home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



1

Я писала свой реферат (или как там его назвать?) до самых мартовских каникул. Началась уже настоящая весна, оседал на газонах снег, сыпались с карнизов сосульки (не зевай, прохожий!), двигались над голыми тополями кучевые желтые облака… Да, я забыла сказать. Когда я садилась за это сочинение, обязательно включала магнитофон с Пашкиной кассетой – мелодии Вивальди на фоне морского прибоя. Так под эту музыку и прошли у меня вечера в феврале и марте…

Перед каникулами я отдала папку с напечатанными на принтере листами Дмитрию Витальевичу.

– Ну, наконец-то, – обрадовался он. – Я уж боялся, что не уложишься в срок…

– Уложилась… Дмитрий Витальевич, только просьба: не читайте в классе вслух, ладно?

– Как скажете, мадемуазель…

Пашке я отослала по электронной почте весь текст, с теми кусками, которые выкинула из школьного варианта. Только выделила эти куски курсивом и попросила, чтобы их никто, кроме Пашки, не читал.

Он ответил быстро и как всегда коротко: “Прочитал. Здорово. Курсивные отрывки спрятал в секретный файл. То, что без них, можно ли напечатать в школьном альманахе “Наше творчество” под рубрикой “Письма друзей”?”

Меня Пашка тоже приучил к лаконизму, я ответила: “Так и быть, печатай”.

Через пару дней Дмитрий Витальевич остановил меня в коридоре, отвел к окну. И первое, что спросил:

– Женя, ты давно пишешь стихи?

– Я… наоборот. Давно не пишу . Бросила. То, что там , случайно вышло.

– Жаль…

– Что жаль?

– То, что бросила…

Я сказала в упор:

– Дмитрий Витальевич, стихи – это единственное, на что вы обратили внимание? Остальное – чушь? Оценка мне, конечно, не светит?

Он как-то мальчишески поскреб затылок.

– Да светит, светит… только по географии. А по русскому Олимпиада Андриановна отказалась оценивать. Сказала: “У нее там такая пунктуация, что можно затевать дискуссию по каждой строке. Если я возьмусь исправлять, она опять устроит скандал и побежит к директору. Так что, если угодно, отправляйте в комиссию сами…”

– В какую комиссию?!

– Ты разве не знаешь? Каждую весну в городе проводится конкурс школьных сочинений…

– Это же не сочинение, а реферат! Ну, или… попытка реферата… глупая, наверно…

– Комиссия разберется, – опять же по-мальчишечьи хмыкнул он.

– Дмитрий Витальевич, не надо!

Он сказал уже солидно, хотя и со скрытой усмешкой.

– Сударыня. Вы сдали материал, и отныне он не ваш, а достояние органов народного образования. Вот так-с…

– Я не хочу.

– Женя, тебе жалко что ли? Почему?

– Потому что… там полно всякой “философии”.

– Вот и хорошо.

Я вдруг подумала: “А! Пусть! Не съедят, в конце концов…” Но все же проворчала:

– Смеяться будут…

– Гм… – сказал географ.

Уже после этого я дала почитать реферат Илье и маме. Конечно, полные варианты. Мама, прочитав, почему-то стала смотреть на меня тревожно.

– Ох, Женька, несладко тебе придется в жизни.

Я подумала, что мне и сейчас далеко не всегда сладко. Но бодро пообещала в стиле Синего Буля:

– Ништяк, прорвемся…

Илья внимательно и долго (я даже ежиться начала) смотрел на меня из-за очков. Потом изрек:

– Быть тебе Достоевским и Стивенсоном…

– Олух! Что между ними общего?

– Между ними ничего. А между каждым из них и тобой…

– От тебя никогда ничего серьезного не услышишь…

Но услышала я от Ильи и серьезное. Через два дня (уже каникулы были) он поздно вечером позвал меня к себе в комнату и спросил без обычной дурашливости:

– Ты свой реферат куда-нибудь отправляла по э-мейлу?

– Д… да. А что?

– Небось своему Капитанову?

Я на всякий случай разозлилась:

– Это у тебя Татьяна “своя”. А Пашка – Просто Пашка!

Он не стал огрызаться в ответ. Смотрел озабоченно:

– И, конечно, полный вариант?

– А чего такого? Это мое дело!.. Он, кстати, те куски убрал в особый файл.

– Боюсь, что поздно убрал…

– Да в чем дело-то?! – взвилась я. Уже со страхом.

Илья взял меня за кисти рук, поставил между колен. Как в давние годы, когда я была маленькой.

– Девочка, кто-то по-прежнему интересуется папиными делами. Пытается щупать издалека наш компьютер…

– Ну и… там же ничего такого, в реферате-то! И о дискете ни слова!

– Такое там то, что они теперь знают о наших догадках. И понимают, что мы можем “гадать” и дальше. И, значит, можем иметь какие-то материалы…

– Столько лет прошло…

– И тем не менее… Кого-то прошлое держит на крючке.

– Прямо сериал “Черный корпус”.

– Знаешь, мучача, эти сериалы не совсем чушь. Они бездарны в плане режиссуры, а факты часто берут из жизни. Такова она теперь, жизнь-то эта…

Я мигала, как провинившаяся первоклассница. Илья, кажется, в самом дел знал что-то важное.

– И еще вот что. Телефон тоже могут слушать. Имей в виду…

Я закипела, как дурочка:

– Это же незаконно!

– Ну-ну… иди жалуйся.

