело проворачивать, если хоть одна душа на месте. Есть, конечно, где-то внизу сторож, Мавлеберды Халикович Сибагатов. Но он глуховат. Да и привычки имеет своеобразные.

Любит Мавлеберды Халикович, оставшись на дежурстве, устроиться поуютнее, подомашнее. Первым делом, электрическую керамическую (в смысле, для обжига керамики) печь включит и картошечку туда варить поставит. И что Андрейка Яковлевич волосики из кудрявой шевелюры рвет и директорше жалуется? Убудет, что ли, от печки, если в ней картошечка в мундирах покипит, да валеночки посушатся? Жаль, конечно, что на эту печь не залезешь. Ну да, ничего, на ванну с глиной щит из ДВП давно пристроен. Сверху матрасик, а в руки — книжку, «Освобождение Лаоса», без последних страниц, пущенных женой на кульки под семечки.

Читать Мавлеберды Халиковичу нравится: сложишь буквы, а из них, глядь, слово получается. Когда знакомое, а когда и нет. Интересно.

Сидит Мавлеберды Халикович, в бороду щурится, а наверху Сонечка мелким тельцем о дверь бьется, зовет его. А Мавлеберды Халикович не слышит.

Ничего не осталось злосчастной Сонечке, кроме как открыть окно в белую солнцекамскую ночь, и пригорюниться, облокотившись на подоконник.

Свиристели кузнечики, пахло тушеной картошкой и остывающей пылью. На балконе трехэтажного дома напротив меланхолично щелкали семечки две техи в засаленных халатах. Потом ушли. Исчезла верещавшая без передышки детвора. Мимо синей в сумерках колокольни процокали нежно каблучки, сопровождаемые басовитым юношеским смехом.

Сонечка обреченно грызла «тик-так», поглощая одну за другой парочки калорий, давясь острым мятным вкусом и слезами.

Равнодушный Германик наблюдал за ней с нордической улыбкой, стоя рядом на подоконнике. Если можно сказать «стоял»об одной голове на шее. Сонечка всхлипнула и обняла эту шею.

Так долго она сидела, шепча в гипсовое, отогретое ее губами и запачканное ее помадой ухо римлянина тайны своей одинокой жизни.

И вывело Сонечку из оцепенения видение огромного корабля под янтарными парусами, плывущего прямо по небу, двигаясь из-за Усолки к площади у ЦУМа. С борта его свешивались головы нахально осматривающих окрестности личностей, в основном мужского пола.

— Эй! Дама! — окликнула Сонечку одна из личностей. — Что это у Вас с головой?

«И, правда, что у меня с головой?»— с ужасом подумала вдруг Сонечка. И неутешительный ответ заставил встать дыбом ее лиловые волосы.

Минутой позже она уже с огромной скоростью неслась в сторону Клестовки, прижимая к груди тяжелый гипсовый бюст (простите неуместный каламбур).

Вывалилась ли она из окна или выпрыгнула, она не помнила. По дороге бюст был ею выброшен, а точнее, почему-то аккуратно поставлен посреди ведущей к микрорайону автомагистрали.

Там он был обнаружен экипажем машины ГИБДД, шофер которой чуть не поседел, увидев «торчащую из дороги белую голову». Доблестными ГИБДДшниками Германик был доставлен обратно в Детскую Художественную Школу города Солнцекамска, но загадка его появления недолго будоражила население посредством местной прессы, так как в ту ночь, по веревочной лестнице в город спустились гости, визит которых привел к гораздо более удивительным последствиям.


ГЛАВА 5 | ВИА «Орден Единорога» | ГЛАВА 7