home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 13

Ночные кошмары заполнили ее сны. Часто снились страшные моменты ее детства. И в то утро обрывки снов витали над ней, держа ее в сильном нервном напряжении.

Обычно после душа, перед тем как одеться, она слегка увлажняла и щеткой укладывала волосы. Сотни тонких иголочек ласкали кожу ее головы, делая ей массаж. Сейчас же, смущенная своей обнаженностью, она бросила щетку, не закончив укладывать волосы.

Обычно она получала удовольствие, занимаясь своим туалетом обнаженной. Ей нравилось себя показывать, и она вполне допускала, что принадлежала к эксгибиционистам. (Смотри на меня, смотри на мою прекрасную грудь, на мои бедра, мои ноги, смотри, как они чисты и красивы. Я нравлюсь тебе, люби меня, люби меня.)

Она чувствовала, что, начиная день раздетой, она проникается сознанием легкости и свободы, которых ей хватает потом на целый день. Доктор Каувел говорил, что, возможно, она старалась доказать этим самой себе, что ее ночные кошмары не оставили в ней никакого следа, хотя сама она не видела в этой части его анализа никакой логики.

Временами Макс сидел молча, разглядывая ее наготу во время ее туалета. Он мог заставить покраснеть ее, заявив, что наблюдение за ней подобно «чтению прекрасной поэзии».

Но сейчас Макс был в душе. И не было никого в комнате мотеля, чтобы воспринимать ее как поэзию. И тем не менее, она чувствовала, что кто-то наблюдает за ней.

Задрожав то ли от страха, то ли от холода, она надела бюстгальтер и трусики.

Открыв стенной шкаф, чтобы достать слаксы и блузку, она увидела грязные ботинки Макса и заляпанный кровью пиджак. Пока она исследовала темно-красные пятна на его пиджаке, он вышел из ванной. Одним полотенцем он вытирал волосы, а другим обвязался вокруг бедер.

– Ты поранился? – спросила она.

– Я только принял душ.

Она не улыбнулась. Она взяла в руки его запачканный пиджак.

– Ах, – сказал он. – Моя рана открылась.

– Как это произошло?

– Повязка соскочила, когда я поскользнулся и упал.

– Упал? Когда?

– Прошлой ночью, – сказал он. – После того, как ты выпила снотворное и уснула, я никак не мог уснуть. Я решил прогуляться. Я отошел от гостиницы на три квартала, когда начался дождь. И сильный ветер. Я пустился бегом назад. Я решил немного срезать, пробежав через парк, поскользнулся на камне и упал. Довольно глупо. Повязка сползла у меня с пальца, и рана открылась.

Она охнула. Разглядывая его пиджак, она сказала:

– Ты потерял много крови.

– Как глупая свинья.

Он поднял руку вверх. Порезанный палец был обвязан чистой повязкой и заклеен пластырем.

– Все еще болит.

Отложив в сторону полотенце, которым он вытирал волосы, он взял у нее пиджак и вывернул его наизнанку.

– Вряд ли какая-нибудь химчистка сможет привести его в порядок, – сказал он, сворачивая пиджак и засовывая его в мусорную корзину.

– Тебе надо было разбудить меня, когда ты вернулся, – сказала Мэри.

– Ты так крепко спала.

– Все равно, надо было хотя бы попытаться.

– Зачем? Ничего страшного не случилось. Я наложил жгут на пятнадцать минут, пока кровь не перестала течь. Затем я заново перевязал рану. Беспокоиться совершенно не из-за чего.

– Тебе надо сходить к врачу.

Он отрицательно покачал головой.

– В этом нет необходимости.

– Но она может воспалиться.

– Вряд ли. Я аккуратно промыл ее. И впредь я буду осторожен.

– В следующий раз, когда ты будешь менять повязку я хочу взглянуть на твою рану, – сказала она. – Если она воспалилась, ты пойдешь к врачу, даже если мне придется тащить тебя туда силой.

Он подошел к ней и положил руки на ее тонкие плечи.

– Хорошо, мамочка.

