home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



3

К счастью, на базе была душевая. И (опять же, к счастью) нынче не была отключена горячая вода. Степан Геннадьевич Поморцев опытным глазом определил в Рыжике и Словко "повышенную степень трясучести" и без лишних разговоров погнал их под тугие струи. Словко сладко изнемогал под этими струями, ощущая, как уходят из него последние судороги озноба. А в соседней кабинке верещал наполовину всерьез Рыжик, которому самолично "возвращал нормальный тепловой баланс" начальник базы.

– Ай! Дядя Степа! Кипяток же! Мама!..

– Мама только скажет спасибо… если не схватишь чахотку… Терпи…

После душа Словко натянул наконец возвращенную Рыжиком форму, а сам Рыжик был облачен в длиннющую взрослую тельняшку. В таком виде он последовал за своим командиром в пристройку, именуемую "бытовка". Там Словко старинным электрическим утюгом высушил и выгладил мокрые Рыжкины шмотки. Ему было не привыкать – свою форму он гладил с первого класса.

Наконец Рыжик обрел привычный облик барабанщика – даже берет и аксельбант на месте. Словко глянул в пятнистое зеркало на себя. Ну… малость помят, но в общем-то ничего. Хотя не красавец, конечно. Мама про его внешность говорила: "Ноги, космы и шевроны…" Словко расчесал выгоревшие космы пальцами, поскреб на ноге розовое пятно отвалившейся болячки и увидел сквозь отраженное в зеркале окно, как подошла к пирсу моторка. Из нее выбрался и кинул на руки Феде свернутый парус Виктор Максимович Смолянцев. Что-то спросил у моториста и быстро зашагал к штабному домику. У Словко опять неприятно зацарапалось внутри. "Но он ведь сам виноват…" Будто отзываясь на царапанье, завибрировал на груди под рубашкой мобильник.

– Словко, ты где?! Я звоню, звоню!..

– Степан Геннадьич нас в душе отпаривал!

– Значит, вы уже на базе?! Все в порядке?

Словко не стал вдаваться в подробности.

– В полном…

– Дождись там меня, ладно?

– Мы дождемся… А ты где?

– На полпути. Была мелкая неприятность, наветренный бакштаг полетел, торчали в дрейфе, чинились. Теперь уже в норме…

– Сильно свистит?

– Изрядно. Зато скорее дойдем…

"Если что-нибудь еще не полетит", – мысленно добавил Словко. Свистело и правда изрядно. На серой воде белели частые барашки. Над Мельничным полуостровом наперегонки мчались клочковатые пасмурные тучки. Верхушка мачты на мысу гнулась. Хорошо хотя бы, что не было дождя и морось тоже исчезла.

Однако в любую погоду надо заниматься делом. Крепкие ребята-многоборцы, что возились в эллинге со шлюпкой, по просьбе Словко выдернули из воды, поставили на тележку, а потом на кильблоки "Зюйд".

– Цените морскую солидарность, юнги!

– Он не юнга, а капитан, – ревниво сказал про Словко Рыжик.

– Виноваты, учтем, – пообещал старшина многоборцев.

Словко взял в дежурке ключ от ангара. Потом они с Рыжиком убрали с "Зюйда" паруса, понесли их в ангар вместе с гребками и отвязанным от штага лисенком Берендеем. Рыжик что-то украдкой шептал промокшему Берендею. Паруса растянули для просушки вдоль стеллажей с запасным рангоутом. Берендея на шкентеле подцепили к рында-булиню запасного сигнального колокола – пусть и зверь сохнет. Сходили еще раз к "Зюйду", принесли спасательные жилеты и аптечку. Словко открыл шкаф-рундук, чтобы убрать в него коробку с лекарствами (сразу вспомнил: "А что теперь с Олегом Петровичем?"). В рундуке хранилось всякое отрядное имущество: запасные блоки, папки с бланками гоночных протоколов, кое-какая посуда, фонарики, сигнальные флажки… На внутренней стороне дверцы всегда висел оранжевый мачтовый флаг. Сейчас его не было…

Словко помигал. Выскочил из ангара. Поморцев неподалеку что-то втолковывал инструктору Володе.

