home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



1

Сергея Владимировича Каховского во время последних событий не было в Преображенске. Три дня назад ему позвонили из Ковригина, городка на юге области. Работавшие там археологи сообщили, что на левом берегу речки Сымги опять ровным кругом повален лес. И что "конфигурация" может представлять для него, Сергея Владимировича, определенный интерес.

Каховский сразу вылетел в Ковригино на самолете местной линии…

Он вернулся в тот день, когда похоронили Тиму. Позвонил Корнеичу и узнал про все.

– Что же это делается на свете… – только и сказал он. И долго молчал.

– Поедешь к Олегу? – спросил Корнеич. – Мы там собираемся вечером. Возможно, с ночевой…

– Да, конечно…

Олег Петрович, как обещал, прислал автобус. На этот раз к дому Корнеича… И вот на квартире у Московкина, в пристрое детского дома, собрались командиры и ветераны "Эспады" трех поколений. Сам Олег Московкин, музейный деятель и журналист Даниил Вострецов, капитан первого ранга Дмитрий Соломин, программист Даня Рафалов и демобилизованный морской пехотинец, а ныне студент Саня Денисов.

– Я звонил Андрюше Ткачуку, но он в Токио, – сказал Московкин. Впрочем, это и так все знали…

В пустоватой комнате с ребячьими фотографиями на бледных обоях Московкин накинул на стол серую холщовую скатерть. Поставил тарелки с небогатой закуской и рюмки, стукнул бутылкой… Жены его дома не было. Она неделю назад уехала в Пермь: там у их с Олегом Петровичем сына Андрея "намечались крупномасштабные амурные ситуации".

– И хорошо, что уехала, – насупленно сказал Московкин. – Здешние события уложили бы ее в постель. Сердце у Кати стало, прямо скажем, не то, что раньше. Оно и понятно, не девочка уже… Ну, давайте, господа офицеры…

Никто не удивился такому обращению. Офицерами в военном понятии были не все, но все были офицерами "Эспады". И к званию этому относились без усмешки.

Подошли к столу. Олег Петрович открутил на бутылке пробку…

– В память о мальчике Тёме, ребята. Давайте не чокаясь…

Потом с минуту молчали. Сели наконец, тихонько зазвякали вилками.

– Я никак не мог приехать, – виновато сказал Каперанг. – Эти сволочи из округа натравили на меня трех подполковников с официальными полномочиями. Знаете, что они задумали? Оттяпать у базы часть территории и устроить там для себя зону отдыха. С сауной и прочими благами жизни… Какой-то их деятель недавно заглянул на станцию и положил на нее глаз…

– Уж не тот ли, что привез к нам Рыжика? – догадался Корнеич. – Очень такой бодрый и предупредительный…

– Возможно, – кивнул Каперанг. И вдруг изменился в лице. – Но я хотел не о том… Совсем не о том… – Он опять встал. – Я хотел сказать вот что. Пусть будут они прокляты. Те, кто убили мальчика…

Тихо-тихо стало у стола. За окнами перекликались ребячьи голоса, было еще совсем светло.

– Пусть будут они прокляты, – глухо повторил Соломин. – Все те, кто убил мальчика Тёму и кто обрекает на смерть тысячи и тысячи таких беспризорных мальчиков. И те, кто убил Сашу Медведева. Кто послал на гибель Кузнечика, двух моих матросов Сережу и Витю… и многих других матросов… и кто вырывает, вырывает, вырывает из жизни множество таких ребят. Отправляет их в чеченскую мясорубку, доводит до самоубийства в казармах… Кто лишает мозгов кавказских девчонок, заставляя надевать пояса шахидов и взрывать себя в гуще неповинных людей… Кто плюет на чужие жизни, кто захватывает и сжигает школы, кто убивает пулями, взрывчаткой, равнодушием, жадностью… Эти гады, они очень разные. Но они одинаковы в одном: они считают себя вправе губить наших детей. Поэтому пусть будут прокляты…

Соломин закашлял, глянул за окно, поднял и повертел рюмку. Сказал уже иначе:

– Но не будем пить за это. За проклятия не пьют. Выпьем за то, чтобы наконец понять: как искоренить этот гнусный сатанизм… И рывком опрокинул в себя рюмку. Сел… Выпили и остальные. Хотя не знали, как искоренить…

– Вы поняли, что играл там, на кладбище, ведущий барабанщик? – спросил Кинтель.

