home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ГЛАВА 46

Санди как раз, поставив ногу на нижнюю ступеньку лестницы, ведущей к местной гавани летучих кораблей, рассказывал Битьке и остальной компании о том, что портрет, который произвел на него неизгладимое впечатление — это хронопортрет сестры Флая и Люмэля Элизы-Вильгемины, когда его довольно грубо пихнули спускавшиеся сверху раздраженные типы в черном. Естественно, как бы Санди не был увлечен темой бедняжки, тщательно скрываемой братом вдали от родины в предупреждение козней злодея-отца, оставить без ответа подобное оскорбление он не мог. Поэтому наскоро извинившись перед друзьями, бросился за незнакомцами. Подобные ситуации не были редкостью, и компания, почти не беспокоясь о рыцаре, продолжила восхождение наверх, где по смутным предчувствиям Флая, на ближайшем летучем корабле должен был прибыть какой-нибудь свободный практикующий астролог. Стоило поспешать, так как по словам Флая, едва в городе станет известно о появлении приезжего специалиста, к нему, во-первых, сразу возникнет огромная очередь, а, во-вторых, ему начнут надоедать местные коллеги с массой предложений: от выпить и подраться до убираться прочь.

Который раз, увидев летучий корабль, Битька испытала охватывающий с пяток до кончиков волос благоговейный восторг. Она даже, не сдержавшись, тихонько запела увертюру Дунаевского к «Детям капитана Гранта». Капитан, высокий и изящный молодой мужчина в белом костюме, с фуражкой — черной с золотом — тоже произвел впечатление. У него были слегка печальные серые глаза Грея, еще не нашедшего свою Ассоль, рассеянный взгляд, бледная незагорелая кожа и пальцы, созданные для скрипки. Однако Битька заметила, что экипаж подчиняется ему беспрекословно и с охотой. На вопрос девочки, не прибыл ли с кораблем какой-нибудь астролог, капитан сообщил, что сожалеет, но если бы астролог и прибыл, то он сделал бы это строго инкогнито и запретил бы разглашать информацию о его прибытии. При этом молодой человек слегка повел гладко выбритым подбородком в сторону приятного вида пятидесятилетней, склонной к полноте дамы в шляпке, попивающей за одним из столов кофе в окружении гвардии чемоданов и с нескрываемым удовольствием оглядывающей окрестности .

На даме был летний костюм цвета слоновой кости нездешнего покроя (Битька бы даже сказала: покрой был скорее из ее мира), чемоданы, улепленные самыми экзотическими наклейками застегивались на замки-молнии, а кофе в ее кружечке явно был растворимым «Нескафе», Битьке даже удалось разглядеть пакетик из фольги до того как дама, изящно сложив его в несколько раз, не припрятала артефакт в фирменную сумочку косметической фирмы «Фаберлик». Встреча с землячкой просто выбила Битьку из колеи, и она так бы и стояла, если бы во взгляде дамы, до этого момента изучающей с одинаковым доброжелательным любопытством окружающие пейзажи, немногих посетителей кафе и нашу компанию, вдруг не вспыхнул особенный интерес, потом несказанное удивление, если бы после этого она не вскочила и не обняла Битьку с восклицанием:

— Боже мой! Дитя! Какими судьбами!

Спустя минут пятнадцать Битька вместе с друзьями сидели в снятой Анной Павловной, так звали даму приятной наружности, комнате. И, естественно, пили кофе. За исключением Битьки, которую поили молоком. За эти жалкие пятнадцать минут Анна Павловна сумела без особого напряжения перестроить весь окружающий их мир под себя. Семья содержателя «В гавань приходили корабли»преобразилась в вышколенный персонал, а комната младшей Орло в гостиничный номер, причем не российского образца, а какого-то венецианского, что ли. По крайней мере, на мысли о Венеции наводил полуразрушенный балкон из влажного серого камня, обрамленный скульптурами стиля более или менее близкого к классическому, нежно раздуваемая ветром кисейная занавеска, потрескавшийся фарфоровый кувшин для воды и силуэты проплывающих за нагромождениями архитектурных монстров летучих кораблей.

Еще одной метаморфозой произведенной Анной Павловной за небольшой временной участок было приведение Битьки к виду вышколенному, тихому и примерному. Причем делать даме для этого ничего не понадобилось: Битька седьмым чувством прочухала учительницу и на автомате впала в полугипнотическое состояние. Счастливый момент во всей ситуации то, что Анна Павловна действительно оказалась астрологом.

