home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



2

Словко пошел за коробкой на балкон. Здесь было просторно – балкон широченный. Двухэтажный кирпичный дом, где жил Словко, (и еще несколько соседних) завод "Металлист" построил в шестидесятые годы, для своих рабочих и служащих. Это были просторные дома с высокими потолками – не то, что панельные пятиэтажки, которые начинали строить в ту же пору. Когда-то здесь получил трехкомнатную квартиру папин отец, Словкин дед, (которого Словко не помнил). Теперь в просторных комнатах обитали втроем. Недавно завод предлагал отцу: можно сделать обмен, переехать в новый дом, поближе к центру. Мол, поможем, посодействуем… На семейном совете решили: от добра добра не ищут. Дом еще прочный и теплый, а в жаркие дни толстенные кирпичные стены хранят прохладу. Двор – зеленый и тихий. Словкина школа – совсем недалеко. Да и трамвайная остановка поблизости. А обмен и переезд равен, как известно, "землетрясению и двум пожарам".

Словко отыскал коробку между кадушкой для квашеной капусты и корзиной с остатками проросшего картофеля ("Ох, скоро придется пилить на рынок…"). Выволок ее – большущую, из-под пылесоса – на середину балкона…

Сколько здесь было всего! "Исторические экспонаты" разных лет его, Словкиной, жизни. Большой пластмассовый лягушонок Вова ("Привет, старик, не скучаешь тут?"). Груды солдатиков (одно время устраивали с Жеком парады, потом надоело). Разобранный телефонный аппарат. Рассыпанные детали "Лего". Новогодняя маска лисенка. Пластмассовый парабеллум (подарили мамины знакомые на день рожденья, в девять лет). Недостроенная модель гафельной шхуны. Строили вдвоем с Жеком, а когда он уехал… какое там строительство в одиночку.

Олег Тюменцев, Оле-жек, Жек… Он пришел в "Эспаду", когда им со Словко было девять лет. Он не хотел туда идти, мама привела почти насильно: услышала от знакомых, что "есть такая прекрасная детская организация". Он смотрел настороженно, заранее готовясь к обидам и всяким испытаниям. И… встретился со Словко глазами. Улыбнулся, будто извиняясь: я, мол, не собирался сюда, но что поделаешь… Словко Словуцкий – тогда уже с нашивками подшкипера, с двумя парами звездочек на берете, которые говорили о четырехлетнем стаже – не понимал, как можно чего-то бояться в отряде. Однако новичок боялся, и это опасение надо было разогнать, потому что в глазах кудрявого мальчишки была такая просьба. К нему, к Словко. И… было в глазах еще что-то… как магнитики…

Словко двумя ладонями взял новичка за локоть:

– Пойдем, я тебе все покажу…

Бывают крепкие товарищи, и таких в "Эспаде" всегда сколько угодно. Но… однажды появляется самый-самый, и удивляешься: как я жил без него раньше?

Родители перевели Жека в класс, где учился Словко. Через полгода Словко доказал барабанщикам, что Жека надо принять в их группу (да они и сами видели). После первой парусной практики Жек стал подшкипером. Они ходили в одном экипаже, на "Оливере Твисте". Они читали одни и те же книжки (часто вместе, на скрипучем диване в комнате Жека). У них было множество общих дел…

И ни разу в жизни они не поссорились. С Жеком это было нельзя. И соврать было нельзя. И даже просто схитрить… Он не обижался, не упрекал, он просто смотрел.

Год назад Жекиного отца, подполковника Тюменцева, перевели служить "за край земли", в Калининград. Лишь тогда, впервые в жизни, Словко понял, что такое великаяпечаль

Жек писал, что город интересный, как заграница. По каналу ходят морские корабли, Балтийское море рядом. А на реке стоит почти настоящий парусник. Только все же не настоящий, потому что в нем ресторан… Жек записался в детскую парусную секцию, но большой радости от этого не было. Крохотные "оптимисты", на которых там ходили мальчишки, были по сравнению с "марктвенами" все равно что "картонная коробка рядом с "Крузенштерном"… Да и тренировки велись не на открытой воде, а в огороженном бетонной стенкой бассейне. Это когда рядом целая Балтика!..

