home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



3

Свой автопортрет Лоська закончил только перед праздником Победы. Взял у Евгения Ивановича телефонную карточку и всех обзвонил с ближнего автомата: приходите смотреть.

Томчик был у меня, и мы немедленно отправились в Дровяной переулок. День был удивительно теплый, как летом. Густо проклевывались листики, деревья – как в зеленой марле. Когда вышли к переулку, Томчик задрал голову.

– Женя, смотри!

Высоко над тополями и крышами парил белый фрегат. Корабль с выпуклыми парусами! Вернее, воздушный змей в виде корабля. Ну, сплошной восторг! Я радостно ахнула, потом побежала глазами по нитке, и конечно же она привела наши взгляды к забору, над которым торчал конек крыши с корабельным флюгером…

Лоська с ниткой в руках сидел на крыше, Евгений Иванович стоял на дворе и подавал громкие советы. Здесь же “паслись” Люка и Стаканчик. Ник щелкал новеньким японским аппаратом, который на день рождения (авансом!) подарили родители. Аппарат был автоматический: знай себе щелкай, остальное все делается само собой.

Стаканчик снимал змей в небе, Лоську на крыше и Чарли с Васькой, которые носились по двору…

Оказалось, эту придуманную старым боцманом “воздушную конструкцию” Евгений Иванович и Лоська мастерили две недели. Потому наш юный живописец и затянул работу над портретом.

– Пойдемте скорее! – поторопила Люка. – А то без вас он свой шедевр не хочет показывать.

Лоська приземлил летучий фрегат на молодую травку. Мы полюбовались им, повосхищались и толпой оправились в “каюту”.

Солнце било в квадратное окно и в иллюминатор. Прямо на ситцевую занавеску, за которой прятался мольберт. Мы шеренгой встали напротив. Лоська набыченно попросил:

– Только не смейтесь… – Пошевелил лопатками и отдернул занавеску.

Ну что… На первый взгляд был, конечно, Лосенок очень неумелый живописец. Засмеяться можно было от такой неумелости. Но никто даже не хихикнул.

Портрет оказался написан крупными яркими мазками. Будто его автор тренировался, пробовал силы. Как придется, так и пробовал. Но… вот ведь “ядреный корень” (как сказал бы Евгений Иванович), несмотря на всю неумелость Лоська был похож . Мало того, что похож, это был именно Лоська как он есть . С волосами-сосульками, с носом картошкой и с чуть печальным взглядом длинных марсианских глаз. Он словно приглашал зрителей посмеяться при виде этого забавного портрета, но сам не смеялся, потому что позади забавности пряталось что-то другое

Лоська изобразил себя сидящим на корточках и обнимающим за шею косматое существо, в котором нельзя было не увидеть Чарли – с высунутым красным языком и смеющимися глазами. О переднюю лапу пса терся мордой черно-белый котенок. Васька или нет – поди разбери, котята похожи друг на друга. Но по замыслу – явно Васька.

Лоська разъяснил:

– Я его в последний момент сюда посадил. Чтобы не обидно было… – И замолчал с явным ожиданием: ну, что скажете?

Я сказала без смешинок в голосе (которых уже и не было):

– Лоська, ты Пикассо…

– Я то же самое подумал, – кивнул Стаканчик.

– Нравится? – боязливо спросил Лоська. Прежде всего меня.

– Спрашиваешь…

Он осмелел, улыбчиво сморщил нос-картошку:

– Хочешь подарю?

– Правда?!

– Если в самом деле хочешь…

– Еще бы!

– А повесишь на стенку? – Лоська словно проверял меня.

– Клянусь!

Евгений Иванович, который покашливал за нашими спинами, пообещал:

– Ради такого дела я в своем хозяйстве подыщу раму.

Люка притворилась завистливой:

– Женечка молодец, успела первая…

Лоська быстро взглянул на нее.

– Тебе я тоже что-нибудь нарисую…

“Нарисуй Стаканчика с сигаретой”, – чуть не ляпнула я. Ну что за вредная личность! Мучача детестабле…

Томчик тихонько взял Лоську за рубашку.

– А меня сможешь нарисовать… когда-нибудь?

– Ладно… – Лоська опять чуть улыбнулся и показал подбородком: – Вот с ним ?

– Ага. Можно с ним… – Из кармана Томчика торчала тяжелая рукоять того самого револьвера.

Томчик ходил с этим оружием уже третий день. Я спросила – зачем? Он сказал со вздохом:

– Привыкаю… А то нечестно: диплом на стенке висит, а я по правде не стрелял…

Мне почему-то не хотелось, чтобы он привыкал к этому. Но, с другой стороны, куда денешься? Мальчишка. Томчик был, как всегда, в джинсовом комбинезончике, только теперь обрезанном выше коленок. Длинный ствол, проткнув карман, торчал из коротенькой штанины. На конце его чернела большая треугольная мушка. Я проворчала:

– Вот как выпалит, сожжет ногу. – Потому что помнила: при выстреле огонь вылетает ого-го какой!

