home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



КЛОУН

Проснулся я поздно. Сквозь берёзы светило в комнату солнце. Я дотянулся до стула с одеждой, достал из-под майки заткнутую травяным комочком ампулу. Испугался на миг: погасла?

Искорка при свете дня была еле заметна. Можно подумать, что просто крошечный блик в стекле. Но я поднёс ампулу к "Барракуде", и у той бешено рванулись колёса.

Я опять сказал искорке:

– Хорошая ты моя…

Где-то играл оркестр: в городе уже разворачивался новый праздничный день.

Пришли Юрка и Янка. Янка со скрипкой, в своём жёлтом костюмчике с бантиком. Юрка в форме и с барабаном.

– Ну? – нетерпеливо сказал Юрка. – Небось уже пробовал?

Я с удовольствием показал, как вертятся колёса "Барракуды". Юрка расцвёл. Янка тоже заулыбался.

В комнату заглянула тётя Вика.

– Геля! Смотри, мальчики какие красивые. А ты опять…

– Я дам ему белую рубашку со звёздочками, – сказала мама.

Я обрадовался. Не потому, что на плечах блестящие звёздочки, как у смадермена, а потому, что нагрудные кармашки с клапанами. Удобное место для ампулы с искоркой.


Сначала мы прибежали в "Курятник". Надо же обрадовать Ерёму и Глеба! Но вагон оказался пуст. У косяка, на ржавом гвозде, висела записка: "Я ушёл в магазин за бумагой. Будет время – найду вас в парке. Ёрема почему-то не ночевал. Глеб".

Судя по всему, Глеб не очень-то верил, что искорка получится. Вчера в парк не пришёл, отговорился, что надо много чего написать, пока не забыл. Сегодня тоже вот не дождался нас… А куда девался Ерёма?

Гадать было некогда, мы торопились в парк.

…С утра в парке намечались разные состязания и концерт. Юрка должен был барабанить при всяких церемониях на стадионе, а Янка играть. Мы договорились, что встретимся с Юркой в двенадцать на лужайке с гномами, и я пошёл слушать Янку.

Концерт проходил на окружённой высокими клёнами площадке.

Я сел в третьем ряду и около себя занял ещё два места – раздвинул руки и упёрся в скамью ладонями. Потому что народу полно, а Янке после выступления где-то надо сесть, да и Юрка может прибежать пораньше…

Выступлений было много. Пели хором и поодиночке, стихи читали, фокусы показывали. Один мальчишка даже с дрессированным котом выступал: толстый серый кот кувыркался и ходил по натянутой верёвке. Все веселились.

Но концерт шёл долго, кое-кто утомился, а солнце поднялось выше самых высоких деревьев и крепко жарило плечи и макушки. Зрители начали отвлекаться и галдеть. Я испугался, что Янку слушать не будут.

И правда, когда он вышел на эстраду, над рядами висел гул. Я чуть не заорал: "Да тише вы!" Но Янка не стал дожидаться тишины. Вскинул к подбородку скрипку, и она пропела тревожно и резко "Та-а, та-та!"

И сразу упало молчание.

Янка заиграл всем знакомую песенку:

На планете Сельда

Дни стоят хорошие,

Брызжет, брызжет солнышко

В заводи речные.

На планете Сельда

Жили-были лошади —

Умные и добрые,

Только не ручные…

Скрипка играла так, будто слова выговаривала. Кое-кто даже подпевать начал. Но Янка перешёл на другую песню:

Жёлтый месяц висит

Над уснувшим прудом,

И журчит у плотины вода.

Мы вернулись сюда,

В этот край, в этот дом

Навсегда, навсегда, навсегда…

Эту песню любит мама. Я вспомнил, как мы с мамой и папой сидели у костра. Я был тогда крошечный, пятилетний. Высоко-высоко качались мохнатые головы сосен, и казалось, что звёзды среди них плавают туда-сюда. Костёр стрелял красными угольками, а мама пела. И было это на Юрском полуострове, под Ярксоном, где скважина – мы туда один раз летали с мамой вместе…

Что же всё-таки со скважиной? При чём тут теория параллельных пространств? Она совсем не про это… Хотя, кто знает, что может случиться на страшной глубине? Я помню, как отец говорил: "К звёздам летаем, а до нутра матушки-планеты нашей добраться до сих пор не сумели. Она нам это припомнит когда-нибудь…"

А может, делано в матушке-планете и не в скважине? Может, отец просто не захотел приехать? И не приедет совсем? Почему тётя Вика сказала тогда маме странные слова: "Я даже не знаю, кто я теперь?.."

