home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



1

Рапиры и снаряжение фехтовальщиков Аида не оставила, хотя обещала. Отряд уехал в лагерь семнадцатого числа, а на следующий день, в понедельник, Словко, Корнеич, Нессоновы и Рыжик пришли в штаб, чтобы увезти оттуда клинки, маски и нагрудники на базу. Ничего этого в мастерской не оказалось. Барабанов тоже. Корнеич скрипнул зубами.

– Наверно, что-то осталось в знаменной, – сказал Игорь. – Давайте отдерем печать.

– Дело не хитрое, – отозвался Корнеич. – Да ведь они только этого и ждут. Чтобы затеять скандал… И кабы знать, что оружие действительно там, но, скорее всего, они прихватили его с собой, до последнего клиночка.

– Попробуй дозвониться до Аиды, – предложил Словко. Корнеич, поминая всю нечистую силу, достал мобильник. И… дозвонился, хотя связь с поселком Скальная Гряда, в окрестностях которого располагался пансионат "Ветеран", была паршивая. Аида сказала, что фехтовальным снаряжением занимался Феликс Борисович, но его сейчас в лагере нет, он уехал в департамент по делам молодежи, где должен выйти на… Корнеич плюнул и нажал отбой.

– Ладно, что-нибудь придумаем, – сказал он. – Поставим вигвамы, понаделаем луков, устроим стрелковый турнир вместо мушкетерского. Будем вести индейскую жизнь, не заскучаем…

Дело в том, что было решено уже: барабанщики и все, кто не поехал в Скальную Гряду, уйдут на кечах в дальний конец озера, к впадению речки Орловки и устроят там свой маленький лагерь. Поживут неделю в походных условиях…

– Завтра мне надо сходить на кече к устью, посмотреть, в порядке ли наше прежнее место. И повидать кое-кого, – сообщил Корнеич. – И Олег Петрович просится со мной, говорит, что целую вечность не ходил под парусом… Словко, пойдешь на руле? Кирилл и Равиль завтра заняты…

А Словко что? Он всегда готов. Подскочил даже: ура!

– Только надо еще матроса. Выбери сам, – решил Корнеич. И Словко увидел умоляющие глаза Рыжика.

– Пусть Рыжик идет! Он умеет на кливере и стакселе, мы с ним тогда на "Зюйде" первыми пришли… – И Словко глянул на Нессоновых: "Вы не обидитесь?" Ксеня понимающе сказала:

– Нам бы тоже хотелось, только завтра мы не можем. Дома куча всяких дел…

– Ага… – вздохнул Игорь…

Вышли в десять часов. Дуло как по заказу: ровно, с умеренным напором. Ветер был южный, теплый, пахнущий далеким смолистым лесом. Словко сидел на корме. В левой руке бизань-шкот, в правой колено румпеля. Московкин попросил у Корнеича гика-шкот, сказал, что хочет вспомнить: как это управляют главным парусом. Вспомнил хорошо, делал все как надо… А довольный Корнеич устроился в кокпите на пайолах, спиной привалился к передней переборке, вытянул вдоль швертового колодца протез. Поднял лицо и жмурился, глядя в зенит. Там висели белые клочки облаков.

"Зюйд" бежал как по ниточке. В левый борт иногда ударяли гребешки мелкой зыби, изредка бросали в Рыжика искристые брызги, тот радостно ойкал.

В руках у Рыжика были два шкота – от кливера и стакселя. Он старательно следил, чтобы оба треугольника не заполаскивали, но и не были перетянуты. Мог бы вообще-то задать шкоты на утки, но, видимо, ему нравилось играть ими, как вожжами норовистой лошадки. Сидел Рыжик впереди, слева от мачты, верхом на неширокой палубе левого борта – одна нога в кокпите, недалеко от плеча Корнеича, другая – снаружи, чиркает пальцами по гребешкам.

– Рыжик, какой курс и галс?! – окликнул матроса рулевой Словко.