На двенадцатом году людям не к лицу открытые слезы, но в ночь после отъезда Жека Словко кусал подушку. И знал, что Жек в вагоне делает то же самое…

Хорошо хоть, что вскоре появился компьютер, электронная почта…

Жек и сейчас будто смотрел на Словко. Чуть удивленно: "Ты, что, забыл? Ищи, ты же обещал…"

Но модель кареты никак не находилась. Вместо нее Словко выудил из-под груды болтов и гаек елочный фонарик. Он был четырехгранный, узорчатый со слюдяными окошками. Похожий на тот, что в руке у бронзового мальчика, только крупнее. И конечно, вспомнилась ночная сказка. "Те, кто видят фонарик…"

Игорь не придумал это "из головы". Он, разумеется, помнил прошлогоднее октябрьское плавание на остров Шаман.

Это плавание не входило ни в какие учебные программы и практики. Просто Корнеич взял на базе шлюпку-шестерку и собрал для нее экипаж из надежных людей, восемь человек. Были там, кроме самого Корнеича, Кинтель и шестеро ребят: Словко, Нессоновы, Кирилл Инаков, Ольга Шагалова и десятилетний барабанщик Мишка Булгаков по прозвищу "Мастер и Маргарита" (кстати, вот уж кто настоящий "рыжик" – голова, как оранжевый костер; "Даже я таким в детские годы не был", – с завистью признавался Корнеич). Мишка роман Булгакова не читал, но прозвищем гордился, ощущая свою принадлежность к литературной классике.

Пошли на Шаман, чтобы положить осенний букет к валуну, на котором было выбито: "Никита Таиров". Все знали историю Никиты. Это он, маленький гимназист, в начале прошлого века зарыл на Шамане "клад" – фигурку бронзового мальчика. А своей подружке Оленьке – прабабушке Кинтеля – оставил зашифрованное письмо. Оленька не догадались прочитать письмо. А Никита стал офицером, и его расстреляли большевики, когда взяли Крым… Шифровку на обороте старинной фотографии сумел прочитать Кинтель – с помощью "Морского устава" времен Петра Великого, который раздобыл у отца для Даньки Рафалова верный друг Салазкин. Весной девяносто второго года Корнеич, Кинтель, Салазкин и еще несколько ребят пошли на шлюпке (вот на такой же, как эта) на Шаман, откопали под валуном бронзового Тома Сойера ростом со стакан.

Кинтель прикрепил к вскинутой руке мальчика крохотный фонарик – подарок знакомой девочки, уехавшей в дальние края. Сделал подставку-коробок с батарейкой, протянул тонюсенький проводок, чтобы фонарик зажигался когда надо…

И с той поры этот крошечный мальчишка стал переходящим призом.

А каждую весну и осень ребята из "Эспады" высаживались на Шаман и клали к валуну цветы. Как бы записали Никиту Таирова в отряд…

Все шло хорошо. Октябрьский день был не холодный, ветер в самый раз – не слабый, но и без лишней задиристости, ровный такой. Солнце то и дело пробивалось в "иллюминаторы" между серых тучек. Добежали быстро, ткнулись в песчаную полоску, положили букет, постояли… Остров Шаман полыхал осенней листвой не хуже, чем голова "Мастера и Маргариты". Листва сухо шелестела.

Пошли обратно. И тогда ветер упал. Стало пасмурно. Сперва пытались двигаться "на последних дуновениях". Потом спустили реек с парусами и пошли на веслах. Весел было шесть, но воткнули только четыре уключины. На два весла сели Корнеич и Кинтель, на третье – Игорь и Словко, на четвертое Кирилл и крепкая Ольга Шагалова. Ксене и Мишке поручили по очереди быть на руле – они это умели.