Кто? Уже не родственница?

Тьфу, какая чепуха в голову лезет…

А если не чепуха?

Если я буду, как Юрка, без отца…

Юрко легче: он своего отца никогда не знал… Только легче ли? Что значит "легче", если одиночество…

Глеб правильно написал про одиночество.

Вроде бы всё хорошо в жизни, а почему тогда у многих грустные глаза? У мамы, у Юрки, даже у тёти Вики? И у Глеба…

Ну, то, что у Глеба, – это понятно…

Янка, словно вспомнив о Глебе, заиграл "Вечернюю песенку" – он теперь хорошо её знал. И этой песенкой закончил игру.

Все захлопали. Сперва не сильно, а потом громче, громче. И я захлопал. Хотя, по правде говоря, мне больше нравилось, когда он играл в вагоне. Но всё равно, молодец Янка!

Я хлопал и совсем забыл, что надо беречь соседние места. Когда спохватился, с двух сторон уже сидели какие-то девчонки. Я с досады чуть не треснул каждой по шее и стал выбираться из рядов. Вышел на лужайку рядом с эстрадой. Замахал Янке, чтобы он бежал ко мне. Но на эстраду выскочили два клоуна – рыжий и белый, они задержали Янку. Белый клоун затряс над колпачком ладонями и женским голосом закричал:

– Дети! Внимание! Дети!.. Янка играл замечательно! За это ему вручается праздничный почётный диплом! И подарок!

Янка смущённо затоптался. Ему дали блестящий лист и плоскую красную коробку. Наверно, с конфетами. Он быстро наклонил голову, шевельнул губами: видимо, сказал спасибо. И пошёл с эстрады. Я опять замахал ему: давай сюда! Он заметил, кивнул.

Но тут клоун снова закричал:

– Дети! Пока готовятся наши танцоры, мы успеем наградить ещё нескольких ребят! Пусть поднимется на сцену Геля Травушкин!

Кто? Я?

Зачем? Я же не артист…

– Геля!.. Дети, среди вас есть Травушкин?

Знакомых было много. Из рядов закричали клоуну, что "тут он", а мне: "Гелька, давай! Копейкин, жми на сцену!"

Я пожал плечами и пошёл.

Рыжий клоун захлопал растопыренными ладонями, а белый взял меня за руку и радостно объявил:

– Геля Травушкин прекрасно потрудился во время подготовки праздника. Замечательно потрудился! Давайте поблагодарим его за это!..

Зачем это он? Разве я лучше других? Все работали, все ходили перемазанные краской и клеем. Я хотел сказать об этом, но ребята захлопали, зашумели, а клоун закричал:

– Поэтому Геля Травушкин тоже получает диплом и подарок! Диплом – вот он, а подарок очень большой. Пусть Геля пройдёт вон в ту дверь и там получит свою награду!

Я пробормотал "спасибо" и пошёл к дверце в глубине эстрады. Было ужасно неловко, но и любопытно было: что за подарок? И даже мелькнула мысль: "Может, я в самом деле немножко лучше других работал?"

За дверью оказалась фанерная комнатка. Но подарка мне там не дали. Там переодевались для танца девчонки. Они завизжали и вышибли меня вон. Хорошо, что не на сцену, а в другую дверь – в кусты позади эстрады. Я выбрался из кустов и ошарашенно помотал головой. Вот так подарочек! Что это, карнавальная шутка? Ничего себе шуточки…

Я очень разозлился. Скомкал захрустевший диплом и закинул в кусты. И тогда из кустов появился ещё один клоун. Вышел легко, незаметно как-то, даже веточки не шелохнулись. Он был в жёлто-красном балахоне и в маске. Маска – такая весёлая рожа, губы растянуты в широченную улыбку и похожи на жирный красный полумесяц.

