home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ГЛАВА 35

— Номер два, — удачно пошутил Рэн, имея в виду круги ада. Больше в течение трех дней он не шутил, и потом еще в течение пяти, когда был без сознания. Номером два была довольно обширная комната без окон, переполненная мало совместимыми с жизнью приспособлениями.

Во время пребывания в ней Рэн, как ни странно, не выучил ни одной рок-композиции. С губ его к его собственному удивлению, вместо героических баллад или даже молитв срывались странные слова и мелодии типа : «Больно мне! больно! Умирает любовь! „или „Ты скажи, ты скажи, че те надо!?“или „Ветер с моря дул!“, «И после смерти мне не обрести покой! Я душу дьяволу продам за ночь с тобой!“. Песни откровенно дурацкие и орал их Рэн как придурошный, так, что ему самому становилось вдруг смешно. Тем более, что в пыточной сами по себе появлялись странного вида глюки: мужчины с алмазами вместо глаз; две молниеносно бегающие от стены к стене девицы, при том непрестанно целующиеся взасос и кричащие, что их не догонят (кстати, их и не догнали); мужик с накрашенными губами и зализанными волосами, манерно умирающий на белом-белом покрывале; пожилая дородная женщина в шапочке с заячьими ушками отплясывающая канкан с двумя весьма еще молодыми мужчинами: один сверкал безумными черными глазами, другой не менее безумной тридцатидвухзубой улыбкой, оба были сперва в таких же шапочках, а потом вообще начали превращаться в разнообразные непонятные, а иногда непотребные предметы, и так далее.

Однако, когда стало совсем уже тяжело и страшно, на ум пришло: «Прощайте, товарищи! Все по местам! Последний парад наступает!». А мимо зашагали, тяжело чеканя шаг, митьки в тельняшках и бескозырках. Они сурово подмигивали, вздымали вверх метлы, утешали видением припрятанных под полою бутылок самогону. В колоннах, подпевающих мальчику, он различал знакомые лица БГ, Курехина, Сукачева, Шевчука и других товарищей. Врагу не сдается наш гордый «Варяг»! Пощады никто не желает! Врагу не сдается наш гордый варяг! Пощады никто не желает!..

Пощады и не было.

— И что же? Сыграете мне что-нибудь, мой юный друг? Споете? Ну, не клещами же мне из Вас вытаскивать? — барон Амбр откинулся на подушки, весело рассмеявшись удачному, на его взгляд, каламбуру.

Рэн передразнил его, растянув губы в гримасе, и протянул руку за круглым оранжевым плодом с толстой пористой поверхностью.

— Это оранж. Его чистят.

— Я знаю, — Рэну захотелось было добавить, что угощался он такими во дворце анджорийской принцессы, но подумалось, что это будет выглядеть, будто он выпендривается, наподобие его разыгрывающего из себя доброго приятеля тюремщика. Поэтому просто вгрызся в толстую шкуру и, откусив кусок, прицельно выплюнул в бокал своего сотрапезника. — Извините. С ножом у меня аккуратнее получается чистить фрукты.

— Счас. Нож, вилку, алебарду и топор.

— Не доверяете? — Рэн с удовольствием вытянулся на гигантской шкуре, похоже медвежьей. Несмотря на отвращение к собеседнику, ему нравилось, что потолок высокий, воздух свежий, как и еда, и никто не выворачивает суставы и ничего не втыкает в различные части тела, и юноша старался максимально использовать выпавшую передышку.

— Крепкие нервы и стоическая психика. Фатализм крестоносца. Или я до сих пор не изъял из Вашего обращения понятие «надеяться на чудо»? Представьте себе: моя страна полностью находится под землей. Это собственно замок. Даже нет, это каменная коробка наподобие той, в которой вы провели первую неделю пребывания у меня в гостях, с четко известным количеством клетушек и выходов на поверхность. Каждый выход охраняется, а для каждой клетушки нет понятия неприкосновенность жилища. Мои солдаты входят в любое помещение моей страны, как ветер входил в дома Белого города. Кстати, как вы думаете, каким образом Белый Город, не говоря уж о самом Боге, допускают противоестественное существование моей страны?

— Все ваше население, наверное, давно сошло с ума… — внутренне содрогнулся Рэн.

— Люди — такие твари. Привыкают ко всему, — в голосе барона слышалась смесь самодовольства, брезгливости и в то же время застарелого удивления. — Хотя к физической боли и собственной беспомощности привыкнуть невозможно. Так? Или нет? Вы ведь у нас уже эксперт, О' Ди Мэй? Моими стараниями.

