home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



3

Смолянцев ничего не понял. Понял Олег Петрович. Он знал, что такое оверштаг. Словко сейчас положит яхту на обратный курс. Она как раз на половине пути. И курс будет такой же – галфвинд, только левого галса. И там, в устье Орловки, ждет Корнеич – он пускай и объясняется с названным пассажиром, у которого не оказалось настоящей беды, а оказался совершенно свинский обман…

– Словко, не надо… – со стоном выговорил Московкин. – Лучше… все-таки на базу. Мне что-то совсем худо…

– Рыжик, отбой! – быстро скомандовал Словко. – Олег Петрович, что с вами? Сердце?

– Печень… Наверно, камень в желчной протоке. Вот ведь подлость, говорили, что после операции ничего не осталось, а потом… Это уже не первый раз… Но давно не случалось, я не думал, что сегодня… Ты можешь взять шкот?

Словко знал, что такое камни в желчной протоке. Два года назад у отца так же…

Словко привычно задал шкот бизани на утку, а шкот главного паруса, грота, перехватил у Московкина. И сразу почуял, как давит на большую парусину ветер. Он все нарастал. Уже качало и брызгало, как в первый день гонок. Рыжик стал совсем мокрый. Он сидел, как и раньше верхом на борту – одна нога в кокпите, другая снаружи. Изредка оглядывался.

Московкин сполз в кокпит. Лег на решетчатые пайолы вдоль борта, головой к банке, где сидел Смолянцев. Тот быстро спросил:

– Я могу чем-то помочь?

Словко отрывисто сказал:

– Да. Сядьте туда, где сидел Олег Петрович. Для откренки.

Смолянцев неуклюже перебрался через Московкина (сказал: "Виноват…"), сел на скользкую бортовую палубу, вцепился во внутренний буртик.

Словко объяснил:

– У швертового колодца… вон там, есть ремни. Зацепитесь за них ногами. Если сильно надавит, выгнитесь назад, но не сильно и без рывков.

– Есть… А что, аварийная ситуация?

– Конечно! – со злой слезинкой в голосе крикнул Словко. – Вы же видите, у Олега Петровича приступ!

– Я вижу… Но я про погоду!

– Погода в пределах нормы, – выдавил Словко и сделал то, что нельзя – намотал гика-шкот на ладонь. Потому что одной рукой иначе теперь не удержать. А Смолянцеву мысленно сказал: "Боишься? Вон Рыжик не боится, а ты боишься…"

Впрочем, Рыжик, наверно, боялся. Он теперь часто оглядывался и спрашивал глазами: "Все в порядке?" И Словко ободряюще кивал: "Конечно. Нам не привыкать".

"А ведь я сам тоже боюсь", – признался он себе. Но тут же понял, что боится не столько за себя, сколько за Рыжика. Тот продрог. Делалось все холоднее, почти голый Рыжик заметно дрожал. Словко тоже вздрагивал от озноба. Но и этот озноб ощущался им скорее не как свой, а как Рыжкин.

"Что же делать-то?.. И где этот чертов катер?"

Ладонью с намотанным шкотом Словко потянулся к груди, к спрятанному под жилет мобильнику. И тот запиликал, задрожал сам.

– Словко! Вы как там? Сильно жмет?

– Средне! Хуже другое! У Олега Петровича приступ печени, он лежит. Где катер-то?

– Сообщили, что вышел, держись… Слушай, в форпике аптечка. В ней лекарство, но-шпа, я для себя прихватил на всякий случай. Достань, дай Олегу!

– Ладно! – И подумал: "До нее надо еще добраться, до аптечки-то?"

– Ты сам-то как? – нервно сказал Корнеич.

– Ничего! Бизань задал, тяну грот, пассажир откренивает! Держимся… – В этот момент Словко и сам был уверен, что "ничего", что "держимся". Только вот Рыжик дрожит. Но уже не долго терпеть…

– Рыжик у нас герой! – сказал он в мобильник.

– Я знаю, – откликнулся Корнеич. – Словко! Катер подойдет, сбрось паруса, пусть он возьмет вас на буксир!

– Нельзя, Корнеич! Олегу Петровичу надо скорее, чтобы вызвать неотложку!.. Катер заберет его, отвезет, а потом пусть вернется…

– А ты управишься, когда уменьшится вес?

– Как-нибудь! Не бойся!

– Если сильно прижмет, притыкайся к ближнему берегу!.. Ты где?