– И-и… р-раз! – бодро командовал гребцами Мастер и Маргарита. В общем, поехали… И все бы ничего, но, когда стало вечереть, появился туман. Откуда взялся, непонятно. Сгустился над водой, лег белесыми пластами, начал смешиваться с густеющими сумерками. И не очень плотный он был, небо над мачтой виделось прекрасно – с последними отблесками солнца на облаках, потом с первой проснувшейся звездочкой. Зато вокруг – темная муть…

Был на яле шлюпочный компас в маленьком переносном нактоузе. Засветили в нем лампочку, дали Мишке и Ксене.

– Держите на ост-зюйд-ост. Справитесь?

– Делов-то… – сказал Мастер и Маргарита.

И они держали курс как надо, хотя порой переругивались шепотом…

У Корнеича запиликал мобильник. Начальник водной станции Степан Геннадьевич тревожился:

– Корнеич, где вас носит?

– Геныч, ты же видишь, какая простокваша! Зажги фонарь на клотике, выпилим на него.

– Давно зажег!.. Может, выйти к вам на катере?

– Ну да! И вмажешься в нас на полном ходу…

Потом Корнеич сказал рулевым:

– Смотрите внимательно. Как увидите огонь, держите на него…

Смотрели не только рулевые. Гребцы оглядывались: не пробьется ли сквозь темную кашу тумана зажженная высоко над рубкой, на верхушке мачты, яркая лампа?

Ксеня увидела первая:

– Ура… светит…

Заоглядывались снова. Светлая звездочка то меркла (будто замирала), то мерцала заметно, лучисто.

– Как фонарик у мальчика… – вдруг сказал Мастер и Маргарита.

– Ну что? Все видят фонарик? – спросил Корнеич.

– Все! – отозвался экипаж!

Скоро оказались у пирса…

Вот и вся история. Но осталось от нее у Словко чувство, будто негласно возникло особое общество – "Те, кто видят фонарик". Не только из ребят, ходивших тогда на шлюпке… Если кто-то нравился Словко, он думал про такого: "Видит фонарик…" И, судя по всему, не только у Словко было такое ощущение – недаром же Игорь включил историю с фонариком в сценарий…

Рыжик был, конечно же, из "тех, кто видит фонарик"…

Да, но где же карета?..

Я ищу, ищу карету,

А ее все нету, нету.

Как же быть без колеса?

Рву от горя волоса

Тьфу! Ну, как избавиться от привычки по любому поводу рифмовать всякую белиберду!..

Словко никогда не считал, что у него есть поэтический талант. Он знал, что это просто способность к жонглированию словами. Велика ли хитрость срифмовать, например "ее величество" и "электричество" или "нас сжирает мошка" и «несгораемый шкаф»? Разве это поэзия? Поэзия это если вот…

Когда, как темная вода,

Лихая, лютая беда

Была тебе по грудь,

Ты, не склоняя головы,

Смотрела в прорезь синевы

И продолжала путь…

Эти строчки сочинил когда-то Маршак. Для своего хорошего друга Тамары Григорьевны Габбе, которая придумала замечательную сказку "Город мастеров". Она была очень больна, и Маршак написал ей такие слова… Еще много лет назад кто-то из давних командиров "Эспады" (то ли Олег Московкин, то ли Александр Медведев) вывел эти строчки на стене отрядного штаба… С той поры случалось всякое: отряд менял названия, он то разрастался, то превращался в горстку друзей, переезжал из помещения в помещение или совсем терял крышу над головой, но там, где он был, обязательно были и эти слова – или прямо на штукатурке, или хотя бы на тетрадном листке, пришпиленном к оконному косяку. Потому что это было именно про «Эспаду». Как она в самые трудные дни «смотрела в прорезь синевы», не сворачивала с пути…

Это действительно стихи, от которых щемит сердце. А всякое стихоплетство… Нет, Словко давно понял, что поэтом он не станет, даже не будет и пытаться…

"А кем же я стану?" – снова толкнулась тревожная мысль. Та, которая иногда втыкалась в голову в самые неожиданные моменты, независимо ни от чего. И от которой делалось боязливо и неуютно.