— Ну что вы, барон! Какое там привыкнуть! Столько разнообразия! Обоссаться от страха — обалденное в своей новизне ощущение. Кстати, на счет надежды, надеюсь, когда-нибудь я сумею помочь и Вам получить это незабываемое впечатление. Так что, барон, пытаясь убить во мне надежду, вы только порождаете во мне все новые и новые упования. Например, ваш упоительный рассказ о том, как чудесно вы тут все у себя устроили — после него я твердо решил Вас убить.

— Бог мой! Кто это передо мной? На мгновение мне показалось, что это не тот сопливый мальчик, что ныл и плакал в руках палача, а сам рыцарь Сандонато. Его чудесные принципы: «С нами Бог»и «Есть человек — есть проблема, нет человека — нет проблемы». Ты, кстати, не знаком, наверное, с принципами звездных гороскопов? Так вот, твой приятель Санди по указаниям звезд — Стрелок, а именно из этого знака появилась большая часть всех тиранов подлунного мира. Остановись он в какой-то из тех стран, какие так чудесно освободил от чужого гнета, и бедный народишко получит еще более чудесного железнорукого правителя. Ты можешь, конечно, сказать мне о мычащей корове, но, поверь, исключительно скука и страсть к экспериментам над человеческой натурой толкнула меня на создание своего кукольного баронства, твой же Сандонато просто иначе не сможет — примитивное устройство, сильная воля и недалекий ум.

Во время рассуждений барона Рэн лишь слегка морщился, поверхностно воспринимая выпады врага по поводу его друзей: для себя он уже все решил и, как без разницы сколько раз упадет на землю платок, который мы уже твердо решили выстирать, так и что бы не делал Кру, участь, ждущая его, неизменна. Удивляло Рэна другое. Ведь это правда (нет, конечно, не умолял он и не плакал), но были, были моменты там, внизу, о которых ему совсем не хотелось бы вспоминать, откуда же опять вернулось достоинство и какая-то гордость, что ли? Почему он не чувствует себя раздавленным червяком, а верит по-прежнему в то, что он человек? Мало того, есть в нем не то что надежда, вера в то, что и впредь, что бы ни случилось, в какой бы грязи ему не пришлось захлебываться, маленькое зернышко в его груди всегда будет ждать малейшего луча света или капли влаги, чтобы прорасти и вновь стать душой. Правда, появился и страх, что там — ужас. Он твердит: молчи, спрячься — сожмись, не поднимай головы и, может быть, беда пройдет стороной. Он твердит это непрестанно, и трудно не поддаваться ему.

Может, дело в песнях? Проживая их на уровне эмоций, Рэн, независимо от реалий, приобрел опыт ползанья по трамвайным рельсам и получания сапогами по морде, где, тем не менее, «ты увидишь небо»и «еду я на Родину, пусть и не красавица».

— Вот вы, О' Ди Мэй, кажетесь мне не столь безнадежно примитивным. В вас есть сложность художника, искателя удовольствий. Все эти ваши эксперименты с собственной судьбой и даже жизнью… Наверное, это следствие полукровности. Единственное, что мешает вам, как яичная скорлупа цыпленку — ваша упрямая невинность. Вы не пьете, не участвуете в буйствах, какие устраивают штуденты или крестьяне, не проломили пока ни одной головы, не зажимаете по углам девок. Я не говорю о других более аристократических способах снять со свей натуры мешающие ей узы условностей. Даже примкнув к более чем сомнительной компании, вы продолжаете блюсти идиотские рыцарские кодексы, все при том, что уже не собираетесь быть рыцарем. И туда же — на летучий корабль. Не думаю, что там смогут оценить вашу нелюбовь к ямайскому рому, или что они там хлещут бочками. Даже это ваше не такое уж тщеславное желание спотыкается о глупые надуманные ограничения…

— Зато для вас никаких ограничений не существует: хотите — запираете целый город в подземной тюрьме, лишая маленьких детей возможности видеть солнце, радугу, дождь; стреляете в голову собственному оруженосцу…

— … Беру другого оруженосца, совершенно незнакомого мне человека, вырываю его из контекста его собственной жизни и судьбы, и разыгрываю его существование на свой лад. Мало того перекраиваю его самого, перелепливаю во что мне вздумается! Да я равен Богу! Или дьяволу. Впрочем, без разницы, я не особенно капризен — сойдет сравнение с любым из них.

На взгляд Рэна О' Ди Мэя барон не выдерживал ни одного из двух сравнений. Скорее уж, он похож был на маленького дурно воспитанного карапуза: пописал в горшок, а не в кровать — уже считает себя безусловно хорошим, оторвал крылышки мухи — да он гигант и силач.