– Что? – оглянулся Рыжик, явно удивившись такому детскому вопросу. – Галфвинд левого галса…

Словко засмеялся: шутка, мол. Он не думал экзаменовать Рыжика, просто захотелось увидеть его лицо. И Рыжик понял шутку, заулыбался.

Московкин тоже сидел на левом борту, но не верхом, конечно, а спиной к воде (Рыжику пришлось нагибаться, чтобы глянуть из-за него на Словко). Его впалая щека была в тени и казалась синеватой. Гика-шкот Олег Петрович двумя шлагами набросил на ладонь, чтобы удобнее было держать. Так поступать не следовало. Словко несколько минут колебался: делать замечание было неловко, но командир обязан…

– Олег Петрович, пожалуйста не наматывайте шкот, – наконец попросил он. – Не положено по технике безопасности…

– Что?.. Ах, да! Прости, голубчик. Вот что значит столько времени не выходить на воду. В общем-то я ведь сухопутный человек…

– Вы хорошо держите парус, – примирительно сказал Словко.

Московкин улыбнулся, убрал витки троса с ладони, и улыбка тут же пропала. Кажется, Олега Петровича заботили какие-то мысли, не связанные с такелажными делами.

И правда заботили! Потому что через минуту Московкин вполголоса произнес:

– Даня, есть разговор…

– Серьезный? – спросил Корнеич. И было видно, что он надеется: разговор не очень серьезный. Потому что и без того хватало проблем, а скольжение яхты было таким беззаботным. Плыть бы так и плыть…

Но Московкин сказал, упершись глазами в тугое полотно:

– Да…

– Ну? – вздохнул Корнеич, переключая себя из режима беспечности в привычное состояние "боевая готовность".

– Даня, я нашел Васю Ростовцева…

– Кого? – недоуменно шевельнулся Корнеич.

– Тёминого друга по прозвищу Орех. То есть Орешек… Он после облавы был определен в сиротский интернат номер два, для отсталых детей. Совершенно непонятно, почему, нормальный ребенок… Тёма не мог его, конечно, разыскать, а для меня это не составило труда… Он младше Тёмы, кстати. Всего восемь с половиной.

Корнеич журналистским чутьем, казалось, тут же распознал положение дел:

– Ясно. Хочешь забрать к себе, а чиновницы-педагогессы уперлись?

– Я его уже забрал. Поупирались и отдали. Дело в другом, Даня…

Корнеич выжидающе молчал.

– Даня, я тут подумал… Может, возьмешь его себе? Чудный мальчонка, еще почти не задетый уличным вирусом… Оказывается, они с Тёмой вместе сочиняли стихи…

– Господи, ну о чем речь! – с облегчением выдохнул Корнеич. – Ну, конечно же! Мы же договаривались, что в сентябре возьму у вас целую группу. Но если надо, этого… Орешка… хоть завтра…

– Даня, я не о том, – как-то набычившись, проговорил Олег Петрович. – Я… думал, может, возьмешь его насовсем? От меня в свой дом… Понимаешь, есть дети, неприспособленные к интернатскому быту. Он такой… Он одержим мечтой о каком-нибудь родном человеке, о родной крыше.

Тихо стало, только ровно бурлила вода.

Вообще-то во всей этой сцене было что-то неправдоподобное ("Если послушать со стороны", – подумал Словко). Во-первых, такие предложения не делают с бухты-барахты. Во-вторых, взрослые не ведут подобные разговоры при ребятах. Но, с другой стороны, это были не обычные взрослые и ребята, а люди, давно уже привыкшие к ясности отношений. Таких, когда не надо что-то недоговаривать и прятать… Это были люди, которые "видят фонарик"…

"А кроме того, – мелькнуло у Словко, – они говорят совсем тихо и, может, считают, что я не улавливаю суть или просто не слушаю…" И он сделал вид, что и правда не обращает внимания на разговор.

А Рыжик, тот и в самом деле не обращал. Он был занят шкотами, парусиной, ветром и слышал только голос воды.

Корнеич молчал с минуту. Потом зашевелил протезом, завертел головой, заскреб пыльно-рыжую шевелюру.