— Тридцать лет беспробудной пахоты на ниве народного образования! Возможно, я продержалась бы и дольше, если бы все это не усугублялось постоянным состоянием войны. Женский коллектив! Это вам не баран чихнул! Война холодная, война горячая, война психологическая, война партизанская, война химическая, война математическая! Не случайно дети боятся школы: они слышат бряцанье доспехов, их пугают вооруженные до зубов улыбки, они устают от казарменных порядков! Мои коллеги безжалостны и несентиментальны, они стреляют прямо в голову и в сердце. Думаете, случайно, самые распространенные причины смерти учителей — инфаркт и инсульт? Это не болезни — это боевые раны уносят жизни тысяч педагогов. В один прекрасный момент я подумала: я тридцать лет изучаю с детьми «Войну и мир», а знаю только войну, я хочу увидеть мир! И я стала астрологом. Старые знакомые, пока не обрубились все связи, осуждали меня, мол «ты всю жизнь занималась наукой, а теперь погрязла в шарлатанстве!». Но я преподавала литературу тридцать лет и еще десять из них историю, мне ли не знать, что называется шарлатанством?

Рассказывая историю своей жизни, Анна Павловна, успевала, мило улыбаясь, угощать гостей печеньем домашней выпечки. Каким-то непостижимым образом оно производило впечатление только что вынутого из духовки, чего в принципе быть не могло.

— Но давайте же к делу! Я вижу, тут собралась чудесная кампания из двух стрельцов, девы, льва, рака, близнецов и отсутствующего козерога. Можно даже сказать, что отсутствуют так же один из стрельцов и близнецы. Стрелец, тот темпераментный молодой человек, что бросился вслед за двумя неприятными типами в черном, а Близнецы — тут Анна Павловна заглянула в золотое жерло саксофона, где благодаря усилиям Флая, уже можно было различить бледные, но уже достаточно цельные, а не фрагментарные черты Шеза, по несчастью еще немого, — в довольно печальном состоянии.

Черты Шеза слегка дернулись, Анна Павловна могла поклясться что, он попытался прокомментировать ситуацию, выдав фразу типа «в состоянии не стояния», естественно она тактично сделала вид, что ничего не поняла. — Где же ваш Козерог? Вот вопрос, который необходимо решить. Причем, незамедлительно. Я полагаю, что не случайно, оказалась именно здесь и именно сейчас! — Друзья не успели заметить, как чашечки и печенье исчезли со столика, а его застеленная вышитой розочками скатертью неровная поверхность покрылась странными графиками, чертежами, картами и инструментами, напоминающими те, что в изобилии покрывают столы капитанов дальнего плавания, только трубку с кисетом и кружку с элем здесь заменяли хрустальный шар на подставке и перекидной календарь с котятами.

Анна Павловна погрузилась в вычисления, а товарищи принялись шепотом обсуждать, кто же из них кто, в смысле — по гороскопу.

Дело в том, что одного знака не хватало. Из тупика их вывела на минутку приподнявшая голову от графиков астролог.

— Детка! — обратилась она к Единорожке. — Все единороги по знаку — всегда Единороги. Это знак — талисман, знак — самая большая удача. Счастлив уже тот, кто хоть раз хоть мельком видел единорога или его след, я, например, сейчас просто ужасно счастлива. Правда, я и до этого была довольно счастлива, с того самого момента, как ушла из школы, да и в школе я фактически была счастлива… — тут Анна Павловна подумала, что она слегка запуталась, но потом ей пришла в голову парадоксальная мысль, — так вот: это, скорее всего, оттого, что сейчас я тебя встретила.

Всеобщее задумчивое молчание прервано было появлением Санди, весело возбужденного, время от времени дующего на разбитый о чьи-то зубы кулак. Он любезно поцеловал пальчики смутившемуся астрологу, и покивав друзьям, мол, «потом, все потом», устроился на балконе пить чай.

Битька тяжело вздохнула: не успела, она успокоиться на счет Санди, как он вновь дал ей повод к беспокойству — балкон не внушал доверия, и даже, кажется, начал осыпаться. Сам Санди похоже плевать на то хотел, он сосредоточенно и азартно обдумывал что-то.