– Это ты Геля Травушкин? – спросил клоун воркующим голосом из-под маски.

– А что вам надо? – ощетинился я. Потому что хватит с меня шуток.

– Тебя надо, голубчик! – обрадовался он. – Пойдём.

– Куда?

– За подарком, конечно!

Он взял меня за локоть красной плюшевой перчаткой. Я вздохнул и пошёл. Стало жаль диплом, но тут же я подумал: "Потом найду и разглажу".

Клоун повёл меня по узенькой заросшей аллейке. Идти по ней вдвоём было тесно, царапались ветки, но я стеснялся сказать "отпустите". Мы пришли к старой кирпичной будке, вроде водокачки. Клоун толкнул дощатую дверь и промурлыкал:

– Входи. Здесь подарочная кладовая.

Окон в будке не было, у потолка сияла белая лампа. Под лампой блестел обитый металлом длинный стол. А на его дальнем краю стояла… Вот это да! Там стояла серебристо-голубая модель марсианского шагающего вездехода "Кентавр-супер"!

Не игрушка, а именно модель. Копия. Большая, в полметра высотой. Я такую видел в Музее Звёзд, когда ездил на экскурсию в Южный Пояс городов.

Клоун подтолкнул меня к столу и шелестящим голосом сказал:

– Она твоя… Она управляется мыслью. Вернее, импульсами желаний. С помощью этих приборов. – И он ловко надел мне на запястья широкие кожаные браслеты. На браслетах оказались чёрные металлические диски размером побольше часов. Тяжёлые…

– Пойдём, Геля Травушкин…

Клоун усадил меня на табурет напротив модели. Придвинул к самой кромке стола – так, что я упёрся в неё грудью. Руки мои он вытянул вперёд и положил на стол. Диски на браслетах звякнули о металл.

Стол был холодный. На голых руках сразу высыпали пупырышки. Металлический край леденил грудь сквозь рубашку. Я вздрогнул и почему-то оглянулся на дверь. Она была закрыта.

– Слушай, Травушкин….

Клоун стоял рядом с "Кентавром". Маска его улыбалась изо всех сил. Было неприятно видеть широкий неподвижный рот, когда слышишь разговор.

– Сосредоточься, Травушкин.

– Холодно…

– Ничего, ничего. Сосредоточься. Прикажи машине двигаться. И она пойдёт!

Я вздохнул, поёжился и сосредоточился. Приказал "Кентавру": "Иди! Ко мне!" Даже представил, как он идёт.

Но "Кентавр" не двигался.

– Не работает, – сказал я.

– Сейчас, сейчас…

Клоун, подпрыгивая, обежал вокруг стола и опять подскочил к модели. Поднял крышку кожуха.

– А! – сказал он. – Ба!.. Да она без двигателя! Ну… это ничего. Это ведь не беда. Верно, Травушкин? – В прорезях маски странно шевельнулись и заблестели его голубые глазки. Клоун осторожно пошёл ко мне. Встал сбоку. Повторил, воркуя:

– Это не беда, Геля… Ведь у тебя есть и с к о р к а.

Я вздрогнул. Даже дёрнулся назад. Но браслеты прочно держали мои руки на столе. Примагнитились, что ли?

– Пустите! – сказал я.

Клоун прошелестел надо мной:

– Но ведь искорка есть?

– Какое вам дело?! Она не для этого нужна!

– Она совсем не нужна, – возразил Клоун. – Тебе не нужна и твоим приятелям. Подари её нам.

– Кому вам?

– Ну… мне.

– Зачем?! – крикнул я, пытаясь освободить руки.

– Подари… А мы подарим тебе вездеход. Не такой, а настоящий. Ты будешь ездить на нём в школу…

– Нет! – крикнул я и рванулся изо всех сил. Но браслеты держали мёртво.

– Подари… Мы ничего плохого с ней не сделаем. Просто нам нужен образец.

Я напружинил все мускулы. Пятками упёрся в пол. Дернул руки так, что они чуть не вырвались из плеч. Но браслеты не шелохнулись. И так мне жутко сделалось…

– Пустите меня сейчас же! – отчаянно сказал я и стиснул зубы, чтобы не разреветься.