— Посмотри на это еще под одним углом. О чем ты молился там, на ступенях? О помощи? Ты оказался в ситуации, которую в тогдашнем своем состоянии не мог перенести. Появился я. И я, пожалуй, смогу разрешить твою проблему. Ибо изменись сам, и ты изменишь ситуацию… — барон выдержал небольшую паузу, оруженосец внутренне напрягся: последнее время у него выработалось чутье, неизменно подсказывающее ему об угрозе удара, командующее «приготовься к боли, сожмись в кулак». — На твой неискушенный взгляд произошло немыслимое и кощунственное — ты влюбился в мужчину, ну, в мальчика…

Рэн тяжело давшимся ему волевым усилием не дал себе дернуться: тонкие, но прочные цепи на его запястьях и щиколотках наверняка рассчитаны были на то, что в любом рывке ему не удастся дотянуться до Амбра, смешить же палача не хотелось.

— Эк тебя переклинило, О' Ди Мэй! Не пытайся сделать из своей выразительной физиономии ничего не выражающую маску — тебе это не дано! И еще раз повторяю — спасение ты ищешь не в том. Ну, скажи, детка, — тут барон со слюнявой нежностью протянул анемичную влажную руку к щеке юноши. — Что тебя так напугало? — барон имел в виду, конечно, «что тебя так напугало в твоем чувстве к Бэту Ричу?», но Рэн так шарахнулся от протянутых пальцев, опрокидывая блюда и бокалы, что выражение потеряло первоначальный смысл. Тут уже Рэну не удалось избежать опасности насмешить врага.

— Ну вот, пожалуйста! Наглядный пример! Чего ты испугался? Что моя рука оставит на твоей нежной коже глубокие кровавые царапины? Или сам факт, что к тебе прикоснется мужчина?.. — просмеявшись, продолжил барон.

— Тот же самый Бэт Рич, сэр, научил меня, что грязные руки передают самые разные болезни, которые весьма трудно излечить. Ту же проказу.

— Ну вот, люди со взглядами, несходными с твоими, для тебя уже и прокаженные. Узость твоего мировоззрения, мой мальчик, пугает. Однако, я надеюсь, случай не безнадежен, и я сумею тебе помочь. Шаг за шагом я отучу тебя от твоего, поверь мне, омерзительного чистоплюйства. Я уже помог тебе лишиться невинности по отношению к боли. Не кажется ли теперь тебе, насколько нереальны и надуманны россказни о якобы имевших место подвигах святых великомучеников. А ведь никто еще не распарывал тебе живот и не душил тебя твоими собственными кишками…

— При чем здесь взгляды. Руки распускать не надо, сэр, — Рэн устал, он наелся и еще минуту назад собирался вольно откинуться на подушки, но теперь не решался. А сидеть на полу, на коврах и шкурах было непривычно и неуютно. По мере того, как слабела напряженно выпрямленная спина, на душе становилось все кислее и муторнее. Контраст между довольно просторным, сотнями свечей, чьи огоньки множились в драгоценном убранстве, расцвеченным залом, мягким ложем, сладким питьем, едой и ждущей его вот-вот холодной сырой и душной каменной темницей мучил сознание, разрывая явь на несоединимые между собой клочки. Усмехнувшись про себя, оруженосец припомнил, как всего несколько дней назад эта самая камера после пыточной показалась ему лучшим местом не только на земле, но и на небесах. Из жара в холод, из холода в жар, как клинок. Правда, и с клинками случается — лопаются и корежатся, не выдерживая закалки. Ей-богу, лопну.

Потом ему в голову пришло воспоминание о сообщенной бароном новости, по поводу подземности его города-баронства. Череп сдавило осознание целых гор камня над головой. Страстное желание увидеть небо и ощутить на своем лице ветер, дождь едва не свело с ума. Он попытался подумать о первых христианах, которым приходилось скрываться в катакомбах, проживая там целые жизни. Впрочем, они по крайней мере страдали за идею, а не по прихоти какого-то придурка. Хотя… по сути и он страдал за идею, за идею спасти от стрелы этого урода Ханимеда, которого, впрочем, здесь он ни разу не видел.

— … Что же касается твоих увлечений, или увлечения, то я решил предоставить тебе прекрасный шанс переубедить меня по поводу твоей склонности к мужскому полу, — услышал Рэн, когда воспоминание о яблоках и репах невольно обратило его взгляд к в холостую разглагольствующему барону. На этом кстати барон прервался и щелкнул пальцами. Тут же в бесшумно распахнувшуюся дверь впорхнула пестрая стайка малоодетых молчаливых девиц, с обильно увешенными браслетами ручками, молитвенно сложенными на пышных грудках. Девицы, должно быть, были красивы. Юный оруженосец постарался обойтись без пристального разглядывания, зато едва за хозяином замка захлопнулась обитая подозрительно похожим на золото тяжелым металлом дверь, поспешил протянуть руку за гитарой.