– Степан Геннадьич! Сегодня кто-нибудь, кроме нас брал ключ от ангара?! Флага нет на месте!

– Аида Матвеевна утром приезжала, она и забрала! Сказала, что для лагеря… А вы, кстати, почему не в лагере? – наконец уловил странность ситуации начальник базы. Он был не в курсе эспадовских проблем.

– Обстоятельства… – неохотно отозвался Словко. "Вот зараза! И флаг стащила! Видать, нарочно приезжала! Как мы теперь без флага-то…"

Рыжику Словко ничего не сказал: зачем его лишний раз огорчать… Тот уже пристроился на мягких запасных жилетах – с книжкой "Принц и нищий", которую вытащил из своей ячейки. Накинул на себя старую парусину. ("Ну, читатель! Пуще меня…")

– Словко, не закрывай дверь, ладно? А то темно будет…

– Можно же лампу зажечь… – Словко щелкнул выключателем, вспыхнула под балкой стоваттная лампочка. И… сразу – память о недавнем дне. Когда эта лампа не зажглась. Потому что отключили энергию. И когда в больнице остановился аппарат "искусственное сердце"… И Тёма Ромейкин…

Словко сжал зубы.

Появился в ангаре моторист Федя, протянул свернутый апсель и жилет Смолянцева:

– Привет от вашего пассажира…

– Ох, а я и забыл! – Словко хлопнул себя по лбу.

– Немудрено при таких приключениях, – посочувствовал Федя. – Словко, тебя Каперанг зовет. Прямо сейчас, к себе в каюту. Двигай…

"Уже приехал? Как быстро!.. А зачем зовет? Ох, ясно зачем…"

Каютой (вернее, "командирской каютой") назывался кабинет начальника моршколы РОСТО в штабном домике. Там обычно проводились совещания начальства.

Словко шагнул к стеллажу с "персональными" ячейками, взял там свой берет, надел на расчесанные пальцами, давно не стриженные пряди. В ячейке же отыскал галстук и аксельбант (в плавание их не надевали). Обнаруженным в кармане платком потер пряжку с якорем. Рыжик следил за ним тревожными глазами.

– Словко, можно мне с тобой?

Очень мягко Словко сказал:

– Но тебя же не звали, так не полагается. Подожди меня здесь…

– Будут ругать?

– Ну… не съедят же, —успокоил Рыжика (и себя) Словко.

Через полминуты он постучал в синюю фанерную дверь. Услышал "войдите", шагнул через порог.

За обширным столом командирской каюты, на фоне большого штурвала, карты Орловского водоема и спасательных кругов сидели пятеро. Каперанг Соломин (в синей куртке с погонами), грузный широколицый полковник с залысинами, гладко выбритый мужчина в штатском (но похоже, что и он офицер), худой смуглый майор в камуфляжной форме. И, конечно, подполковник Смолянцев – в брезентовой (явно чужой) куртке поверх мятой, но уже сухой рубашки.

Словко бывал в этой каюте тыщу раз, без всякого душевного трепета. Но сейчас ощутил себя, будто в кабинете завуча.

– Здравствуйте, – отчетливо (и, кажется, слишком тонко) сказал он. – Дмитрий Олегович, вы меня вызывали?

– Приглашал… Подойди ближе.

Словко сделал три широких шага. Встал по-строевому. Конечно, не навытяжку, но пятки вместе, руки опущены, голова прямо…

Все смотрели на него без симпатии. Грузный полковник – набыченно, штатский – скучновато, майор – с холодноватым интересом, Смолянцев – с откровенной неприязнью. И даже Каперанг – непонятно как-то. Вернее, подчеркнуто нейтрально.

– Словуцкий, весьма неприятное дело, – сказал ему Каперанг.

– Я понимаю, – сразу отозвался Словко. – Но можно сначала один вопрос?