Анна Павловна все делала очень быстро, очевидно сказывалась привычка обымать необъятное, растягивать нерастяжимое и проводить караваны верблюдов сквозь игольное ушко. Попробуйте-ка изучить всю культуру 19 века за два урока, всю культуру средневековья за один, зато войны растягивать на полугодия, при этом не забывая, что ваша кармическая задача по жизни: «сеять разумное, доброе, вечное». Не прошло и часа, как сияя очами, она погрузила молодежную рок-группу в пучины терминов, образов и вычислений.

Выражения типа «рыбы в тельце»или «печальный овен в стадии тигра белого, обеспокоенного»завораживали, но пролетали мимо ушей, зато скромные выводы о Великом Предназначении, Судьбах Вселенной, обещания Любви и Дружбы слушать было приятно. Жаль, Шез лишен был возможности добавить ложку перца в море сияния Славы и Счастья, он бы напомнил, что на мягко стеленном спать обычно жестковато, если вообще уснешь. Впрочем, подобные выводы начали напрашиваться и в процессе дальнейшей «консультации».

Анна Павловна поведала о многочисленных и тяжелейших испытаниях, выпавших на долю «отсутствующего козерога», находящего сейчас в стадии переломной и трагической. Мало того, судьба означенного козерога завязалась в неразрывный, спаянный кровью узел с судьбой целого города. В такой ситуации только одно из ментальных образований может остаться, второе непременно ликвидируется. Козерог в данном случае попадает меж двух ментально-кармических ситуаций: «козел отпущения»и «пусти козла в огород». Заметив, как дернулся Санди, спросить на счет, нельзя ли поточнее обозначить местонахождение «нашего неудачно названного, ну, конечно, милейшая госпожа Анна Павловна совсем другое имела в виду, друга Рэна», так как между двумя козлами это — как-то расплывчато, астролог успокаивающе положила руку на плечо рыцаря. Не знающий, что это обычный для учителя словесности жест, призывающий успокоиться и ждать, Санди смутился и затих. Анна Павловна же как раз собиралась сообщать свои астро-географические выкладки.

На аккуратном кусочке бумажки с визиточными данными Анны Павловны Заварзиной в уголке шариковой ручкой подробно был нарисован планчик, подобный тому, с помощью которого одна подружка объясняет другой месторасположение новой парикмахерской. Одна лишь разница: все ориентиры здесь представлены были звездами и их скоплениями.

Таким образом, следовало, дожидаться ночи. Битька было затосковала, зато Санди считал, что времени осталось совсем мало, и, извинившись, он улетучился развивать бурную подготовительную деятельность. Хотела с ним и Битька, но ее остановил мягкий, но неумолимый голос астролога:

— Деточка! Неужели ты хочешь встретиться с мужчиной своей жизни в таком виде?! В человеке все должно быть гармонично! Настала пора помыться, сделать маникюр и укладку.



ГЛАВА. 47.


— Мне приходило в голову, что ваш друг мог попасть в баронство Амбр, но очень уж не хотелось в это верить, — номер Анны Павловны как-то сам собою превратился в штаб-квартиру маленькой армии, готовящейся к походу в тыл врага, так что теперь и Флай был здесь. Тем более, что Санди пообещал разобраться заодно и с герцогом, терроризирующим семью красивой девочки с портрета. Правда, по ее поводу он сказал, поинтересовавшейся Битьке, что «это не любовь, Бэт, это работа. Просто свою работу я люблю».

— Баронство — город-крепость, только в него не то, что нет входа, из него нет выхода. В сторону гор, под которыми спряталось баронство у нас, не ходят. Матери пугают ими своих детей. Послать туда — самое страшное ругательство, — Флай ежился за столом с кислым выражением лица. Битька подумала, что его вполне можно назвать храбрецом поневоле: ему жутко не хотелось связываться ни с бароном Амбром, ни со своим собственным отцом, гарпии и прочие монстры надоели ему хуже горькой редьки, участие в приключениях гарантировало помятую одежду и заляпанные грязью сапоги, но делать-то нечего! Не умирать же, в конце концов! Сдаваться тоже не имеет никакого практического смысла. Битька очень живо представила, как, вставая по утрам и наблюдая в очередной раз за окном, что мир ополчился против него, Флай, куксясь и ворча достает из-под кровати меч и наводит порядок так, как садовник поправляет потоптанные мальчишками клумбы.