Он приподнял плечи. Сказал с каменистым хрустом в голосе:

– Разве я тебя держу? Иди, Геля Травушкин… Только подари искорку.

Кто он такой? Сумасшедший? Ампула лежала у меня в нагрудном кармане, под клапаном. Этот псих может её просто-напросто отобрать. Или не догадывается? Или не смеет?

Он будто услыхал мои мысли. Сказал опять с шелестом:

– Ты должен подарить её сам. Только с а м.

– Нет, – выдохнул я, дрожа от страха. И от холода. Стол сделался просто ледяным. Я пошёл на хитрость:

– Что вы, сами не можете сделать, что ли? Есть рецепт…

– Не можем, Травушкин, – прошуршал он, будто песок просыпал. – Что-то мешает. Не тот состав, она же на крови… Геля Травушкин, подари искорку.

– У меня её нет!

– Неправда, Геля. Подари… Это очень просто. Скажи "дарю", и она сама вот сюда… – Клоун протянул мне плюшевую растопыренную лапу. – Одно словечко. Ну?

Он согнулся, наклонился надо мной совсем низко. Я увидел на маске вмятины, царапинки, застывшие подтёки лака. И шевелящиеся глазки – бледно-голубые, с розовыми прожилками на белках. Маска смеялась мёртво и безжалостно.

– Уходите! – заорал я. – Кто вы такой?! Снимите маску!

Он быстро отошёл. Будто испугался.

– Снимите маску! – снова крикнул я.

– Зачем?

– Снимите сейчас же!!

– Это не маска, – сухо сказал клоун. И… я увидел! Угол красного рта у него двинулся. По лаку пробежали трещинки. Нарисованные брови тоже шевельнулись. Или показалось?

Это, наверно, сон!

Клоун протянул руку и с перчатки на стол уронил шмеля.

Я обмер. Я перестал чувствовать холод. Это был шмель-чудовище. Величиной с грецкий орех. Его покрывала свинцово-серая жирная пыль. Шмель приподнялся на мохнатых лапах и пошёл к моей левой руке. Прямо к руке. Он шёл, и лапы его громко скребли по металлическому листу. И обвисшее брюшко скребло. И за ним тянулся маслянисто-свинцовый след.

Я понял, что отчаянно завизжу. И это будет не просто визг, с ним вырвутся слова: "Не надо! Возьмите её! Дарю! Дарю!" И потому я опять сжал зубы – изо всех сил. Хотел зажмуриться, но не смог. А шмель шёл, шёл…

Ну, за что меня так? Что я сделал? Не надо!

Шмель заполз мне на браслет. Я сквозь толстую кожу почувствовал, какой он тяжёлый. Свинцовый… Сейчас он страшной лапой своей ступит мне прямо на руку…

Такой жути не бывает наяву. Я сейчас проснусь! Скорее!..

И грохнули барабаны.

Они ударили за кирпичными стенами, отдалённо и глухо, но шмель съёжился и тяжёлым орехом скатился с браслета.

Клоун тоже съёжился. Отскочил от стола, сел у стенки на табурет. Согнулся, обхватил себя за колени. Я рванулся…

Я рванулся к барабанщикам! К Юрке! Браслеты не держали. Я отлетел к двери, грохнулся об неё спиной. Дверь зашаталась. Я вскочил, трахнул по доскам ногой, они вылетели, и я вылетел за ними.

На солнце! На свободу!

– Юрка!! – Я помчался через кусты.

– Геля! Что с тобой?

Я увидел Марфу Григорьевну. Она держала большущего надувного слонёнка.

– Геля, мы тебя ищем! Вот подарок…

Я кинулся туда, где мелькали за ветками голубые накидки и грохотали красные барабаны.

– Юрка-а!!


ПИСЬМО ЕРЁМЫ


Я догнал барабанщиков. Они шагали по аллее от стадиона к площади. Путаясь ногами в траве, я побежал по обочине. Увидел Юрку.