– В каком-то старом романе про пиратов, – заговорил он, – я читал: "Если бы в этот миг Провидение открыло в небе люк и в него сбросило на голову капитана Джойса семифунтовое ядро, он и то не был бы повергнут в столь отрешенное, лишившее его дара речи состояние…"

– Я понимаю, – удрученно кивнул Московкин.

– Ну и… хорошо, что понимаешь… Ты что, хочешь немедленного ответа?

– Да нет, конечно… Просто я думаю… Васятка этот мне признался… ну, когда мы говорили про Тёму и вообще… что пуще всякого чуда хотел бы старшего брата. Он потому и к Тёме был так привязан. Даже убегал из интерната два раза, да безуспешно… И я вспомнил еще… твоего Ромку. Как он говорил однажды, будто было время, когда ему хотелось братишку…

– Ну… говорил. Не раз даже, – нехотя отозвался Корнеич. – Но ты же знаешь… Татьяна, врачи…

– Ну да, ну да… Вот я и подумал: может, он среди своих тинейджерских увлечений еще не совсем забыл мечту детства?

Корнеич опять повертел головой.

– Не знаю. По-моему, у него сейчас только девицы на уме… да дирижабли… Нет, ну ты, Олег, в самом деле… так сразу…

– Да не сразу. Я понимаю, тебе надо познакомиться…

– Прежде всего надо поговорить с Татьяной…

– Ну да, ну да… Кстати, я уже поговорил…

– Боже праведный! Когда ты успел?

– Вчера вечером по телефону.

– И она мне ни слова!

– Ты вчера вернулся к полуночи и сразу бряк в постель… А утром бегом на базу…

– А тебе-то она что сказала?

– Что-что… Вроде как ты про ядро. А потом: "Надо поговорить с Даней…" Однако я не уловил в ее словах решительного "нет"…

– Все ясно, – покивал Корнеич и принял прежнюю расслабленную позу. – Чем прекрасна жизнь? Своей непредсказуемостью.

– Тебе ли привыкать, – усмехнулся Московкин.

– Это верно…

Олег Петрович зажал шкот в коленях и зябко потер плечи (они остро торчали под полосатой рубашкой).

– Понимаю, Даня, у тебя заслуженное недоверие к тем, кого я рекомендую. Да… Но это ведь мальчик, а не Толкуновы, будь они неладны. Я тогда очень ошибся…

– Причем тут Толкуновы!.. Я представляю, какая волокита предстоит с документами…

– Да никакой волокиты, – оживился Московкин. – Пусть живет у вас, а числится у меня. Пока я директор, никто не пикнет по этому поводу. Вот когда прогонят на пенсию, будем думать. Но я не прогонюсь ни за что, пока не определю хотя бы первый выпуск в училище к Андрею…

"А с училищем-то непросто", – вспомнил Словко. Отец рассказывал, что на директора Ткачука "накатали телегу": мол, строительство ПТУ – это нецелевое использование средств. "Вот если бы строил себе на эти деньги дачу, да еще поделился бы с кем надо, это было бы целевое!" – негодовал весь вечер отец. И даже не стал садиться к компьютеру…

Больше Московкин и Корнеич о Васе Ростовцеве (об Орешке) не говорили. Видимо, сказано было все, что необходимо…

Проскользили мимо островки Петушок, Тополиный, Рыбачий. Далеко слева, синеватой горкой проплыл на фоне солнечной воды остров Шаман. Прошли мимо поселка Старые Сосны на правом берегу. И скоро, увалившись под ветер, вошли в гладкую зеленоватую воду Орловки – здесь речка раздвинулась на большую ширину. Плавали редкие кувшинки. Рыжик перебрался на нос, разнес "бабочкой" стаксель и кливер.

Метров двести ("Кабельтов", – сказал бы Словко) шли вдоль поросшего березами западного берега. Затем опять привелись до галфвинда, прошли еще метров сто и приткнулись к дощатым полуразрушенным мосткам. Впрочем, на сей раз мостки были починены, желтели свежие доски.