Он улыбнулся ей самой обаятельной улыбкой, которые он берег исключительно для нее.

Вздохнув, она прижалась к его груди, слушая, как медленно и ровно бьется его сердце.

– Я беспокоюсь о тебе.

– Знаю.

– Потому что я люблю тебя.

– Знаю.

Он расстегнул ее рубашку.

– Но у нас нет времени.

– Пожертвуем завтраком.

Она протянула к нему обе руки. Он был сильный и надежный. Его рост и сила действовали на нее необычно. Она чувствовала себя завороженной и возбужденной одновременно. Ее веки набухли, ноги отяжелели, в груди и между ног она почувствовала необычайный жар и напряжение. Шершавость его кожи, сталь в его мускулах сводили ее с ума.

Он поднял ее и поцеловал ее шею. Ей показалось, что она ничего не весит. Его руки опустились вниз, обняли ее бедра и поднялись наверх.

– Ты обнял меня так сильно, – проговорила она, – ты так сжал меня, что я не могу дышать. У тебя хватит силы, чтобы переломить мне шею.

– Я не хочу переломить твою шею, – прошептал он.

– Если ты... переломишь мне шею... не думаю... что я это замечу...

Он взял губами мочку ее уха.

– Ты всегда такой нежный, – мечтательно произнесла она. – Даже если ты сломаешь меня, ты сделаешь это очень нежно. Мне не будет больно. Ты не позволишь, чтобы мне было больно.

Он положил ее на постель. Когда он вошел в нее, она подумала, как хорошо было бы, чтобы он сжал ее до смерти, а потом, какие нелепые мысли приходят ей в голову, как странно, что она думает об этом без страха, даже с желанием. Это не было желанием смерти, но мягким отказом от борьбы, тем, что доктор Каувел назвал бы ее слабостью, отказом от своего последнего права (самого главного права – решать, достойна она жить или нет). Он бы сказал, что ей надо полагаться больше на себя, а не на Макса, но ее ничто уже не волновало – она просто чувствовала его силу, и она начала звать его по имени, крепко держась за его мускулистые руки и добровольно ему сдаваясь.

– Говорит Роджер Фаллет.

– Твое имя – дерьмовый Фаллет.

– Лоу? Ты? Лоу Пастернак?

– Я позвонил и спросил репортера Роджера Фаллета, а мне любезно объяснили, что Роджер Фаллет – уже редактор.

– Это произошло всего месяц назад.

– «Лос-Анджелес Тайме» медленно деградирует.

– Наконец они признали талант.

– А-а, ты хочешь сказать, что твою должность они уже предложили кому-то другому.

– Очень остроумно.

– Спасибо.

– Ты очень остроумный человек.

– Спасибо.

– Пластическая операция поможет тебе.

– Эй, Фаллет. Не задирай меня.

– Извини, я забылся.

– Это уже не в первый раз.

– Слушай, Лоу, вместе с этой должностью я получил офис, который больше, чем все твое издательство.

– Они дали тебе этот офис, чтобы запереть тебя там, чтобы ты не совал нос в дела газеты.

– Я ужинаю с боссом.

– Потому что он должен держать тебя под контролем.

– Черт, как я рад слышать твой голос.

– Как Пегги и дети?

– Отлично. Замечательно. Все здоровы.

– Передай им мои наилучшие поздравления с Рождеством.

– Обязательно. Ты должен зайти к нам в ближайший выходной. Ты помнишь о том, что мы не виделись уже полгода? А ведь живем мы так близко друг от друга. Лоу, почему мы не встречаемся чаще?

– Может, подсознательно мы ненавидим друг друга?

– Никто не может подсознательно ненавидеть меня. Я замечательный человек. Так говорит моя дочь.

– Что ж, замечательный человек, мне интересно, сможешь ли ты оказать мне услугу?

– Говори, Лоу.

– Я бы попросил тебя просмотреть в архиве «Таймс» некоторые дела. Меня интересует материал об одном преступлении.

– Что за преступление?

– Попытка изнасилования ребенка.

– Б-р-р.

– И нападение с намерением убийства.

– Где это случилось?