Барабанщики били походный марш. Сквозь рокочущие удары Юрка не слышал меня. Я, задыхаясь, пошёл рядом, дернул его за коротенький плащ. Юрка сбился, гневно оглянулся на меня:

– Рехнулся? Не суйся под ноги!

Я чиркнул ребром ладони по горлу: "Ты нужен! До зарезу!"

– Иди на поляну, я сейчас! Иди!

Я отстал. Оглянулся. Марш барабанщиков быстро откатывался за деревья, и стали слышны другие звуки: голоса, музыка. И даже кузнечики в траве. И недалёкие шаги.

"А если это опять клоун?" – подумал я. Но не очень испугался. Теперь казалось, что жуткая встреча с клоуном произошла давным-давно. Потому что слишком уж неестественный был случай. Как страшный сон, от которого просыпаешься среди ночи и минуту лежишь, замеров, а потом… потом страх быстро тает, и всё делается, как всегда. Слышишь: часы пощёлкивают, Дуплекс чешется за открытым окном, в своей будке; бабушка вздыхает и кашляет наверху. Всё настоящее, привычное, и места для страха в этом мире просто нет.

Может, и сейчас был сон? Или чья-то глупая шутка?

Но кто из взрослых будет так шутить? На запястьях до сих пор следы от жёстких браслетов…

А если не взрослый? Если клоун – это мальчишка большого роста: в ширину да в высоту вымахал, а ума не набрался!

А откуда у мальчишки такая модель "Кентавра"?

А магнитные браслеты?

И шмель!..

Я опять задрожал, как от холода, и оглянулся. Но кругом было солнце. Мимо пробегали беззаботные мальчишки и девчонки. Проехал по аллее фанерный автомобильчик на велосипедных колёсах, в нём хохотали трое малышей, одетых поросятами, и щёлкал пластмассовой челюстью косматый волк.

Я потрогал карман: ампула с искоркой была на месте. Я вздохнул, потёр запястья и пошёл на нашу полянку. Там я сел, привалился спиной к каменному гному и стал думать, как всё объясню Юрке.

Юрка пришел очень быстро. Сердитый. У него опять была до крови ободрана нога.

– На том же месте, – зло сказал он. – Заколдованное оно, что ли? Там, где эта дурацкая фигура с веслом стоит… Платок есть?

У меня, к счастью, был: мама утром положила в карман. Я молча протянул платок Юрке. Он стал промокать им кровоточащие царапины. А сам всё оглядывался, прислушивался к рокочущим вдали барабанам. И я понял, что он ещё всей душой там, в блестящем строю барабанщиков, где свой строгий праздник, своя красота, своя жизнь. И где для меня места нет…

– Ну? – сказал наконец Юрка.

Я неловко завозился на траве и пробормотал:

– Там… какой-то псих. Клоун… Пристал и говорит: "Подари искорку"… Хотел отобрать…

– Но ты не отдал? – вскинулся Юрка.

– Нет, конечно! Только он…

Про что сперва рассказать? Про шмеля? Юрка презрительно дёрнет щекой: "Опять козявки испугался…" Надо всё по порядку. Но Юрка нетерпеливо смотрит назад.

Он сказал недовольно:

– Подумаешь, Клоун! Что ты так его боишься?

Он решил, что я испугался мальчишки с улицы Речного флота! Там есть один такой вредный тип, семиклассник по кличке Клоун.

– Да не тот! Этот гораздо больше!

Юрка сморщил лоб.

– А откуда этот Клоун узнал про искорку? Ты, наверно, болтал направо и налево?

– Ты, наверно, сам болтал! – взвился я. – Вместе с Янкой!

– Чего ты на Янку-то зря… – хмуро сказал Юрка.

– Потому что…

"Потому что Янку ты выслушал бы до конца. Не дёргался бы от нетерпенья". Но я не стал это говорить. Отвернулся.

– Знаешь что? Давай искорку мне, – предложил Юрка. – А, чёрт… На этой дурацкой форме ни одного нормального кармана.

Он врал: форму дурацкой он не считал, она ему нравилась. Но был он в ней не такой, как в прежние времена. Не тот сердитый, насмешливый, но всё равно лучший друг Юрка. Другой…

– Не дам я тебе искорку. Не ты зажигал, – тихо сказал я.