– Рыжик? – поднял голову Корнеич.

– Нет, Рыжик уже после. Я про того, кто у церкви. Это был Мастер и Маргарита… Он выстукивал: "Заводы, вставайте… вставайте. Заводы, вставайте…". Это его любимая песня. После того, как ребята посмотрели старое кино, "Военную тайну"…

– Ничего не изменится, – сказал Олег Петрович. – Заводы вставали тысячу раз. И казалось, что будет справедливость, и пацаны складывали за нее головы, а была новая кровь. И у власти оказывались очередные гады… Чтобы изменить всепланетное озверение, нужно что-то совсем другое. Глобальное… Не знаю… Может быть, чтобы солнце засветило по-иному. Или чтобы сместилась земная ось. Или разом исчезла власть денег… Чтобы люди поняли – жить на нашем шарике можно только вместе. Нужна смена приоритетов… Я не знаю…

– Мне кажется, Александр Петрович Медведев знал, – вдруг сказал Салазкин. – По крайней мере, догадывался… Ну, что вы так смотрите? Разве не ясно, почему за ним охотились? Он знал о возможности всепланетных мер. Именно, о смене приоритетов… Об этом и в тетради его…

– Ты что, разобрался в записях? – спросил Корнеич таким тоном, будто Салазкину грозила опасность.

– Конечно нет, – устало сказал тот. – Но кое-что улавливается. Возможность всеобщего изменения… Не верите? Вот… – И он вдруг широко перекрестился.

Это было неожиданно. Словно Салазкин явился друзьям в каком-то ином качестве. Как бы приподнялся над всеми и глянул своими зелеными глазами с высоких ступеней. Стало немного не по себе. Потом Корнеич слегка улыбнулся:

– Знаешь, Саня, мне пришло в голову… Из тебя, наверно, получился бы хороший священник. Ты не думал? Это я без шутки…

Салазкин кивнул: знаю, мол, что без шутки.

– Нет. Я бы, может, и стал, если бы появилась единая церковь. А когда вокруг Бога идут людские распри… не меньше, чем в политике… Лучше уж окунусь в математику. Там больше истины, чем в религиозных диспутах…

Каперанг очень серьезно спросил:

– Вера не мешает науке?

Салазкин коротко посмеялся:

– Вера? Науке? А как она может помешать? Спросите великих ученых, они многие были верующими… Да, вспомнил вот. Читал в чьих-то воспоминаниях. Было это в двадцатых годах. Академик Павлов после службы вышел на церковное крыльцо, перекрестился, а неподалеку стоял молоденький красноармеец. Поглядел на великого ученого с бородой и вздохнул: "Какая темнота"…

Все разом засмеялись. С облегчением, словно ждали такой вот разрядки. Только Салазкин не засмеялся. Обвел всех глазами.

– Николая Александровича Козырева, перед тем, как выпустить из лагеря, следователь госбезопасности спросил: "А в Бога вы верите?" – "Верую", – сказал Козырев. Человек, который уже тогда знал многие тайны звезд и времени… Кстати, Медведев занимался теми же проблемами, что и Козырев. Только в более практическом применении…

– То есть? – спросил Московкин. Едва ли он думал разобраться в сути, но ощущал нервный накал Салазкина и, видимо, хотел ослабить его.

– Козырева проблемы времени… то есть Времени с большой буквы… интересовали в масштабах вселенной. Время – как источник всеобщей энергии, горючее для звезд… Это я так, упрощенно, конечно… А Медведев рассматривал вопрос, как использовать энергию Времени в нашей человеческой жизни… Мы все живем в хронополе. Надо только научиться ощутить его, вступить с его струнами в резонанс, и вся энергия Времени станет твоей, навсегда. Она неограниченная и вечная…

– Очень уж похоже на фантастику… – нерешительно сказал Московкин. – При всем уважении к Саше…

– Похоже только со стороны, – запальчиво возразил Салазкин. – Кое-кто проник поглубже и понял, что дело пахнет керосином. То есть его ненадобностью. Керосина этого… Когда энергия хронополя станет общедоступной, нефть сделается ненужной…

