home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



3

После уроков Стаканчик подошел и тихонько сказал:

– Мезенцева, можно тебя на минутку?

Мы вышли в коридор и встали у окна, никто не обращал на нас внимания, все торопились домой.

Стаканчик поцарапал кроссовкой паркет и опустил голову:

– Я хочу сказать тебе спасибо… Конечно, я понимаю, какая нелепая ситуация. Девочка заступается за мальчика… – Сквозь тонкую кожу на его щеках засветилась краснота. Чтобы Стаканчик не маялся так, я бодро проговорила:

– Да ладно, чего там! Гораздо нелепее, когда никто не заступается, все трясутся. Боятся, что у этого Буля связи в уголовном мире… А мне плевать, я его лупила еще в третьем классе.

Стаканчик опять поцарапал паркет.

– Конечно, я должен был сам. Но… понимаешь, у меня интуитивная боязнь повредить пальцы. С детсадовской поры. Меня насколько лет подряд учили игре на скрипке и твердили, что обязан пальцы беречь. Никаких драк. Вбили это в подсознание…

Чтобы что-то сказать, я спросила:

– А теперь? Уже не занимаешься скрипкой?

– Не стал. Зачем, если никаких выдающихся успехов? Второсортных скрипачей на свете пруд пруди, а Паганини из меня точно не получится. Конечно, дома сперва был скандал…

– Я понимаю. У меня тоже был скандал, когда отказалась учиться на фортепьяно… А ты сюда, значит, из музыкальной школы перешел?

– Нет, я из нее ушел еще год назад. В тридцать четвертую. А там тоже… как здесь. Надо себя кулаками отстаивать да еще чтобы дружки были. А таким вот… неприспособленным музыкантам-очкарикам нигде проходу нет.

– У меня брат очкарик. В младших классах его тоже изводили, а потом он подружился с Толиком Гаевским и еще двумя ребятами. И они решили держаться, как мушкетеры. И скоро к ним перестали лезть, поняли…

– Брату повезло, – сказал Стаканчик без зависти, но печально.

Я подумала, что Илье действительно повезло с друзьями. А Стаканчик вдруг вскинул на меня бледно голубой, блестящий стеклами, как слезинками, взгляд.

– Я хотел попросить… если это можно… ты не могла бы показать мне тот прием? Которым кинула Булыскина… Или он секретный?

Я сказала без размышлений:

– Да запросто! Никакой секретности… Ты где живешь?

– На улице Чкалова…

– Ну и хорошо, нам по дороге. Там у “Гастронома” скверик есть, подходящее место, травка…

Мы пошли по улице рядом, и Стаканчик нерешительно поглядывал на меня. Я предупредила:

– Только не вздумай предлагать понести мою сумку.

Он опять покраснел.

– Хорошо, не буду.

– Просто это глупо, когда девчонка идет просто так, а парень рядом, как вьючное животное…

– Да, наверно. Мне как-то в голову не приходило… Да я и не носил ничьих сумок.

– Слушай, Стак… ой, Никита… а в музыкалке ты учился, значит, с первого класса?

– Да… Кстати, я не обижаюсь, когда говорят “Стаканчик”, привык. Меня и раньше так звали…

– Нет, я буду говорить “Никита”… Или можно “Ник”?

– Конечно!

– Потому что, если я кого-то называю по прозвищу, то сама не должна обижаться на “Лосиху”. А я обижаюсь. И Синий Буль в этом убедится снова, если вякнет!

“Эк ведь распетушилась! С чего бы это?”

В пыльном сквере с кустами желтой акации было пусто. Лишь три алкоголика на дальней лавочке нянчились с поллитровкой, но на нас им было наплевать. Как и нам на них.

– Стак… Ник, запоминай. Во-первых, нужно поймать момент, чтобы пальцы противника оказались близко к тебе. Ну, шпана любит ими пугать и тыкать… Во-вторых, надо ухватить снизу. Потом – с поворотом и на себя! То есть мимо себя, направо… Главное – надо быть уверенным на стопроцентов , что это у тебя получится. Не колебаться ни секунды. Тогда и правда получится. Ну, смотри… Ой, сними очки. Не бойся, я в полсилы…

Я помогла ему подняться. Он поматывал головой и несмело смеялся.