— Войти, положим, я вам помогу. Я тут рылся в книжках и нашел чудесное заклинание. Как там что делается, вам вряд ли интересно, но в результате вы становитесь психологически невидимыми. Все, кому вы попадаетесь на глаза, даже те, кто знает вас в лицо — видят в вас своих знакомых. Причем зачастую знакомых из тех, кого никогда не помнишь ни как зовут, ни их адреса, а помнишь лишь, например, что как-то раз вы сидели рядом на свадьбе племянника по материнской линии. Так что попасть туда труда для вас не составит. Но вот быть там и выйти… Даже магия не проникает сквозь заслоны баронства. Это, конечно, папочкина заслуга. Совершенный монолит.

Санди и Аделаид смотрели недоверчиво, а вот представителям Битькиного мира взгрустнулось. Описание баронства напомнило им недавнее прошлое одного хорошо знакомого им государства, когда подобная ситуация существовала вполне «весомо, грубо, зримо», как водопровод сработанный еще рабами Рима, как стих Маяковского, трудом блокаду лет прорвавший. Разве что задумчивый астролог не морщила трагически лоб.

— Однако странно… — произнесла Анна Павловна. — Я составляла гороскоп места, в которое попал ваш друг. Так вот — там есть дырки! Причем, мне ясно было сказано, что дырки эти возникли не без деятельного участия ваших мятежного духа и юного оруженосца. Представляете! — воскликнула приятная дама с воодушевлением. — Эти прорывы в окружающий мир появились первоначально на ментальном уровне, а затем уже, причем, довольно вскоре, на физическом! Как мне нравится этот мир! Здесь скорость превращения мысли в нечто физическое в несколько раз больше, чем в нашем. Да, именно, я имею в виду, что и у нас это происходит, просто между изначальным посылом и его последствием проходит немного больше времени. Ладно, об этом мы поговорим после вашего возвращения.

Санди с облегчением соскочил с места. Нет, разговор казался ему весьма интересным, но опыт напоминал, как много значат порой даже минуты промедления.

— Итак, мы знаем, где Рэн и гитара. У нас есть прикрытие. План действий, я думаю, подойдет обычный: проникаем, находим, ориентируемся по обстановке. Мисс Беата, молитесь за нас усерднее, ничто не помогает так в деле, как хорошая молитва в тылу. Если светлейший единорог присоединится к вам, удачи нам не избежать!

— Санди! — Битька подскочила на месте. — Я не ослышалась? Ты хочешь, чтобы я осталась?! Пустые надежды! Когда ты считал меня парнем, у тебя язык бы не повернулся сказать такое.

Санди остановился на пороге и с сожалением покачал головой: «Если бы ты только видела себя со стороны, Бэт!»— хотелось сказать ему. Стараниями практикующего астролога и бывшего педагога, со времен Великих перемен в жизни избравшего своим жизненным кредо принцип «Гармония во всем»изрядно уже обросшее дитя улиц превратилось в тоненькую темноволосую девочку с большими чуть раскосыми глазами, розовеющими скулами и нежным ртом. Постоянно покрытые цыпками, обветренные красно-фиолетовые руки-лапки с поломанными ноготками посредством косметики «Мари-Эн Фаберже»превратились в объекты, которые не стыдно подсовывать под нос мужчинам для целования. Если того Генерала песчаных карьеров Санди и рискнул бы взять с собой, то теперешнюю юную леди — нет, ни за что.

Анна Павловна рассматривала получившийся астрологический прогноз и расстраивалась: на лицо явно была ситуация, сталкиваться с которой Анне Павловне время от времени приходилось, но как же она такие ситуации не любила! Прогноз совершенно четко и ясно указывал на необходимость присутствия в деле обоих стрельцов сразу, то есть и Санди и девочки с именем Беатриче, но педагог, по-прежнему живущий где-то внутри Анны Павловны, а также мать двоих повзрослевших детей были категорически против рискованного участия в опасном деле пятнадцатилетнего подростка, тем паче, девочки. И педагог и мать стеной встали на сторону упрямо сопротивляющегося напору девочки рыцаря, астролог же монотонно бубнил о звездах, предначертаниях и, в конце концов, о еще одном подростке. Короче, такого выбора и врагу не пожелаешь. Анна Павловна вспомнила, что как-то она бывала еще и на курсах психологов и, не отходя от кассы, провела для себя экстренный курс самотерапии.