Здесь было привычное место, на широкой прибрежной поляне "Эспада" много лет подряд устраивала привалы и бивуаки. Отремонтированные мостки вызвали некоторое опасение. Не собирается ли кто-то другой обосноваться надолго на этом берегу? Не случилось бы столкновение интересов.

– Схожу в Полухино, узнаю у Константиныча обстановку, – решил Корнеич. Впрочем, он и раньше собирался сделать это.

Иван Константинович был местный рыбак и лодочный мастер, давний знакомый Корнеича. Он жил на берегу, в километре отсюда, если по прямой. Можно было бы добраться по воде, но это дольше, Орловка делала широкую дугу.

Московкин все же сказал:

– Давай доплывем.

– А глубина-то здесь… – возразил Корнеич. – Швертом весь ил перепашем и мирных лягушек распугаем… По тропинке я мигом.

– А нога-то как? – беспокоился Московкин.

– А что нога? Протезы не устают… Вы пока загорайте и наслаждайтесь природой. Если малость задержусь, не беспокойтесь. И звонить не надо, здесь взгорок загораживает деревню, связи нет. Можно дозвониться только издалека, с озера… Да я скоро.

– Корнеич, мы искупаемся пока, – полувопросительно сказал Словко.

– Только под строжайшим надзором Олега Петровича…

– Есть, сэр, – вытянулся Словко.

Корнеич ушел по тропинке в березняк. Он чуть прихрамывал, но шагал бодро. Он всегда ходил без палки (принципиально!), хотя дома у него была крепкая полированая трость с костяной рукоятью в виде зловещей пиратской головы…

Рыжик сбросил надувной жилет и нетерпеливо поглядывал на Словко.

– Ну, мы, значит, окунемся? – спросил Словко у Московкина.

– Так и быть, —изобразил тот снисходительного педагога. – Только на тот берег не плавать. Имейте в виду, я не разделяю восторгов по поводу известного фильма "Добро пожаловать или посторонним вход воспрещен", в котором нехороший директор лагеря выставил мальчишку за самовольное купание. Правильно выставил…

Словко пожал плечами: кто, мол, спорит? Правила насчет купания в "Эспаде" были стальные. За самовольные "водные процедуры" исключение грозило кому угодно, будь он хоть самый заслуженный ветеран.

Рыжик и Словко сложили одежду в форпик. Оба сегодня были в форме, хотя в общем-то для такого "непрограммного" рейса она не требовалась. Но Словко надел ее по привычке, а Рыжик, возможно, потому, что больше ничего не было (мать еще не вернулась с Юга)…

Они побултыхались в теплой воде, Рыжик понырял со Словкиных плеч и показал, какими стилями умеет плавать: кролем, брасом и батерфляем (но лучше всего "по-собачьи" и "вразмашку"). С илистого дна бежали вверх щекочущие пузырьки. Другой берег не манил, хотя и был всего метрах в сорока. Там темнела осока, торчали камыши, а дальше, на пригорке, паслась рыжая сонная корова.

Олег Петрович сидел, привалившись к тополю (совсем, кстати, не лесному дереву, откуда он тут?). Время от времени осуществлял "строгий надзор" поглядыванием поверх очков.

Словко и Рыжик выбрались из воды. Растянулись на травке с пунцовыми шариками клевера. Солнце сразу воткнуло им в спины горячие лучи. Словко дотянулся, взял из травы свой мобильник. Мелкие цифры на дисплее показывали, что скоро полдень…

Рыжик разглядывал стрекозу: она невозмутимо устроилась у него под носом на торчащей из клевера тростинке. Словко решил проверить: а вдруг все же есть связь с деревней Полухино? Однако английский голос закурлыкал извинительные объяснения: нет, мол, зоны покрытия. Словко сел, повесил мобильник со шнурком на шею. И в это время по тропинке из березняка вышел незнакомый человек.


предыдущая глава | Рыжее знамя упрямства | cледующая глава