Легко сказать "к ближнему берегу"! "Зюйд" был посреди озера. Справа, на ветре, низкий берег, перед котором россыпь заливаемых волнами камней. Километрах в полутора от "Зюйда". Слева на том же расстоянии остров Язык, плоский кусочек земли с приметным торчащим камнем. (Говорят, когда-то у Языка водилось множество раков – лет тридцать назад, когда Преображенск был Краснодзержинском, когда "Эспада" только начиналась, а от города по реке ходили пароходы…)

Идти к Языку надо было курсом фордевинд, а это… Лишь незнакомые с парусами люди считают, что ветер в корму – лучший из всех. А на самом деле – самый скверный. Паруса перекидывает с борта на борт, яхту раскачивает, она рыскает и теряет управление на гребнях. Иногда возникает ощущение полной беспомощности…

– Корнеич, я на траверзе Языка, почти в миле… Да ничего! Если совсем засвистит, сброшу всё, кроме бизани, выкину плавучий якорь, лягу в дрейф…

– Хорошо, решай! Когда подойдет катер, сообщи!

– Ладно! Отбой!.. Рыжик!

Тот с готовностью обернулся. Шкоты он держал, откинувшись, как вожжи. Ну, лихой ямщик на облучке!

– Рыжик, слушай! Задай шкоты. Потом открой форпик, возьми там аптечку, она у форштевня. И термос. И свою одежду. Аптечку и термос переправь мне и оденься. Только в один момент, чтобы долго не торчать без жилета.

– А тебе тоже одежду?

– Не надо…

– Тебе тоже холодно…

– Рыжик!

Тот уклонился от новой порции брызг, умело набросил шкоты на утки (молодец, паруса не заполоскали), потянулся к широкой крышке люка на баке. Оттянул тугой стопор. Стал толкать крышку вперед. Ветер сперва мешал, потом помог, толкнул ее с другой стороны. Она стукнула так, что корпус загудел, будто упавшая гитара. Рыжик бесстрашно, головой вперед канул в форпик, завозился там ("Ох, скорее бы!"), наконец встал в люке протянул блестящий термос и кожаную коробку:

– Виктор Максимович, передайте Словко!

Смолянцев потянулся, ухватил аптечку и термос и, продолжая отгибаться назад, переехал по борту ближе к корме. Положил свою ношу к ногам Словко и тут же ухватил внутренний буртик освободившимися руками.

Словко задал теперь на утку гика-шкот (ох, не свистануло бы только!), забросил ногу на ахтерпик, прижал ей румпель. Распотрошил аптечку, быстро отыскал облатку с надписью "Но-шпа".

– Виктор Максимович, дайте лекарство Олегу Петровичу. И налейте в крышку термоса чай… Пожалуйста…

Он видел, что Смолянцеву не хочется покидать свое место: когда сидишь на откренке, чувствуешь себя безопаснее. Но тот послушался. Словко же снова ухватил шкот и руль и почти вывалился за борт, уцепив ступней страховочный ремень. Надо бы еще сказать Рыжику, чтобы тоже откренил, но тот, по пояс в форпике, возился с одеждой. Наконец застегнул поверх рубашки жилет и сразу метнулся из люка. Захлопнул крышку, ухватил шкоты и без команды выгнулся наружу, зацепившись ногой в мокрой кроссовке за петлю у грот мачты. "Умница!"

Московкин между тем вытряс на ладонь две таблетки, приподнялся на локте, глотнул из блестящего стаканчика, который протянул Смолянцев.

– Благодарю… – и откинулся снова, упершись затылком в носовую переборку.

– Олег Петрович! Сильно болит, да? – жалобно спросил Словко (будто этим пустым вопросом он мог доставить облегчение).

– Не стану врать, болит… – Московкин опять поморщился и часто подышал. – Но, надеюсь, скоро полегчает…

– Катер идет! – крикнул Рыжик.

Ну, по правде говоря, это просто так говорилось – "катер". На самом деле большая моторная лодка типа "Пеликан". Однако, надежная, устойчивая, с очень сильным двигателем. Не зависящая от капризного ветра. Словко тоже увидел ее – старательно ныряющую вдалеке, среди зыби…

И в этот момент свистнуло по настоящему. Словко сильно потравил грот, ослабляя напор. Шкот скользнул в ладони, обжигая кожу. Словко хотел снова выбрать его, но понял: крен будет слишком велик. Потому что Виктор Максимович все еще сидел в кокпите, рядом с Московкиным. Видимо, теперь ему здесь было уютнее.

– Виктор Максимович, сядьте на борт, – быстро сказал Словко.

– Да, но…

– Скорее! – Словко выгибался за борт из всех сил. (Рыжик у себя, впереди, тоже.)

– Но мне казалось, что…

– Сядьте на борт, подполковник! Мы из-за вас опрокинемся! – И Словко сам поразился своему голосу и тону: было похоже на потерявшего терпение Корнеича. Смолянцев рывком бросил себя на бортовую палубу, начал откренивать старательно, как допустивший оплошку кандидат в матросы. Словко заметил, что Московкин усмехнулся сквозь боль.