– Ну и кому от этого плохо? – удивился Каперанг. – Неограниченность плаваний и полетов…

– Здрасте! "Кому плохо"! – совсем по-ребячьи воскликнул Салазкин. – Владельцам скважин и перегонных заводов. Нефтепроводов. Бензозаправок… Плохо всем, кто наживается за счет добычи нефти и газа, за счет спекуляций. Плохо правительствам, которые строят на этом свою политику. Нефть – мировая валюта. Без нее множество вещей и понятий лишаются смысла. И прежде всего исчезает колоссальная возможность обогащаться… Люди добрые, подумайте! Разве медународная мафия, которая вертит властями разных стран и стравливает народы в войнах, допустит такое? Они доберутся до автора идеи, будь он даже на Марсе, а не в Мексике…

– М-да… Ну, давайте за торжество Сашиной идеи, – сказал Московкин. Стал разливать.

– Я понимаю, что мой рассказ кажется сюжетом из серии "Звездные загадки", – обиженно проговорил Салазкин. – Только…

– Не кажется, – перебил его Каховский. – Мне, по крайней мере, не кажется. Многое здесь переплелось так, что похоже на правду… Кстати, сейчас покажу одну вещь… – Он обернулся, ухватил стоявший на полу кейс, достал большой фотоснимок. – Вот. Вид с вертолета…

На снимке была щетинистая поверхность, а на ней рельефный круг размером с блюдце. От него тянулся слегка искривленный отросток.

– Тот самый поваленный непонятными силами лес, – с ноткой озабоченности объяснил Каховский. – Похоже на известные круги пшеничных полей, только масштабнее… И вот еще. Раньше, бывало, что от кругов тоже отходил разные линии, соединялись, пересекались. Но они были прямые. А эта с изгибом. Похоже на Сашин символ – колесико с завитком, не правда ли?.. Я понимаю, это просто совпадение, но уж очень какое-то… как говорится, в жилу…

– Елки-палки, – восхищенно сказал Кинтель. – Салазкин, смотри.

– Очень даже смотрю, – кивнул тот.

– И вот что знаменательно, – продолжал Каховский. – После расчетов и предварительной расшифровки у этого объекта опять же выявляются свойства календаря. Причем, календаря, излучающего какую-то энергию… По крайней мере, вертолет над этой вот фигурой каждый раз начинал выть с удвоенной силой…

– Обалдеть, – сказал Корнеич. – Сережа, подари эту фотографию для музея.

– Подарю… И не эту, а покрупнее. Мы их там нашлепали немало, даже для экипажа вертолета. Командир провел над снимком ладонью и говорит: "От него будто ветер…" Другие, правда, не ощущали, а он все равно: "Это вроде как тот ветер, который бил с земли по лопастям…"

– Ветер времени, да? – спросил Кинтель. То ли у Каховского, то ли у Салазкина.

– Или… время ветра… – будто издалека сказал Московкин. – Ребята… я вот что подумал. Тёмины стихи… Может, это не просто детский талант, а прозрение? Помните?

Все плохое когда-нибудь кончается.

Время ветра жмет на паруса…

– Еще бы… – сказал Салазкин.

– Кстати… Даня, ты ведь наверно будешь писать про это дело? – встряхнулся Олег Петрович. —

– Само собой, – хмыкнул Корнеич. – Начал уже.

– Тогда, может быть, вставишь в статью это стихотворение? Все-таки будет память о мальчике. Или… я сейчас подумал… есть в газетах страницы детского творчества. Что если там напечатать несколько Тёминых стихов? У него их около десятка. И рисунки… Все это в старой, чужой, видимо, тетрадке. На оборотах исписанных страниц.

– Покажи, – быстро сказал Корнеич. Он ни о чем таком еще не подумал, но странно дернулись нервы.

Московкин выбрался из за стола, подошел к подоконнику. Пошевелил на нем газеты, взял из-под них толстую тетрадку в покоробленных черных корочках. Протянул Корнеичу. Рядом оказался Салазкин, перехватил тетрадь, рывком развернул.

– Святое небо…


предыдущая глава | Рыжее знамя упрямства | cледующая глава