– Ну… если коротко.

– Что с Олегом Петровичем?

Офицеры переглянулись. Похоже, что удивленно.

Каперанг кивнул:

– Думаю, что не очень плохо. Приступ сняли Предложили лечь на обследование, но он отказался, обещал, что позже. Запросился домой, говорит, много дел. Я не дождался, чем кончится, но думаю, что отпустят…

– Спасибо, – сказал Словко. И глянул прямо: "А теперь – давайте".

Каперанг Соломин произнес очень официально:

– Вячеслав Словуцкий, подполковник Виктор Максимович Смолянцев обратился ко мне с несколькими серьезными обвинениями, которые адресованы вам…

"Ого! "Вам"! Сроду такого не было…"

– Я слушаю, Дмитрий Олегович… – На Смолянцева Словко не смотрел.

– Обвинение первое. В грубости и неуважении к старшим. Вы дерзко и непочтительно разговаривали с Виктором Максимовичем во время рейса, отказывались слушать его советы и выполнять просьбы… Второе обвинение – в неумелом управлении судном и неоправданном риске, которому вы подвергали тех, кто был на яхте. И главное – в том, что вы обманом оставили его, Виктора Максимовича, на голом острове, на ветру и холоде, без укрытия, подвергая опасности его здоровье и срывая мероприятие, на которое он спешил.

"Ну, ни фига себе!" – чуть не выпалил Словко. Хлопнул губами и… успокоился. Он по-прежнему чувствовал себя в кабинете завуча, но уже как бы в тот момент, когда все ясно и когда знаешь, как ответить. Формулировать ответы он умел (курсы отрядного пресс-центра!). Сколько раз приходилось бывать в таких переделках, защищая себя и других! И всегда было ощущение, что, если прав, ничего тебе не грозит. Потому что есть "Эспада". И в крайнем случае – сигнал "Мэйдей!" Например, как в прошлом году, когда Сережку Гольденбаума обвинили, будто он (это Сережка-то!) нюхал клей с другими третьеклассниками на школьном чердаке…

– Дмитрий Олегович, можно мне по порядку?

– Даже нужно, – кивнул Каперанг.

– Подполковник Смолянцев появился на берегу, когда мы стояли в устье Орловки. Сказал, что у него большая беда, и просил срочно доставить в город. Если беда, мы обязаны помогать. Мы пошли, хотя Даниил Корнеевич не вернулся из Полухина. Срочно же надо!.. Олег Петрович был на гроте, но у него случился приступ, грот пришлось взять мне. Господин подполковник не мог мне помочь, потому что не знает парусного дела, он только откренивал. Потом засвежело. Подошел катер, Олег Петрович перебрался в него. Господин подполковник хотел туда тоже, но ему сказали, что нельзя: с яхтой без откренки мы бы с Рыжиком не управились… По пути на Язык начались шквалы, господин подполковник… он стал нервничать. Стал требовать, чтобы мы убрали паруса и дрейфовали к подветренному берегу. Но там камни, яхту разбило бы. Мне пришлось сказать, что командую парусником я и только я имею право принимать решения. И еще я сказал… что нельзя во время такого ветра метаться по судну, как таракан в банке, это опасно. За эти слова я прошу прощения… – Словко впервые посмотрел на Смолянцева и чуть наклонил голову.

– Дальше, – сказал каперанг Соломин.

– Дальше мы подошли к острову Язык. Я дал господину подполковнику апсель, чтобы он завернулся в него от холода. Мы уменьшили парусность. Курс на базу был теперь безопасен. Моторка задерживалась, а мой матрос промок до нитки и продрог, он мог простудиться очень сильно. Я решил идти. Позвал господина подполковника. Тот стал кричать, что я спятил. У меня не было времени долго упрашивать… Как уговоришь человека, если он боится?

– Это бессовестная ложь! – взвинтился Смолянцев. – Я боялся не за себя, а за этих двух сопляков, которые по своей бестолковости готовы были утопить себя, а меня оставили там нарочно! Чтобы я опоздал сюда… по важному делу, о котором по наивной доверчивости проговорился!