В самом деле, кем он станет? Каким бы бесконечным ни было детство, оно же все равно пойдет. И тогда что? Про капитана дальнего плавания теперь уже не мечталось всерьез. Потому что парусников мало, а танкеры, лайнеры и сухогрузы Словко не интересовали. И кроме того… он ведь уже капитан. Пускай не на море, на озере, пускай на совсем крохотном судне, но… Корнеич однажды сказал: «Капитан – это не обязательно кругосветные рейсы и мачты под семьдесят метров. Это прежде всего состояние души, слияние человека и корабля». И Словко очень чутко уловил эту мысль. Струнками той самой души. Он в самом деле, когда шел под парусом, ощущал это слияние и свое… да, свое капитанство.

А что будет потом? Особенно, если учесть, что в морское училище едва ли возьмут из-за проблем со "средним ухом"…

Может быть, стать журналистом и, как Корнеич, по первому сигналу мчаться кому-то на выручку, оседлав ревущего двухколесного зверя? Или, подобно Каховскому, открывать всякие тайны древностей?.. Хорошо бы окунуться и в тайны космоса, но для астрономии надо знать математику (кстати, как и для штурманского дела), а когда у тебя по "ей, родимой" вечный, как вселенная, трояк, то куда уж… Когда был с отцом на заводе, в душе восторженно охнуло от громадности цехов и электронных премудростей нынешних станков. Но ведь и там надо разбираться в алгебре-арифметике, а если ее терпеть не можешь…

Столько интересного, а сказать себе точно, что "вот это – мое", не получается никак. И точит беспокойство…

Одно знал Словко. Никогда не станет он никаким "дилером", "маклером", "дистрибьютером", "президентом концерна" или "агентом по реализации недвижимости". Он был уверен, что эти люди на Земле бесполезны, как штиль в стартовой зоне… Хотя… ну да, есть бизнесмены их бывших эспадовцев, которые не раз отваливали отряду немало хорошего: то компьютер, то видеопроектор, то портативные рации для яхт. Для этих людей Словко в своем сознании делал некоторое исключение. Но сам он не выберет такую профессию никогда в жизни! Потому что все-таки в таком деле главное – прибыль. "Дивиденды"! А жить ради такой цели чудовищно неинтересно. Всем известна песенка из отрядного фильма "Митька с Острова сокровищ", снятого еще в конце семидесятых:

Пиастры, пиастры, пиастры,

А что с ними делать в жизни?

Не купишь на них ни друга,

Ни синие горизонты…

Может, чересчур прямолинейно, однако ведь и вправду не купишь…

…Но, й-ёлки-палки, где же эта чертова оловянная карета? Ведь была же в коробке, Словко точно помнит!.. Он в сердцах перевернул коробку вверх дном, вывалил на линолеум балкона все содержимое.

Ура!

…И вовсе не "ура"…

Карета заблестела тусклым оловом, но… она была без передних колес. Холера их знает, куда они девались! Может быть (Словко смутно припомнил это) они с Жеком пустили колесики для штурвалов на сосновых самодельных корабликах. Где теперь те кораблики… А задние колеса были большущие, размером со старый олимпийский рубль. С толстыми ободами и узорчатыми спицами. Может, и красивые, но уж никак не для Рыжкиного амулета.

Рыжик, может быть, и скажет спасибо (огорченным шепотом), но едва ли станет носить на груди эту штуку… Ведь ясно же: ему нужно, если не то самое, то хотя бы "в точности такое же" колесико…

Словко понуро собрал барахло в коробку. Ногой затолкал ее между бочкой и корзиной. "Вот идиот, кто дергал за язык обещать раньше времени? Надо было сперва проверить… Что теперь делать?"

Жек смотрел сквозь пространство. Глазами говорил: "Ты знаешь, что делать".

"Но это же полный бред! Это… все равно, что на шлюпке в открытом океане искать детский мячик, оброненный с борта две недели назад!"

"Зато потом не станешь маяться. Будешь знать: сделал все, что мог…"

"Безмозглый буёк", – сказал Словко. Не Жеку, себе. И понял, что надо идти в сарай, выкатывать велосипед.


предыдущая глава | Рыжее знамя упрямства | cледующая глава