– Ничего не понял. Просто земля перевернулась…

– Так и бывает. – Я надела на него очки. – Теперь попробуй ты. Помни – решительно, с поворотом и мимо себя… Вот, будто я хочу тебя ухватить… Ай!

Стаканчик оказался талантливым учеником.

Я вылезла из куста, отряхнула с джемпера мелкие листья акации. Стаканчик подскочил.

– Извини, я не хотел…

– Как это “не хотел”? А для чего я тебя учу?.. Ну-ка давай еще. Только не по правде, а так, теоретически…

Мы позанимались минут пятнадцать. Хотя и “теоретически”, но по разу еще кинули друг друга в кусты.

Стаканчик счастливо улыбался. Но вдруг посерьезнел:

– Это здорово. Только такой прием удается, наверно, лишь однажды. Тот же самый враг на него снова не купится, пальцы не подставит…

– Снова он, наверно, и не полезет. А если… Ну ладно… Ник, это вообще-то не девчоночье дело показывать такое. Но раз очень надо… Меня один знакомый, бывший афганец научил. Я так один раз в лифте посадила на пол взрослого гада… Вот, вскидываешь руку, чтобы отвлечь внимание, сгибаешь колено и… вот так… Только я на тебе показывать не буду, ты тренируйся дома. На подушке, что ли…

Стаканчик опять стал розовым, но благодарно кивнул.

И в этот момент к нам подбежала Люка.

– А-а, вот вы где! Еле вас догнала. Отправились вдвоем, хитрые какие! – Она иногда бывает бесцеремонной (хотя без перегиба, в меру).

Я сказала сразу и откровенно:

– Мы изучали приемы самообороны. Жизнь велит.

– А я?! Я тоже хочу!

– Ладно, – пообещала я. – В следующий раз.

Мы пошли через сквер, потом по улице Чкалова. Было еще совсем лето (детсадовская малышня вереницей брела нам навстречу в пестрых рубашонках и панамках). Я шла посередине – Люка справа, Стаканчик слева. Люка глянула на него из-за меня:

– Ст… Стаканов, ты где живешь?

– Здесь, недалеко. В доме четырнадцать…

– Его зовут Никита. Или Ник, – сказала я.

– Принято к сведению, – кивнула Лючка.

А я с той поры не оговорилась ни разу, всегда говорила ему “Ник”, хотя мысленно все равно называла Стаканчиком.

Мы шли и молчали. Наконец стало неловко от этого молчания, и я спросила Люку:

– Как там во Дворце-то дела?

Потому что была с этим делом неопределенность. Появился слух, что губернское начальство отступилось и Дворец решило не отбирать. Мол, найдем для генерал-лейтенанта Петровцева другой особняк. Поэтому пикет в конце августа отменили. Затем слухи шевельнулись “в обратную сторону” и вновь угасли.

Люка слегка кокетливо сообщила:

– Есть надежда, что творческая жизнь не угаснет. Обещали пока нас не трогать, разрешили записывать в кружки новичков… А я окончательно перешла в драмколлектив.

– К тому самому Петруше Вронцеву?

– Да… Он тебе чем-то не нравится?

– Почему не нравится? Я же его не знаю!

– У тебя иронический тон…

– Ах, прошу прощения!

– То-то же… Кстати, я ему сказала про твою идею. Насчет спектакля “Гнев отца”.

– Да?! А он что?

– Представь себе, он загорелся!

– Не может быть!

– Клянусь!

– Лючка, тогда знаешь что? У меня есть кандидат на главную роль! Я нашла его сегодня!

Мы стали ходить из школы втроем. Люка иногда задерживалась и догоняла нас уже на полпути, такая вот несобранная. Однажды, когда Люки еще не было, Стаканчик спросил:

– А про какой спектакль во Дворце она говорила?