Томчик разъяснил чуть виновато:

– Он не выпалит, он же без патронов. Я пока так привыкаю… вхолостую…

…Лоська опять сказал Томчику:

– Ладно. Только лучше в том костюме, в котором ты снимался. Там у тебя такой морской вид…

– Хорошо!

Сам Лоська тоже был в “морском виде”, то есть в летней одежонке с пунцовым галиотом. И на портрете, и сейчас. На портрете, “потому что подходящий колорит”. А сейчас потому, что “лето же в конце же концов, надоело же ходить, как в скафандре с муравьями…” Да, был он по своей природе Маугли, не терпящий “оков цивилизации”…

Мы все радовались лету и возможности скинуть “оковы”. Я с радостью плюнула на колготки и свитер, влезла в куцые вельветовые бриджи и балахонистую футболку. Стаканчик щеголял в широченных парусиновых бермудах и майке-безруквке с портретом какой-то волосатой личности (правда поверх нее накидывал неизменный “лифчик” с карманами). Люка конфисковала у матери старое платье в лимонную и коричневую клетку и соорудила из него пышный сарафанчик “умеренной длины” (точнее, короткости). Для школы, правда, приходилось принимать “приличный вид”, но после уроков, мы обретали другой вид – нормальный…

Лоська снял портрет с мольберта, проставил на пол. Картон был ему до пояса.

– Надо выставить на крыльцо, чтобы краски скорее высохли. Тогда уж заберешь… – Это он мне.

– Еще раму надо, – напомнила я довольно бесцеремонно. И представила, как здорово будет смотреться написанный маслом Лоська над моей кроватью. Тем более, что до сих пор стены оставались почти пустые, только приклеен был к обоям присланный Пашкой календарь.

Евгений Иванович сказал, что раму сейчас найдет.

– Все равно перед переездом надо проводить ревизию и чистку, выкидывать лишнее.

– Перед каким переездом? – спросили мы хором (кроме Лоськи).

– Да вот такое дело, братцы… Дали двухкомнатную квартиру и сроку две недели. Вскоре все, что здесь имеется, – под бульдозер. Потому как ожидается на здешнем берегу большая стройка. Жаль, конечно, особенно Варваре Михайловне. Это ее родовое гнездо…

– Не имеют права сносить. Частная собственность, – сказала я, понимая, как это глупо.

– Какая тут собственность, ежели собираются строить резиденцию Полномочного представителя. Так сказать, стратегический объект… Хорошо хоть, что обещали компенсацию за огород. Правда с гулькин нос…

Стаканчик, поддернув белые бермуды, сел на нижнюю ступень крылечка. Сказал, глядя в пространство:

– Вот так. Отстояли Дворец…

– Мы-то здесь при чем?! – взвилась Лючка.

– Никто ни при чем, – сказала я философским голосом Ильи (хотя было совсем не весело). – Просто карма такая.

Лоська знал, что такое карма. Вскинул глаза:

– У нас?

– У ППЦ. Такая у него судьба: приносить людям гадости, если даже он того не хочет…

Стаканчик язвительно, совсем не похоже не себя, выговорил:

– Опять же поглядим с точки зрения генеральных планов. Встанет на берегу новый дворец власти. Что там домик какого-то Евгения Иваныча и ближние сараи. Интересы отдельной личности на фоне интересов государства. Как у несчастного Евгения в “Медном всаднике”…

Люка сказала:

– Давайте хотя бы сфотографируем всё на память. И двор, и дом, и всё, что внутри… И всех нас тут с Евгением Ивановичем…

– И Лоську с портретом на этом крыльце, – сказала я.

Лоська сидел на ступеньке и, сцепив зубы, оттирал скипидаром коленки. Он, когда вытаскивал портрет, коснулся его ногами, растяпа. Портрет заметно не пострадал, но колени украсились зелеными и синими пятнами. Оттопыренные кромки штанов – тоже. Штаны – ладно, они снизу все равно сине-зеленые. А кожа… “Давно ты стал такой чистюля?” – чуть не сказал я. Но поняла – дело не в краске. Просто Лосенок чувствует себя виноватым: он-то знал о предстоящем сносе давно, однако нам не обмолвился. Потом он объяснил: не хотел никого расстраивать в праздники…

Стаканчик так и снял его – с надутыми губами, сосредоточенно оттирающего с ноги краску. А рядом, на картоне, – еще один Лоська, в обнимку с Чарли. А неподалеку – настоящий Чарли, который пытается лизнуть свалившегося на спину и задравшего лапы Ваську.

…Через неделю Стаканчик вручил каждому большой, размером в две открытки, снимок. Я попросила у него еще один, для Пашки, и отправила его в Яхтинск в твердом конверте. А свой повесила под Лоськиным портретом, вставленным в коричневую деревянную раму, слегка потертую, но крепкую и солидную – как и положено картине мастера.

А больше ничего Стаканчик снять не сумел, кончилась пленка. Вернее, остался кадрик еще для одного снимка, его сделала я: как Стаканчик и Лоська достают с крыши флюгер-кораблик – на память старому боцману. И при этом подумала, что запуск змея-фрегата был чем-то вроде прощального салюта…


предыдущая глава | Семь фунтов брамсельного ветра | cледующая глава