– Да я тогда и не помнил про это ваше дело! – со звоном сказал Словко. – Я думал о Рыжике!.. А вы… Если честно, я был рад, что вы не пошли с нами. А то опять бы начали скакать в яхте с перепугу!.. Извините, конечно…

– Во как… – неожиданно выговорил полковник.

– Да! Между прочим, командир судна имеет право высадить пассажира, если тот ведет себя опасно.

Каперанг Соломин раздумчиво проговорил:

– Словуцкий. Я начинаю верить, что вы действительно допускали резкие высказывания в полемике с Виктором Максимовичем.

– Мы поспорили о приказах и об армии. Господин подполковник сказал, что меня там обстругают тупым топором. Я ответил: понятно, почему такая армия. Он обиделся. Но про тупые топоры – это не я…

Слушали Словко внимательно, без выражения на лицах. Только при "господине подполковнике" штатский слегка морщился. Но сейчас он сказал, глядя мимо Словко:

– Не думаю, что у этого юноши есть право судить об армии. Он ее не нюхал еще.

Словко слегка "отпустил вожжи":

– А у господина подполковника нет права судить обо мне. Как о рулевом. Я делал все, что надо и привел яхту на базу без аварий. Несмотря на шквалы и половинный экипаж. Я действовал по парусным правилам и уставу флотилии…

– Видел я ваш устав! – со всевозможной язвительностью сообщил Смолянцев. – Отдаешь сопляку-матросу приказ, а он посылает тебя куда подальше…

У Словко прошлись по щекам холодные иголочки.

– Во-первых, – выговорил он, – Рыжик не сопляк, а мой товарищ. Во-вторых, я в той обстановке обязан был отдать приказ, чтобы матрос ушел в моторку. А он… он же видел, что я рискую, что могу не справиться. И решил, что исполнять не должен. Ради меня… и ради вас, Виктор Максимович… он так решил.

Полковник сказал с увесистым покашливанием:

– Детский сад. Подчиненный не должен решать . Его дело исполнять приказ беспрекословно .

– Как капитан Пульман? – ровным голосом спросил Словко.

У всех, кроме Каперанга, одинаково дрогнули брови и губы. Конечно, все помнили о Пульмане. Штатский слегка выкатил глаза.

– Не тебе об этом судить… мальчик.

– Но мне судить, что делать на судне. Когда я командир…

Каперанг Соломин приподнял над столом ладонь.

– Товарищи офицеры, мы отвлеклись. Я понимаю, вы судите с армейских позиций, но флотилия "Эспада" не армия. И не военный флот… И даже не военно-патриотический клуб…

– А какой же? – впервые подал голос майор.

– Это вообще не клуб. Это морской отряд, – сказал Словко. Каперанг быстро глянул: "Помолчи". Но поддержал капитана Словуцкого:

– Да. В этой организации свои правила и традиции…

– Оно и видно, – опять вмешался Смолянцев. Крепко, видать, жгла его досада. – Традиции. Рассусоливаете с этим ряженым матросиком в коротких штанишках, вместо того, чтобы… – и не договорил, закашлял.

Каперанг Соломин сел за столом прямо. Чуть улыбнулся.

– Еще в детстве я слышал от своего педагога Московкина, что мера человеческой доблести определяется не длиной штанов. В этом плане даже девятилетний матрос Рыжик не уступит многим мужчинам в брюках с кантами… А что касается конкретно Вячеслава Словуцкого, то он не матросик, а капитан. Капитан флотилии "Эспада". Той, в которой тридцать лет назад был капитаном и я…

– Тогда все понятно, – усмехнулся Смолянцев.

– Товарищи офицеры, я рад, что всё всем понятно. Подведу итог. За резкие выражения в адрес подполковника Смолянцева Словуцкий извинился. Что касается плавания, то он, по моему убеждению, действовал адекватно обстоятельствам и в соответствии с хорошей морской практикой. Так что здесь я не вижу оснований для претензий к нему… Если больше нет вопросов, я полагаю, капитан Словуцкий может быть свободен… – И каперанг кивнул Словко.

