home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ГЛАВА 34

Сколько раз ни открывал Рэн сплавленные жаром глаза, столько перед ними покачивалось одно и то же видение: серый каменный шурф-коридор, чадящие факелы на стенах. Иногда такие же или более низкие и узкие коридоры ответвлялись в стороны. Часто возле них стояли воины в черном, такие же, как те, что шагали рядом с везущей оруженосца повозкой. Рук и ног он не чувствовал, правда, чуть погодя научился определять их месторасположение. Его тюремщики проявляли одновременно и заботливость и предусмотрительность: они связали его, но время от времени перемещали веревки, чтобы к концу пути пленник не лишился конечностей. Впрочем, и при том приятного было мало. Хотя камень вокруг производил на Рэна впечатление куда хуже: паренька тошнило от клаустрофобии, и он закрывал глаза почти отказавшись от мысли запомнить дорогу.

Очевидно, клаустрофобия ( или тот, кто за ней стоял) решила свести Рэна О' Ди Мэя в могилу, и не стала откладывать приведение приговора в действие. В девяносто пятый или сто одиннадцатый раз очнувшись от забытья, Рэн лишь огромным усилием воли и вековым опытом средневекового фатализма подавил желание тут же перегрызть себе вены на освобожденных от пут руках или разбить голову о камень, который теперь стал ближе к нему, чем когда-либо. «Ты слышишь, небо становится ближе с каждым днем,»— съиронизировала оставшаяся в состоянии сделать это часть сознания.

Иронизировала она голосом очень тихим, да и было ее очень немного, как немного было и жизненного пространства вокруг оруженосца. Каменный мешок, в котором имел несчастье горизонтально располагаться оруженосец, в длину был немногим больше его роста, в ширину немногим меньше раскинутых рук, а в высоту позволял ходить исключительно на четвереньках. Впрочем, Рэну хватило и размаха рук, чтобы понять, что идти в мешке особенно некуда. Ко всему прочему, как и полагается, темнота кромешная.

Однако внутри всякого инь находится зародыш ян, о чем, правда, шансонтильский оруженосец не догадывался, и вскоре во тьме отчаянья пареньку удалось нащупать пару светлых моментов. Во— первых, наглухо (увы) закрытый люк, наводивший-таки на мысль о том, что возможно когда-нибудь его, еще возможно не вполне мертвого, извлекут на свет божий (по крайней мере, это не гроб, уже легче), во-вторых, жалобно дзынкнувшая под рукой гитара.

Петь и играть в таком маленьком помещении было почти невозможно, ну если только совсем потихонечку. Да и, собственно, ради кого надрывать голос: сквозь такую толщу стен никто не услышит, да и самому свой голос слышать необязательно — песня звучит внутри. Слова и мелодия появлялись сами по себе, видимо из памяти «кунгур-табуретки», сами по себе всплывали имена и лица тех, кто когда-то написал их. Правда, несправедливо было бы говорить об однобокости контакта: все, что приходило, приходило в унисон с творившимся в душе Рэна. И вот теперь он узнавал полные надрыва и горечи песни Янки, Башлачева, «Крематория». Песни дотла сжигали душу, она от этого становилось вдруг чистой и легкой, печаль врачевала и вливала полынной горечью в потрескавшиеся губы силу и мудрость. Порой Рэну казалось, он видит, как сияют белоснежной сталью крылья его души в ясном небе, и он даже говорил: спасибо за эту радость. Ну и других глюков тоже было немало.

Странные существа с круглыми головами скользили из стены в стену, когда звучало с цинизмом и иронией и лирикой:

Когда уходит любовь,

Когда умирают львы,

И засыхают все аленькие цветки,

Блудные космонавты

Возвращаются в отчий дом,

Она приходит сюда

И ест клубнику со льдом.

Плавно вращаясь, проплывали в воздухе чьи-то обжигающие мраморным холодом колени, по ним скользили и падали вниз, шипя жидким кислородом о камень, алые сладкопахнущие капли. Возможно, такие видения показались бы банальными и несвежими знатокам творчества Сальвадора Дали, однако Рэн О' Ди Мэй не был с ним знаком так же, как и с основами фэншуй, так что ему было интересно.

Очень созвучную настроению «наутиловскую»про «над нами километры воды, .. над нами бьют хвостами киты, и кислорода не хватит…»Рэн успел сжать губами на вылете, зато Янкина «я повторяю десять раз и снова: никто не знает, как же мне х..во»порадовала и заметным облегчением и хоть и непонятными, но радующими душу картинками. Несколько испугали правда, заструившиеся с локтевых сгибов змейки крови, но под взглядом они свернулись, зато с низкого потолка повис вдруг странный опутанный цветными корявыми веревками ящик, с названием телевизор, его передняя стенка зашипела, пошла рябью, а затем растаяла, а внутри ящика появилась дама приятной наружности средних лет официально, но не без тепла сообщившая Рэну О' Ди Мэю эсквайру, что его друзья знают, что ему х..во (прямо так и сказала!), и делают все возможное, чтобы исправить сложившуюся ситуацию. Видение, потрясающее своей реальностью, весьма и весьма утешило оруженосца, и он заснул.