В ходе лечения дама напомнила себе, как много открытий чудных дала ей новая ипостась астролога, объяснила, что владение полной правдивой информацией — половина дела, и намекнула, что нам не дано предугадать и тэ пэ и тэ дэ. В общем, она информацией поделилась. И не смотря на не до конца сломленное сопротивление рыцаря, к горам они отправились вместе.


ГЛАВА. 48.


О сегодняшнем дне он мечтал и его он боялся. Боялся, что когда он натянет струны, не выдержит и лопнет корпус. Боялся, что, корпус не лопнет, но звучать гитара не будет. В конце концов, боялся, что с инструментом все получится, но откроется дверь, и враг опять вырвет «кунгуру»у него из рук, разобьет ее, и все пойдет прахом. Всю ночь перед этим он молился, и заснул опять в слезах. Вот уж дошел: раньше он считал, что если обстоятельства довели его до слез, то это уже все, финиш, хуже быть не может, с ним такого и не случалось, можно сказать; теперь он радовался слезам, они показывали, что он еще не совсем мертвец, они немного размывали черноту в его голове и в серой влажной дымке на мгновение являлись ему облегчение и надежда.

И вот струны натянуты, и Рэн, дрожащей от волнения рукой, нежно, как к волосам спящего ребенка прикасается к ним. Бывает гитара семиструнная, бывает шести, а у Рэна теперь — пятиструнка.

На площади внизу необычно много народа. Правда, откровенно даже дети не пялятся вверх, все тут как бы случайно, мимо проходя, встретили знакомых, развязался шнурок, потеряли монетку на мостовой.

Рэн попытался выстроить гамму, взять несколько аккордов. Гитара звучала. Совсем даже неплохо. Совсем неплохо. Даже хорошо. Даже лучше, чем прежде. Рэн, думая раньше об этом моменте, предполагал, что будет жутко волноваться, может до слез. Наоборот. Он ощущал покой. Этакое деловитое умиротворение. Даже про новый звук гитары он подумал немного отстраненно, со стороны, как эксперт, сравнив его со сталью после закалки или с вином после выдержки. И даже испытал удовольствие гурмана.

Зато здорово растерялся, не зная, что сыграть. Задумался, осторожно перебирая струны.

— Ну слабай что-нибудь, ей-богу! Чтоб, там, сердце загорелось и каждому хотелось! Ну, ехан палыч, не узнаешь, что ли брата Колю?

Рэн зажмурился и потряс головой, боясь обернуться.

— Ой! Хто это?! Ой! Что это?! Хто вы — что вы? Что вы — хто вы? Таблетки на Блюхера: всегда отличный приход! Ну, я ж не розовый слон, что ты меня братушка, за композитора Глюка-то принимаешь? — дух кунгур-табуретки собственной персоной выплыл из-за плеча оруженосца и покачивался теперь перед ним в холодном киселе местного эфира, изрядно потрепанный, криво-косо заштопанный, но, по-прежнему, нахально скалящийся и поплевывающий сквозь дырку от недостающего зуба. — Прямо встреча ветеранов войны во Вьетнаме и битве на Калке! — вот у духа, не смотря на глумливую ухмылку, в горле явно хлюпало, что-то соленое, скорее всего слезы и сопли. — Нет, ну, гопье, как солиста-то нам отделали! Я сейчас просто начну рыдать! Как дитя! Просто как дитя! Однако, как говаривал геноссе Штирлиц, наше время ограничено, не сезон, радистка Кэт сидит в канализационном люке, а мне насрать, я — агент 007. Что играть-то будем?

— Шез! — отмер наконец потрясенный встречей (хотя где-то очень-очень в глубине души, о чем-то подобном он ведь мечтал), Рэн О' Ди Мэй, — Тебе здесь здорово опасно быть! Я надеюсь ты здесь один?

— Наши в городе. — заговорщицки прошепелявил дух прямо в ухо оруженосцу. — Ну давай, сыграй музыкант и я буду верить!

— Да-да, конечно, я спою, — Рэн подхватил дрожащими руками гитару поудобнее, нервно поглядывая вниз (он опасался своим излишне настойчивым разглядыванием площади, выдать друзей, но и не смотреть тоже не мог), — Только вам лучше уходить отсюда! Не пытайтесь меня спасать, пожалуйста, это абсолютно нереально! Ну, поклянись мне, что не будете!

— Хи-хи-хи, — дух кунгур-табуретки вытянулся во фрунт и в пионерском салюте вскинул руку к воображаемой пилотке. — Перед лицом своих товарищей, как учит коммунистическая партия, как завещал Великий Ленин, клянемся! Клянемся! Клянемся! Октябрята — честные ребята!