Тот вскинул два пальца к берету. Это был неофициальный, но вполне приемлемый в "Эспаде" способ сказать "здравствуйте" и "до свиданья". Затем Словко повернулся через левое плечо и сделал несколько шагов к порогу. Аккуратно прикрыл за собой дверь.

Оказалось, что Рыжик (как и следовало ожидать) не сидит в ангаре с книжкой, а топчется недалеко у двери. Он вскинул вопросительные глаза.

– Все в порядке. Никаких проблем, – небрежно сказал Словко. – Идем…

Они были на полпути к ангару, когда сзади незнакомо окликнули:

– Вячеслав!..

Их догонял смуглый майор. Он подошел, оглянулся на штабной домик и зачем-то объяснил:

– Там пока перерыв… А у меня к вам вопрос, Вячеслав. Можно?

– Д-да… пожалуйста.

– У меня сын, Валерка. Десяти лет. Я хотел спросить: всех ли берут в вашу флотилию? И что надо для зачисления?

– Да ничего не надо! – с облегчением сказал Словко. – В начале сентября приводите в отряд, улица Профсоюзная, дом шесть. По вторникам и пятницам, с четырех до шести. Или с десяти утра, если в школе вторая смена…

Майор две секунды постоял рядом, улыбнулся как-то не по-военному, потом козырнул (он был в пилотке) и зашагал к штабному домику. А у Словко опять засигналил мобильник.

"Опять Корнеич! Неужели снова что-то с "Робинзоном"?" Дуло по-прежнему крепко.

Звонила мама:

– Вы где, мореходы? Вас еще не посадило на скалы?

– Ма-а, мы давно на базе! И больше на воду не пойдем!

– Слава Богу! А то я сама не своя, вон как тополя гнет!

– Мама, у нас все хорошо!

Он кончил разговор, сунул телефон под рубашку, зацепил пальцами свой медный крестик. И… будто очнулся. Взял крестик в кулак. "Ведь правда все хорошо… Спасибо…"

"У меня все хорошо, потому что я счастливый… Потому что все кончилось благополучно. Потому что рядом живой-здоровый Рыжик… Потому что яхты "Эспады" прочные и надежные… Потому что у меня есть мама, которая все понимает. И самый лучший папа, у которого лишь один недостаток – компьютерные игры… (И еще есть Ксюшка Нессонова с ее привычкой взглядывать быстро и лукаво, но об этом – ни одному человеку!) И вообще все так здорово на свете!.. И было бы совсем замечательно, если бы дома оказалось письмо от Жека…"

Они с Рыжиком стояли на ветру. Словко наконец спохватился:

– Идем, а то опять просвистит. – Он взял Рыжика за плечо, а тот вдруг сказал:

– Вон яхта идет, большая! Корнеич…

Высокий парус "Робинзона" вылетел из-за ближнего острова , как гонимое сквозняком перо.

И в ту же минуту в открытые ворота въехала синяя "копейка" Кинтеля. Подкатила вплотную, обдав теплом и бензиновым духом. Кинтель распахнул дверцу.

– Корнеич еще не вернулся?

– Вон идет, – кивнул на озеро Словко.

Кинтель возбужденно объяснил:

– Они с Московкиным, несмотря на все приключения, успели по телефону провернуть одно дело. А нас погнали в детский дом исполнять…

С другой стороны машины выбрался Салазкин. И осторожно вытянул за собой мальчонку меньше Рыжика. Похожего на робкого птенца-кулика. На остреньком лице мальчика была готовность к чему угодно. Будто мог он и заплакать, и улыбнуться – в зависимости от того, что услышит. Салазкин взял его за плечи, поставил перед собой, лицом к Словко и Рыжику.

– Вот, ребята, очень хороший человек. Это Орешек…


предыдущая глава | Рыжее знамя упрямства | cледующая глава