Я рассказала про рассказ “Гнев отца”, про историю в “Отраде” (конечно, в двух словах) и про Толика Морозкина, с которым мы теперь весело здоровались на переменах. (Кстати, “эксперимент” во втором “Б” благополучно заглох и мы с Томичиком вдвоем отнесли калькулятор Одьге Сергеевне.) Однажды Толик угостил меня огромным красным яблоком, я его грызла на всех переменах и даже на уроке географии, потому что наш новый географ Дмитрий Витальевич был человек снисходительный. А позавчера Толик сказал:

– Ваша подруга Люка зовет меня во Дворец детского творчества, на какую-то роль. Как вы думаете, идти?

– Конечно! Это же я посоветовала!.. Ты опять говоришь мне “вы”! Сколько можно?

– Ой… Раз в… ты советуешь, я обязательно пойду. Мама говорит, что мне давно пора заняться чем-то серьезным.

На следующий день Люка в классе сообщила мне:

– Твой Морозкин Петруше понравился, Немного зажат, но в процессе репетиций это легко снять. Зато типаж самый тот!

Я сказала, что сама она “типаж”. Уже нахваталась профессиональных словечек. И чтобы не вздумали мучить там ребенка, ему всего восемь лет.

– Под Новый, к премьере, будет уже девять. А ты давай берись за пьесу! Обещала ведь! Петруша ждет.

– Лючка, лучше я приду к вам и расскажу, как все это представляю. А вы записывайте и решайте. На то вы там режиссеры-постановщики… Книжку используйте…

Так и договорились.

…Сейчас Лючка догнала меня и Стаканчика у “Гастронома”.

– Ты всегда копаешься, – сказала я, чтобы она не начала: “Опять ушли вдвоем, да? Ладно-ладно…”

Она многозначительно произнесла:

– Я не копалась, а беседовала с Синим Булем. Между прочим, о тебе…

– Надо же! – хмыкнула я. А Стаканчик (я заметила) покраснел.

– Да. Он ухватил меня за рукав и говорит сиплым голосом: “Минтаева, передай своей Лосихе, чтобы она сказала своему Стакану, что ему будут кранты. Я даже не буду связываться, другие сделают. А Лосихе я выдергаю ноги сам…” И сказал, конечно, из чего выдергает, хам такой.

Стаканчик вдруг сдавленно проговорил:

– Это я виноват…

– Почему? Он опять пристает? – напружинилась я.

– Они подошли утром, втроем. У раздевалки. Он руки за спиной держит, все ухмыляются. “Ты видел, – говорит, – как стаканы наружу выворачивают?” И достает какую-то штуку, вроде кастета. А может, мне с перепугу показалось, что кастет. Я и двинул… как ты учила… Да не сильно двинул, опять же с перепугу, наверно. А он согнулся, замычал, сел. А Вовочка и Хомяк не двинулись, рты открыли. Я постоял и ушел… Они больше не подходили… Вообще-то я понимаю, что это гадость…

– В чем гадость? – спросила я.

– Ну… в том, что надо владеть какими-то зверскими приемами, чтобы к тебе относились, как к человеку…

– Се ля ви… – отозвалась Лючка.

– Надеюсь, больше они и не подойдут, – сказала я.

– Они-то не подойдут, – интригующе сообщила Люка. – Но Буль пообещал: “Я Лосихе и Стакану сделаю встречу с Гришей Капелькой. В тихое время в тихом месте. Он им устроит дискотеку при свете бледной луны… Слышала про Гришу Капельку?”

– Как страшно, – сказала я. Хотя по правде и впрямь стало страшновато. – Что за Капелька? Хоть бы знать, от кого погибнешь…

– Не знаю… Я бояться не стала и говорю: “Глупенький Буль. А ты Пашку Капитанова знаешь?” Он заморгал, как сова на солнышке. “Чё, – говорит, – такое? Кто такой?” А я: “Вот и скажи спасибо, Буль, что не знаешь. Если встретитесь, будет поздно. Из синего станешь зелененьким и сделаешь буль-буль прямо в брюки, убежать не успеешь. И Капелька твой тоже…” Знаешь, Женька, он задумался…

– Ох, Лючка. Ты правда артистка.