Так он засыпал и просыпался, в перерывах между сном молясь, играя на гитаре и делая доступную в заданных условиях гимнастику. Вполне естественно, что питался он кефиром и полбатонами. Никаких других песен про еду эта отдельно взятая кунгур-табуретка не знала. Однажды, поднатужившись, она вспомнила из студенческого фольклора опус про «маленький и гнилой апельсинчик», но есть его было совершенно невозможно, к тому же он еще долго потом вонял в уголке.

Если же совершенно ничего не помогало, Рэн использовал (опять-таки неизвестный ему, но от того не менее действенный) опыт Маяковского. С тем лишь отличием, что трибун революции советовал «тело японской гимнастикой мучить»и колоть дрова, а наш пленник отжимался.

Ну и иногда (совсем-совсем редко, не чаще двадцати-пятидесяти раз в день) Рэн позволял себе предаться запретным мечтаниям, что Бэт — все-таки девушка, что она его любит, что когда-нибудь они будут вместе… После этого он отжимался.


Недостаточно четко видимый Шез тем не менее исправно служил компасом. Только показывал он не стороны света, а направление в котором следовало искать пропавшего оруженосца. Так следуя его указаниям, издаваемым нарочито слабым голосом, друзья часа через два после рассвета вышли в долину, полную округлых живописных холмов. К одному из них и тянул компанию Шез как овчарка кинолога. (Впрочем, на такое сравнение Шез обиделся).

Едва указанный холм оказался виден более или менее в подробностях, к нему заспешили уже без призывов Шеза: на склоне явственно можно было разглядеть несколько кучно брошенных тел, вряд ли мирно отдыхающих. Вместе со стремящими Друпикуса рок-музыкантами к телам спешили полчища мух и других мерзкого вида мелких существ, где-то вдалеке слышалось ворчание луговых духов, злящихся на необходимость приступать к уборке.

— Бэт, будьте так любезны, придержите единорожку: зрелище не для детских глаз, — едва спрыгнув с лошади попросил Санди, естественно, имел он в виду, что и не для женских, но последнее время держался старательно тактично.

— Да нету его там, — капризно закатил глаза Шез. — Совершенно бесхозные мертвяки. А вот буквально рядом, меньше, чем в двух шагах, кое-кто действительно страдает, — и он выразительно и весьма музыкально застонал.

Единорожек, не позволив девочке себя удержать, ходко направился вслед за Санди и Луи. Конечно, и Битька последовала за всеми, о чем, впрочем, скоро пожалела: как-никак убийства она прежде наблюдала только на телеэкране. Самым удивительным было поведение Аделаида: он не окаменел. Наоборот, шустро бегал по месту происшествия, напоминая этакого Лестрейда-недомерка.

— Комедия какая-то тут происходила, ей-богу, — с тревогой и досадой проговорил Санди. — Двоих из четверых явно пристрелили издалека болтами, из арбалета, а потом, уже постскриптум, демонстративно закололи специальным ударом против вампиров. Боже мой! Челюсти-то еще чьи! Аделаид, ты заметил, у них у всех зубы на месте? — воскликнул он чуть позже с брезгливым ужасом.

— У них все на месте, — деловито отрапортовал тролль, а Битька, преодолевая ужас и отвращение, сквозь пальцы рассмотрела белеющее у сапога Санди.

— Знаешь, это напоминает одну штуку из нашего мира, то есть я не говорю, что она такая же точно, но очень похоже на челюсти Кинг-Конга из пластмассы: малолетки в пионерлагерях такими друг-друга пугают.

— Вот я и говорю: комедия какая-то, — раздраженно пнул челюсть Санди, тут его кивком подозвал Аделаид. Битька срочно пристроила ушки на макушку: ее явно не собирались вводить в курс дела, а это при том, как тревожно забилось ее сердце.

— Это его кровь, — тихо бормотал почти в ухо Санди тролль. — Не понимаю, зачем он лежал на груди у трупа, раньше за ним подобных наклонностей не наблюдалось, — и он с осуждением глянул в сторону мигом покрасневшей Битьки.

— Не говори ерунды! — резко одернул перкуссиониста рыцарь, и тот едва не окаменел с горя, но было не время. — Ясно, что он упал на тело, ослабев от раны. Да, думаю, ты прав, что это не кровь несчастного псевдовампира, все ранения на другой стороне, а тут струйка текла из размазанного по поверхности пятна. Кстати, натоптано тут не пятерыми.

— Комедия игралась при аншлаге! — важно заключил тролль.

— Хотел бы я встретиться с режиссером. Думаю, он заслужил бы не только аплодисменты, — зло пробормотал Санди (не стоит удивляться наличию в словарном запасе наших героев не типичных для их времени слов: за время дружбы с пришельцами из иного мира они многому у них набрались).



ГЛАВА 33 | ВИА «Орден Единорога» | ГЛАВА 35