Моторка была уже рядом (вот счастье-то!). Веселый моторист Федя показал большой палец: все, мол, о кей! Крикнул:

– Что с вами делать, мореходы?! Сопровождать?! Взять на буксир?!

– Взять на борт Олега Петровича, у него приступ! И скорее на базу! Там вызвать неотложку!..

– А вы как? – встревожился Федя.

– Идем пока. Отвезешь Олега Петровича и возвращайся к нам! Если увидишь на базе кого из наших, возьми с собой! Или кого-нибудь из шлюпочников! Не хватает матроса.

Федя сделал широкий разворот, сбавил ход, пошел параллельно "Зюйду", приближаясь к нему с наветра. Потом свесил с борта два шлюпочных кранца.

– Травите парусину!

Рыжик и Словко разом ослабили шкоты, задали на утках концы. Словко освободил и бизань. Паруса остервенело захлопали. Грота-гик угрожающе замотало. Федя бросил два швартовых конца. Словко и Рыжик потянули их, два суденышка сошлись бортами посреди волн с пенными гребешками, Ударились, но кранцы смягчили толчок. Рыжик задал швартов за мачту, под грота-гиком, Словко – за крепкую утку бизань-шкота.

Теперь "Зюйд" и моторка составляли как бы одно целое. Хлипкое, но все же целое. Этакий катамаран, который не разорвать, не опрокинуть.

– Олег Петрович, вы сможете перебраться в катер? – спросил Словко. Он почему-то чувствовал себя виноватым. – Или вам помочь?

– Смогу, смогу, голубчики. Я ведь еще не совсем… – Он тяжело перевернулся на бок, встал на колени, ухватился за швертовый колодец. Виктор Максимович бросился было поддерживать, но Московкин сцепил зубы, рывком перевалил себя к правому борту, лег на него, сполз в моторку на руки Феде. Вытянулся там на сланях. Федя подложил ему под голову клеенчатую спинку от сиденья.

– Спасибо, мои хорошие… – выговорил Олег Петрович.

Смолянцев сделал движение (может, инстинктивное) – тоже к моторке.

– Виктор Максимович, вам пока нельзя, – бесцветным голосом сказал Словко. – Я не удержу судно без вашего веса.

Тот замер, широко расставив ноги и опершись о бортовую палубу.

– А? Да я, собственно… Хорошо. Надо – значит, надо. Так сказать, вместо балласта?

Словко не ответил, потому что выражение было точным.

– Отваливаем? – спросил Федя. И тут же озабоченно посоветовал: – Словко, спусти лишнюю парусину.

Словко это и сам знал. Он уже отдал бизань-фал и теперь отшнуровывал съехавший вниз передний край паруса от мачты. Потом выдернул из вертлюга штык-болт, освободил гик, начал наматывать на него парусину. Бросил свернутый парус в кокпит – туда, где недавно лежал Олег Петрович. Рыжик тем временем, получив команду от Словко, убирал кливер. Ему приходилось труднее. Кливер был поднят на штаге, идущем от самого верха грот-мачты к ноку метрового бушприта. Рыжику пришлось встать на бушприт и, балансируя, отцеплять от натянутого троса проволочные ползуны. А яхту мотало. В своем надутом жилете Рыжик был похож на оранжевого птенца, который только что вылупился из яйца и неуверенно топчется тонкими коричневыми ножками на жердочке.

Словко кинулся на нос – подстраховывать. Принял у Рыжика собранную в ком влажную мякоть паруса, туго обмотал ее шкотами, бросил назад, на свернутую бизань. Помог Рыжику спрыгнуть в кокпит.

– Молодец! А теперь давай в катер!

– Чего! – У Рыжика округлились глаза. Словко и не думал, что у него могут сделаться такие глазища. Но повторил твердо:

– Давай в катер. Я управлюсь один.

– Нет… – выговорил Рыжик, цепляясь за мачту.

Тогда изумился Словко:

– Что "нет"? Балда! Я приказываю.

– Все равно нет. Ты не справишься в такой ветер… Я не пойду…

– Я кому сказал! – гаркнул Словко.

– Не пойду…

И Рыжик заплакал.

Говорят, придуманы компьютеры, которые могут решать за секунду столько задач, сколько атомов в земном шаре. У Словко, наверно, столько же задач мелькнуло в мозгу – с одним вопросом: что делать-то? И едва ли ответ был правильным (с компьютерной точки зрения). Словко плюнул и сказал:

– Черт с тобой… Федя, отваливай! – Он сам размотал оба швартова и добавил уже вслед: – Мы пойдем на Язык, ищи нас там!..


предыдущая глава | Рыжее знамя упрямства | cледующая глава