Через два часа гитара была вырвана из рук оруженосца парой дюжих стражников, а девицы с позором изгнаны. Девицы не знали, кто такие «летчики»и что такое «звездолет»и «воздушные шары», а также кто такая «Таня Львова»и что за «медицинский институт»она захотела, но слова о том, что кому-то стоит, а кому-то не стоит дарить свою любовь, не могли не найти отзвука в их сердце, как и многие другие песни группы «Браво», и про балкон, и про мостовую, по которой «бродили мы с тобой и это было как вчера», и про «не там счастье, ангел мой». Конечно, они все до одной влюбились в темноволосого гитариста с будоражащим сердце голосом и романтическими песнями, но именно поэтому лезть к нему с примитивными приставаниями первой ни одна не захотела.

Волшебная сила искусства.


Глава 36.


Дни слиплись для Рэна в отвратительное месиво, Битька бы сравнила это с комком подтаявших пельменей, где оболочки и начинки (где дни и ночи, явь и бред) перемешались и поменялись местами, и порвались, и соединились в нелепой последовательности. Странные существа, люди, события и разговоры, объединенные только злом и вызываемым ими ощущением гадливости кружились вокруг оруженосца нескончаемым кривляющимся хороводом, дергали его, тормошили, хохотали жирными красными ртами прямо в лицо.

Иногда, поначалу, ему казалось, что он движется, подталкиваемый и подпихиваемый со всех сторон, по уходящей винтом вниз дороге вглубь бездонной ямы, которую по многим, легко узнаваемым приметам определил как пресловутые «круги ада». Но потом его словно бы толкнули так, что он полетел кубарем, запутался и лишь время от времени ощупывал себя, выясняя целы ли кости, на месте ли голова, и вообще, сам он — есть ли еще, и он ли это.

Пару или значительно больше раз ему удавалось сбежать. Удавалось (!). В кавычках. Еще в первом случае до него дошло, что побег подстроил сам тюремщик, уж больно сам он был слаб и беспомощен (сейчас тем более) перед всей этой неумолимой и безупречной системой — баронством Амбр. И тем не менее и первый и последующий разы он пытался выбраться. Его ловили, его обманывали, его загоняли — ему только что не давали умереть. А внутри у него все равно жила крошечная надежда, подогреваемая, как подозревал Рэн исключительно чувством юмора: надежда оставить барона на этот раз в дураках.

Барон старался истрепать волю Рэна отчаяньем, вновь и вновь заставляя захлебываться его отравленными слезами, а оруженосец учился тупо биться головой о неприступную стену, когда ничего больше не оставалось, и вставать, падая. Однажды в один из таких тяжких моментов, Рэну открылось, что и отчаянье имеет свое дно. Что погрузившись в его черноту и глубину можно довольно быстро нащупать ногами точку опоры и, оттолкнувшись, всплыть опять к солнцу. Тогда Рэн О' Ди Мэй улыбнулся и с горечью, но без зла сказал своему палачу «спасибо». Что, впрочем, никак не изменило его решения, при первом удобном случае очистить землю от вышеуказанного господина.

Во сне Рэн видел море. Огромное море сурового стального цвета. С моря дул холодный и влажный ветер. Брызги умывали глаза, как слезы, делая взгляд ясным. Море было бесконечно огромным. Ветер был сильным и терпким.

У серой «бетонной»стены, сама по себе стоящей среди дюн, курил парень в кожаной «косухе», и пепел падал в песок. Парень глянул на Рэна из-под черной челки блестящим углем глаза. Запах его сигарет мешался с запахом моря, пыли и бензина. Рэн вдыхал этот запах и вдыхал запах моря. И чувствовал, как в душе его судорожное чувство конечности мгновения сливается воедино с ощущением вечности.

Еще Рэн видел другого человека. Тот сидел, щурясь котом на вечернее солнце, на лавочке в кустах сирени. Голые пятки щекотал о крапиву. В руках держал ситар, издающий монотонное и завораживающее мяуканье. Во все щели скамейки навтыканы палочки благовоний: они курятся, их дурман мешается с запахом топящейся бани и царственно разросшейся крапивы.