– Где-то в западном районе Лос-Анджелеса. В одном симпатичном пригороде. Девочка жила в поместье акров в двадцать, которое, вероятно, с тех пор было перепродано.

– Когда это произошло?

– Двадцать четыре-двадцать пять лет назад.

– А кто был жертвой?

– Имя мне не хотелось бы называть.

– Как это?

– Роджер, она – мой хороший друг.

– Понятно.

– Кроме того, она относится к тем людям, кто постоянно на виду.

– Я заинтригован.

– Я не собираюсь писать об этом. И не хотел бы, чтобы кто-либо другой сделал это.

– Если это произошло двадцать пять лет назад, для газеты это не представляет никакого интереса.

– Знаю. Но кому-нибудь захочется использовать этот материал в каком-нибудь журнале. Это сильно ранит ее, если опять начнут ворошить ее прошлое.

– Если ты не собираешься об этом писать, зачем ты хочешь поднять эти факты?

– Она в беде. В серьезной беде. И я хочу помочь ей.

– А почему ты не можешь расспросить ее саму о том, что произошло?

– Ей было всего шесть лет, когда это случилось.

– О Боже!

– Она не может вспомнить все, по крайней мере вспомнить правильно.

– А те события двадцатипятилетней давности имеют какое-то отношение к той беде, в которой она оказалась сейчас?

– Вполне возможно.

– Хорошо. Я не пошлю никого другого сделать работу – я сам спущусь в архив и пороюсь в документах.

– Спасибо, Роджер.

– И я займусь этим как твой друг, а не как репортер.

– Это замечательно.

– А как имя жертвы?

– Мэри Берген. Нет, подожди... тогда ее звали Мэри Таннер.

– Ясновидящая?

– Да.

– Она пишет для нас статьи.

– Для меня тоже.

– А имя насильника?

– Бертон Митчелл. Б-е-р-т-о-н М-и-т-ч-е-л-л. Он был садовником в усадьбе Таннеров.

– Я найду все материалы. Есть что-нибудь, что представляет для тебя особый интерес?

– Я хочу знать, был ли суд над Митчеллом? И, если был, был он осужден или помилован?

– Ты же сказал, что он насильник?

– Это еще не значит, что его признают виновным. Ты знаешь, что может сделать хороший адвокат.

– Что-нибудь еще?

– Главное – это: был ли Митчелл признан виновным? И еще, я хочу знать, покончил ли он жизнь самоубийством?

– Так тебе сказали?

– Да. Но мне надо удостовериться, что это – правда.

– Лоу, если он еще жив и если он не в тюрьме, я сомневаюсь, что смогу выяснить, где он находится сейчас.

– Я не прошу тебя найти его. Если Митчелл жив, думаю, я знаю, где искать его.

– Я позвоню тебе после обеда.

– Я буду у себя в офисе.

Закончив разговор с Роджером Фаллетом, Лоу набрал междугородний номер и попросил к телефону доктора Оливера Рейлсбека, своего старого друга, с которым он учился в Стэнфордском университете. Они проговорили минут пятнадцать.

В половине десятого, выяснив у Оливера Рейлсбека все, что ему было нужно, Лоу прошел в ванную для гостей. Он убрал остатки вчерашнего разгрома. Стоя посреди маленькой комнатки, он внимательно вглядывался в зеркало, висевшее над умывальником. В нем не отражалось ничего, кроме его собственной персоны.

Он потрогал стекло и раму зеркала, потрогал умывальник. Прошлой ночью все было залито кровью, которую Мэри увидела и материализовала силой своего сознания. Густая влажная кровь была настоящей... и не настоящей. Кровь имела субстанцию; цвет, текстуру (пусть хоть на несколько секунд), но это была кровь не из этого мира.

Он подумал, чью боль и страдания воплощала она. Это могла быть символическая кровь той блондинки, чью смерть Мэри предсказала. А, может, стекавшая с пальцев Макса, это была кровь Мэри?

Предзнаменование смерти?

– Боже, помоги ей, – громко сказал Лоу.


* * * | Видение | Глава 14