— Шез… А это действительно серьезная клятва? — с большим сомнением в голосе спросил Рэн.

— Обижаешь, начальник! Ниточка, иголочка, красная звезда! Ленина обманывать никогда нельзя! — и дух растворился. Рэн в изнеможении откинулся спиной на решетку: он даже не мог понять, что же он чувствует. «Впрочем, это и неважно!»— услышал он внутри себя голос Шеза. Собрался с силами и встал, выпрямившись во весь рост. Он прекрасно понимал, что вряд ли успеет спеть больше куплета, и надо этим сказать самое важное, сказать сразу все…

И он запел из «Битлов»: «Sugar! O, honey-honey!»(в переводе это собственно не значит ничего большего, чем: «Ах, ты моя сладенькая! Сахарок! О! Просто медочек!»и перевод почему-то на площади был отчего-то не нужен, все и так поняли, о чем речь).

— У него крыша съехала, — ядовито прошептал кто-то за спиной у стоящего на балконе барона.

— Ошибаетесь, любезнейший, эта штука посильнее будет «Фауста»Гете. Вы что думали, он вам про «Гордо реет на ветру отрядный наш флажок»споет? — Амбр передернул плечами и устремился с балкона. «Что за „Фаустгете“? Чей флажок? Похоже, крыша съезжает как раз у меня,»— неприятно клубилось в голове барона непонимание.

Едва заслышав, как скрипнула дверь, Рэн тут же развернулся к ней лицом, спрятав гитару за спину.

Оскалив в улыбке зубы, барон молча протянул руку за инструментом. Рэн бросил быстрый взгляд вниз, на задранные к нему лица. Барон заулыбался еще шире. Еще бы, Рэн прекрасно понимал, что ни на кого внизу надеяться нельзя абсолютно, а, кроме того, брось оруженосец гитару вниз — любой поймавший ее, обречен будет на смерть.

— Ну давай же, бросай. А потом прямо со своего высокого насеста сможешь наблюдать, какую мучительную смерть примет любой, кто подхватит твою певучую лютню. Не только он сам, вся семья его, все родственники соблазненного тобой нарушителя местных порядков будут казнены на твоих глазах. Хотя, конечно, твоя деревяшка тебе дороже жизни незнакомых людей…

Рэн подумал с отчаяньем, что если бы он мог, он сбросил бы вниз себя, или еще лучше, даже гораздо лучше — барона, в этот момент выступивший из-за спины Амбра стражник схватил парня за плечо, а снизу кто-то крикнул: «Кидай!»И узник разжал пальцы, до боли сжимавшие гриф. Гитара, скользнув по ладони колками, царапнув торчащими концами струн, стукнувшись о прутья решетки, ухнула вниз. Рэн сжался, боясь услышать звук удара о мостовую, вскрик лопнувших струн. Но услышал, как инструмент мягко скользнул в чьи-то руки, струны скрипнули об одежду, и тут же застучали, множество разбегающихся во все стороны башмаков. Когда он обернулся — площадь фактически опустела, пара десятков растерявшихся стражников, недоуменно оглядывали ее, затем они устремились в переулки: непонятно, догонять кого-то или уносить ноги от гнева барона.

… — Кидай! — крикнул кто-то прямо за плечом Репа Колвина, шестнадцатого угольщика. Репа так и объяло пламенем. В этом пламени намешаны были и восторг, восхищение чьей-то смелостью, и страх за свою не вовремя оказавшуюся рядом шкуру, и любопытство, и много еще чего — пряная, в жар бросающая смесь. Хуже всего, что смесь эта дала Репу прямо по ногам. Это у него вечно так, чуть что — по ногам: ни стоять, ни бежать. А стражники уже тут как тут. А шея сама вертит голову посмотреть — кто это такой храбрый выискался, главное, голос знакомый до жути. Ей бы вертеть голову в сторону, куда бежать, а она… Мать родная! Да это его собственный единоутробный сын: Люза Колвин, пятнадцати лет, двадцать первый угольщик! Репа, совершенно не соображая, что он делает схватил сына за шиворот и толкнул глубже в толпу…