Шинель третьего хлопала большими крыльями. Как ни в чем ни бывало, шел он по покрытому шагреневой кожей волн морю, погруженный в какие-то свои непростые и нелегкие думы. Брови его сурово морщились, а мягкие губы шевелились. Море выпустило рукавами реки. Над ними выросли нереально крутые мосты. Человек ступил на спину одного из них, выгнутого немыслимой дугой. Наверху он встретился с четвертым, шумным и непримиримым. Тот все кричал, прокатывая «р-р-р»заклинание «Питерр-питерр!..», и, повинуясь крику, море вскипало, и из пучины его вырывались в небо серые мраморные колонны с крестами и опустившими голову ангелами на них. Тысячи огромных мраморных колоссов. Замерзшая женщина жалась зябко к перилам моста. Ветер трепал ее длинные светлые волосы. Сероватые пряди били женщину по щекам, норовили затушить крохотный огонек папиросы в маленькой цепкой руке. Другой рукой женщина подпирала синеватую от холода щеку. Женшина смотрела на Рэна со вниманием и приязнью. А потом стала смотреть на реки и море.

И Рэн все смотрел на реки и море…

…Некоторые песни в исполнении саксофона , конечно, шли туго. Вообще-то, это был бы довольно интересный проект — рокенрольное ассорти на саксе. Только кто об этом думал — о прикольности проекта?

Бедный сакс, он привык к совершенно иным гармониям и настроениям. Теплая грусть джаза и блюза, ау. Вот уже неделю золоченое горло издает раздирающие тоской душу вопли. Рэп на рояле.

Но гитары не было.

Битька прижимала к уху солнечный бок саксофона, как динамик радиоприемника. Впрочем, саксофон в некотором роде и был радиоприемником.

Полуживой и почти растерявший обычную иронию Шез безвылазно сидел вместе с негром внутри позолоченной трубы, подавая голос лишь в тех случаях, когда чувствовал необходимость свернуть. Остальное же время он прислушивался к себе, точнее к далекому голосу его кунгур-табуретки, зовущей к себе свой дух. Конечно, точность такого компаса легко можно было поставить под сомнение, но другого-то не было. Все же попытки поставить поиски Рэна на научную, типа дедуктивную основу, потерпели фиаско.

Мало того, что кунгур-табуретка как верный шпион в тылу врага посылала радиосигналы о местонахождении оруженосца, она еще и, как могла, передавала его настроение и состояние, беспроволочным телеграфом донося до друзей мелодии, которые соло-гитарист извлекал из ее фанерных недр. Впрочем, вполне может быть, что связь не ограничивалась односторонностью: откуда-то же Рэн там у себя, неизвестно где, брал все эти песни, которых раньше даже и не слышал.

— Маленькая девочка со взглядом волчицы,

Я тоже когда-то был самоубийцей,

Я тоже лежал в окровавленной ванной,

И молча вдыхал запах марихуаны…

— До свиданья, малыш,

Я упал, а ты летишь,

Ну и ладно, улетай. В рай…

— Видишь там на холме

Возвышается крест,

Под ним десяток солдат.

Повиси-ка на нем.

А когда надоест —

Возвращайся назад.

Гулять по воде…

Всех этих песен они не пели, пока были вместе. Иногда саксофон пел о любви. Только и эти песни не были совсем веселыми, хоть порой и исполняются с улыбкой.

— А у Тани на флэту

Был старинный патефон, железная кровать и телефон.

И больше всех она любила «Роллинг стоунз», Дженис Джоплин, «Тирекс»и «Дорз»

Или:

— А мы пойдем с тобою погуляем по трамвайным рельсам…

Вряд ли Рэн понимал, что такое «начало кольцевой дороги», «черный дым трубы завода»и «желтая тарелка светофора», но похоже он отлично понимал, что это такое, когда убивают за прогулки по этим самым «трамвайным рельсам».

Битька нахохленным воробьем цеплялась за кожаную куртку Санди: счастливый мир вокруг начал демонстрировать изнанку. Как все было хорошо и легко до последнего времени. Может, она во всем виновата, нельзя было врать. Опять же: если бы она не соврала… А было ли бы вообще все это: группа, концерт, друзья, Рэн?

Иногда Битька наклонялась к медному горлу, в котором не без аскетического комфорта устроились духи-радисты, и в отчаянии шептала: «Я хочу быть с тобой!..»

Шез морщился: «А ты знаешь, что решительно заявило по поводу этой, извиняюсь, композиции „Нау“в полном составе, после того как Бутусов впервые исполнил ее на междусобойчике? „Г…о!“. Это же песня на самой грани попсни!», — но передавал.



ГЛАВА 34 | ВИА «Орден Единорога» | ГЛАВА 38