Брат говорил, не как привычный Илюха, а, скорее, как дядя Костя, когда он касался чего-нибудь важного.

Кажется, я запаниковала в душе.

– Иль, это серьезно, да?

Он вдруг заулыбался, покачал мои руки.

– Да чего ты испугалась-то? Я это так, на всякий случай… Маме только не говори…

Я полночи не спала, думала про все про это. Иногда подкатывал страх, иногда успокоительные мысли: “Да ну, ерунда! В конце концов, что они теперь могут сделать?” А когда стала засыпать, опять почудилось, что лечу к земле и не могу дернуть кольцо…

Я встала, пошла на кухню глотнуть холодного молока (это меня всегда успокаивало). У Ильи горел свет. Я сунула в дверь голову. Брат сказал, не оборачиваясь:

– Иди сюда… – Он сидел у компьютера, на экране мигали какие-то таблицы. Я подошла, потерлась щекой о его плечо.

– Ты, мучача, это… не бери в голову. Напугал я тебя?

– Маленько.

– Ничего, “венсеремос”. То есть “преодолеем”.

– Дискета хорошо спрятана?

– Вполне… А лучший замок – пароль. Будь он неладен…

– Я думаю, вскроешь…

– Вне всяких сомнений… Главное, как говорит дядя Костя, “нихт шиссен”.

Я не поняла, при чем здесь “нихт шиссен”, но стало спокойнее.

А дядя Костя прислал письмо! Бодрое и полное шуток. Сообщал, что ему выделили однокомнатную квартиру. “Был бы человек семейный, дали бы побольше, а пока сойдет и так…” Обещал, что летом вытащит нас к себе в гости. “А ежели взрослые члены семейства заупрямятся, то юную Евгению все равно вытащу. Хотя бы путем похищения…”

Потом пришло еще одно письмо – от тети Лии. Она сообщила, что рука у Мишки срослась, он опять ходит в школу, только стал серьезнее, молчаливее. Одно время слегка заикался, но теперь это прошло. Тетя Соня тоже поправилась, настроена по-боевому и просила какое-то начальство записать ее в общественную милицию по борьбе с терроризмом. Просьбу обещали рассмотреть. В Израиле женская военная служба – дело обычное, а возраст для милиции, видимо, не помеха.

Мама читала вслух и головой качала. Кажется, она все еще чувствовала себя виноватой.

Между тем началась последняя школьная четверть. У меня получились всякие трудности с алгеброй и биологией, и пришлось влезать в учебу по уши, чтобы не было трояков за год. По правде говоря, мне на трояки было начихать, но как представишь мамины большущие от скорби и тревоги глаза…

Апрель бежал быстро, и в нем тоже случались всякие события.

Поссорились Лючка и Стаканчик. Из-за того, что однажды я поймала их за курением – в сквере у гастронома, когда догнала по дороге из школы. Оба торопливо затоптали сигареты. Стаканчик, разумеется, порозовел.

– Ник, – сказала я, – она дура, и это неизлечимо. Но ты-то…

Он бормотал, что только попробовал. Надо же, мол, когда-то… Я велела ему идти домой и попросить маму, чтобы она его выпорола. А за Лючку взялась всерьез.

– А чего! – негодовала та в ответ. – Я сама и не хочу, это я из-за него! Должен же он когда-то становиться настоящим парнем! А то каждому кретину говорит “извините, пожалуйста” и краснеет при любом случае…

Слово за слово мы крепко поцапались и разошлись. Но это не страшно, такое было не впервые. А между собой они поругались всерьез. Потому что стали обвинять друг друга в отсутствии бдительности. Из-за такого, мол, отсутствия прозевали мое приближение. И Стаканчик впервые показал себя “настоящим парнем”. Лючку обозвал “огнедышащей коровой” и перестал с ней разговаривать. Та терпела два дня, а потом пришла ко мне – реветь и просить о помощи.

Пришлось мирить их.

Я заставила их поклясться в вечной дружбе, и они это в конце концов сделали. И даже в знак такой дружбы обменялись монетками. А я в заключение пообещала им, что если снова увижу с сигаретами, засуну им эти сигареты за шиворот… по правде говоря, даже не за шиворот. Очень уж я тогда завелась…

Компания наша была дружная. Но “в обиходе” (если можно так выразиться) мы больше дружили парами: Люка со Стаканчиком, я с Лоськой. А маленький Томчик одинаково “приклеивался” то к одним, то к другим. Гулял чаще с Люкой и Ником, но откровенничал больше со мной и Лоськой.

В апреле Томчик повадился чуть не каждый день приходить ко мне. Очень ему нравилась громадная книга о парусниках, которую мне подарил дядя Костя. Устроится с ногами на моей диван-кровати и притихнет, лишь чуть слышно шелестит листами. Иногда они листали альбом вдвоем с Лоськой. А ощутивший радость жизни Васька, которого Лосенок приносил в сумке, метался по квартире. Я терпела…

Впрочем, Лоська чаще проводил время не у меня, а у Евгения Ивановича. И как выяснилось, не зря. То есть не только ради общения с ненаглядным другом Чарли. Евгений Иванович учил его рисованию. К этому делу (не то, что к шахматам), Лоська относился серьезно. Пробовал даже работать маслом. Как выяснилось позже, он писал на куске картона “Автопортрет в обнимку с Чарли”. Никому, кроме Евгения Ивановича, не показывал.

– Вот закончу, тогда покажу…

Обещал закончить к маю.


предыдущая глава | Семь фунтов брамсельного ветра | cледующая глава