…— Кидай! — тетушка Ата, третья повариха, вздрогнула и перекрестилась. Коротенькие пальцы сами шмыгнули в подвязанный к поясу мешочек и выудили заляпанное зеркальце. Тут ведь такие порядки, впрямую пялиться опасно, ну да у старой сплетницы тети Аты есть хитрость и на их хитрость, вся правда, грязная, хитрость, да протирать некогда. Ата уставилась в мутное стекло и аж икнула. Гитару схватила Пюна Козюля. Пюна Аскалыжич, конечно, но как они с детства знакомы, так Пюна для Аты и осталась на детском прозвище: Козюля. Закадычная вражина, заклятая подружка. Вот, похоже и придется оставшиеся пару лет одной доскрипать, некому с утра будет с ехидцей бросить: «Что не сдохла еще? Подбери козявки-то, на подол насыпала!»и в ответ услышать: «Это ты, Ата-горбата? Да с твоей фигурой, старуха, я б до твоих лет жить не стала. Еще б в восемнадцать в торчке утопилась!». Пустят тебе, Пюне, жалкие остатки кровушки, а потом поведут голую полоумную старуху на эшафот, и вряд ли тогда соседушка даже фигу напоследок покажет. Тошно тут стало Ате. Так и заблазнило перед подслеповатыми глазками старушки видение одинокого пасмурного утра, одинокого пасмурного дня и одинокого пасмурного вечера (о ночи давно уже речи не идет). Короче, Ата подставила подножку стражнику несущемуся со своими жуткими протянутыми клешнями прямо к Пюне. Ну и грохот был! Дай бог ноги! Пятьдесят лет так не бегала!..

…— Кидай! — Анна-Клементина, шестая белошвейка, спешно подхватила корзину и сжала бледно-розовые губки, только что повторявшие за парнем из клетки слова такой милой песенки — отвела душеньку, пора и честь знать, восвояси поспешать. Может лет пятнадцать назад она бы и подставила руки странной лютне, и потом хоть режьте ее. Но сейчас уже отпелась, старая: тридцать лет вам не пятнадцать. Детки-бедки. Анна-Клементина прямо-таки физически ощутила, как возвращаются к губам и глазам противные сухие морщинки, а годы грузом на хребет. Краем глаза она глянула-таки, кто там у них в подземельи такой смелый. Сердце тут же заколотилось, снова напомнив юность: этого задумчивого мужика-столяра она нет-нет да и встретит в их переулке. У него такие необычно зеленые глаза…

…— Кидай! — Лен Стюрт всерьез рассчитывал на то, что Робби Уллип сделает его, Лена, управляющим в лавке. Назначение решило бы сразу несколько проблем, главное, со здоровьем, в этом проклятом месте, где дышишь ровно сырой ватой трудно сохранить легкие в приличном состоянии. Лен Стюрт натянул пониже колпак на бледное с бардовым румянцем лицо и бросился спасать шефа и свое повышение…

…— Кидай! — Коротышка Хупит чуть не обмочился кипятком: Рузи Палец поймал чертову лютню! Он что, решил добровольно сдаться страже? Как раз после того, как они отхватили этот чудный лакомый кусочек богатства и благосостояния, пришив одного из этих жирных баронских холуев. Не иначе у подельника крыша поехала! Ну уж пусть не надеется! Железные калганы до него не доберутся!..

… Так вот, по поводу спасения гитары. В последствии окажется, что поймало ее примерно столько же человек, сколько несло бревно вместе с В.И.Лениным на знаменитом коммунистическом субботнике. Правда, если в случае с бревном, все и каждый спешили донести до окружающих свое участие в легендарном событии, в ситуации с кунгур-табуреткой — народ безмолвствовал. Что еще интересно: если бы в баронстве существовало что-нибудь хотя бы отдаленно напоминающее презумпцию невиновности, оказалось бы, что все подозреваемые имеют неоспоримое алиби. Ведь они в действительности находились в знаменательный момент времени совершенно в другом месте.

Собственно родную «табуретку»поймала Битька. Именно ей и принадлежал вопль «Кидай!». И именно у нее теперь на лбу красовалась набитая неприцельно приземлившейся гитарой шишка, а под глазом, оставленные грифом царапины. Однако, благодаря магии Флая, люди вокруг видели кого угодно, только не незнакомцев. Вплоть до стражи.

Единственными, кого эта довольно удачная маскировка обмануть не могла, оказались Рэн О' Ди Мэй и барон Амбр.


ГЛАВА 45 | ВИА «Орден Единорога» | ГЛАВА 49