Юрка не разозлился. Миролюбиво посоветовал :

– Тогда спрячь дома. А к трём часам принеси в вагон. Там во всём и разберёмся.

– Сам знаю, – буркнул я.

– Эх ты, Гелька ты Гелька… – вдруг вздохнул он.

Я вскинул глаза. Потом встал.

– Ты ещё скажи "Копейкин"…

Юрка быстро улыбнулся:

– Не скажу… Ну, до встречи в "Курятнике".

Он положил мятый платок на голову гнома и ушёл с поляны. Я подумал и медленно двинулся следом. Просто не знал, что делать. Шагов через десять я увидел на тропинке барабанную палочку. Поднял её, покачал в руке – лёгонькую, точёную.

Юркина? Потерял? Как же барабанщик без палочки?

Я выскочил на аллею, кинулся вдоль цветников туда, где не умолкали барабаны. Что-то зацепило мою ногу, я полетел и плашмя проехался по мелкому гравию.

Вскочил…

За что я запнулся? Ничего на аллее не было, ровненько всё… Кажется, кто-то хихикнул. Я со злостью огляделся. Но кругом ни души. Только гипсовый гребец-физкультурник стоял на покрашенном белилами постаменте. Он небрежно изогнулся, опираясь на тонкое весло. Смотрел поверх деревьев и – мне так показалось – нахально улыбался белыми губами.

"Ах ты, гад!" Я от досады и от боли просто взбесился. И с размаха швырнул в болвана палочкой.

Палочка пошла странно – петлями, как бумеранг. Но попала! Головкой клюнула гребца в плечо. И… он треснул!

По гребцу разбежались чёрные щели, упало весло с отвалившейся рукой, посыпались куски гипса. Часть шеи вывалилась, и открылся железный стержень.

Я перепуганно мигал несколько секунд, потом рванул через клумбы – подальше от места преступления! Не хватало ещё, чтобы меня поймали за разбивание скульптур! Как Ерёму…

Кто же знал, что этот гипсовый дурак такой хилый?

Я остановился у фонтана с чугунными цветами и каменными лягушками. Сел на край бассейна, вытащил платок с бурыми пятнами, промыл ссадины на левом локте. И подумал, что мне ещё повезло: я пострадал меньше Юрки.

А пробирка не разбилась?

Нет, вот она, целая. Искорка на месте, хотя еле видна при солнце.

Я застегнул карман…

– Травушкин!

Звонкий такой голосок. Я оглянулся. Рядом стоял вчерашний знакомый, мальчик-огонёк. Он был не в алой рубашке, а в синей матроске, но я его сразу узнал. Он улыбался. И я улыбнулся, несмотря на боль от царапин и ушибов. После всех неприятностей было так хорошо увидеть весёлого Огонька.

– Тебе письмо от Ерёмы! – Огонёк протянул свёрнутый в четвертушку лист.– Он меня встретил и говорит: "Знаешь Травушкина? Разыщи его, дело срочное, а я ковыляю медленно…"

Я сразу понял Ерёмину хитрость: он, бедный, мучится от нетерпенья, хочет скорее узнать, получилась ли искорка. А в парк, где он когда-то нахулиганил, идти не решается.

– Разве ты знаком с Ерёмой? – спросил я.

Огонёк улыбнулся ещё шире:

– Ага… Он мне много раз игрушки делал… Я побежал!

– Ладно. Спасибо…

Что же пишет Ерёма?

Я развернул лист и увидел раздёрганные строчки:


"Биригитес их они не люди Приход ити ввагон я расскажу я узнал Эрема".


Я взглянул на Огонька, но тот был уже далеко. Помахал мне рукой.

Я перечитал записку. Почти ничего не понял, но стало опять зябко и неуютно. Ерёма никогда не шутил и никогда не тревожился зря. Что-то случилось.

От парка до станция недалеко. Сначала – на холм, где ретранслятор, а оттуда – вниз.

И я побежал!


Я не успел…


ИСКОРКА | Голубятня на желтой поляне | ОТКРЫТИЕ