– А кто такой Пашка Капитанов? – неловко спросил Стаканчик.

– Это Женькин друг, – сообщила Лючка декларативным тоном.

– Наш, – буркнула я.

– Ну да… Но с Евгенией они подвинуты на одном интересе. На кораблях. Сидят вечерами и отрешенно погружаются в мир чайных клиперов…

– Язык мой – враг мой…

– А что? Разве это секрет? – Лючка театрально распахнула подкрашенные ресницы.

– Я тоже интересовался парусами, – вдруг признался Стаканчик. – Этим летом пошел в клуб “Паруса надежды”, про него в Новостях” показывали. Нашивки у них с якорями, черные пилотки. На шлюпке под разрезным фоком ходят, здорово так. Пришел, записали сразу. И пилотку дали. Только нашивку сразу не дали, потому что сперва кандидат. Стали заниматься, морские узлы учить. Это легко, я многие и раньше знал. И кое-что про такелаж и рангоут… Сначала понравилось, потому что ребята там как дружный экипаж, никого не дразнят, помогают, если надо… Дисциплина, конечно, но в морском деле так и надо, наверно… Зато по вечерам песни под гитару, все вместе сидят так, плечом к плечу…

– А потом что-то не так? – догадалась я.

– Потом… неделя прошла, а на пристани ни разу не были. Шлюпок я не видел. Каждый день узлы, устав да маршировка с деревянными автоматами. Если кто ошибся или отвлекается – десяток отжиманий перед строем. Мне, правда, не пришлось, но как-то все одно и то же… Я одного старшеклассника, он “юнг-капитан” называется, спросил: когда же под паруса? Тот будто даже удивился: “Не знаешь разве, что сперва нужна внутренняя настройка личности? Воспитание характера”. Я говорю: “А под парусами разве нельзя?” А он: “Главная задача моряка – не паруса, а защита отечества. Не слыхал?” Я опять спрашиваю: “А от кого защита?” Он даже глаза вытаращил: “Ты на какой планете живешь? Не знаешь об угрозе? О террористах, которые захватывают заложников?” – “Знаю, – говорю, – но как против них с деревянными автоматами?” – “С деревянными, – говорит он, – это сначала, а потом с настоящими…” – “Ну, это потом… а сейчас-то что? Паруса-то когда? Ведь морской клуб…” – “Не морской, а морскойвоенно -патриотический…” — “А чтобы просто морской, так не бывает?” Этот юнг-капитан усмехнулся и говорит: “Спроси, кандидат, у инструктора…”

– Ну и спросил? – с опаской поинтересовалась я.

– Там есть такой, взрослый уже, зовут капитан-инструктор Каницкий. В фуражке, в кителе. Я подошел после строевой подготовки, говорю: “Простите, можно спросить?” А он в ответ: “Вы, кандидат, обращаетесь не по уставу. Следует так: “Товарищ капитан-инструктор, разрешите задать вопрос”. Я повернулся и пошел. А он вслед: “Остановись”. Я обернулся: “Что?” – “Ты хотел задать вопрос!” – “Я раздумал.” – “Нет уж говори, раз начал”. – “Не хочу”. И тогда он встал навытяжку и рубит, как команду перед строем: “За пререкание с инструктором – пятнадцать отжиманий! Приступай!” Ребята кругом стоят. Я говорю: “Еще чего…” А он: “Хочешь вылететь из клуба?” Я снял пилотку, положил на спортивное бревно и пошел… Вот и все.

Мы минуты две шли молча. Стаканчик вдруг поддал ногой сумку, которую нес у земли, на длинном ремне, сказал со вздохом:

– А песни у них хорошие. Особенно одна, старая: “Прощайте, Скалистые горы…”


предыдущая глава | Семь фунтов брамсельного ветра | cледующая глава