home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 16

Кладбище «Магнолия» расположено в конце Каннингтон-стрит, к востоку от Митинг-стрит. Каннингтон-стрит — это целый ряд разных кладбищ: здесь можно найти Старое методистское кладбище, кладбище Дружеского общества, Коричневого братства, «Гуманное» и «Приятное», «Объединенное» и «Дружба».

Некоторые находятся в лучшем состоянии, чем другие, но все служат для того, чтобы быть последним пристанищем мертвых — бедняков и богачей. И все они — места пиршества земляных червей.

Мертвые лежат в разных местах вокруг Чарлстона, их останки покоятся под ногами туристов и гуляк. Тела черных рабов погребены и скрыты под парковками и современными магазинами. Развилка Митинг— и Вотер-стрит отмечает расположение старого кладбища, где после казни были похоронены пираты Каролины. Место их последнего упокоения когда-то отмечало самый низкий уровень стояния воды на болоте, но с тех пор город разросся, и эти повешенные были давно забыты; их кости раздроблены фундаментами домов, которые выросли над ними.

Но на кладбищах Каннингтон-стрит о мертвых вспоминают, хотя и не слишком усердно, и самое большое кладбище на этой улице — «Магнолия». Первое, что вы видите, — это воды его озера, ленивые цапли, наблюдающие сквозь тростник, и бело-серые аисты, а также надпись, которая гласит, что вам грозит штраф за кормление аллигаторов в размере 200 долларов. Стайка любопытных гусей толпится на узкой дорожке, ведущей к офису Управления кладбищем «Магнолия». Вечнозеленые растения и восковые мирты отбрасывают тень на камни. Дубы, покрытые кровавыми точками лишайников, скрывают в своей листве певчих птиц.

Человек по имени Губерт приходил сюда уже два года. Иногда он оставался спать среди могильных камней с куском ржаного хлеба для пропитания и бутылкой для согрева души. Он изучил все дорожки кладбища, перемещения посетителей и местных служащих. Он не знал, они просто терпимо относятся к его присутствию или не замечают его, и не беспокоился по этому поводу. Губерт жил для себя и старался беспокоить окружающих как можно меньше в надежде, что его тихое существование будет продолжаться никем не потревоженное. Пару раз он пугался аллигаторов, но ничего худшего не происходило, хотя крокодилы не та компания, чтобы находиться с ними рядом в одиночку, можете поверить Губерту.

Когда-то у Губерта были работа, дом, жена. Потом он потерял работу, а затем в той же последовательности утратил дом и жену. Со временем он потерял и себя самого, пока не попал в больницу с ногами, заклеенными пластырем, после того как грузовик сбил его на обочине шоссе №1 где-то севернее Киллиана. С тех пор он старался быть более осторожным, однако так и не вернулся к своей прежней жизни, несмотря на стремление социальных работников устроить его в каком-нибудь постоянном жилище. Но Губерту совсем не нужен постоянный дом, потому что он достаточно мудрый человек, чтобы понимать: ничего постоянного в мире не бывает. В конце концов, Губерт всегда живет ожиданием, и не важно, где он это делает и почему так долго, — важно, чтобы он хорошо представлял себе, чего именно ждет. То, что суждено Губерту, разыщет его, где бы он ни был. Это вернет его самому себе, завернет его в свое темное холодное одеяло, и его имя будет вписано в список бедняков и нищих, похороненных в дешевых могилах за оградками из цепей. Вот и все, что знал Губерт, и только в этом он был уверен.

Когда погода становится холодной или сырой, Губерт направляется в мужской приют Чарлстонского министерства по чрезвычайным ситуациям на Митинг-стрит, 563, и, если там находится койка, он вылавливает из тайников своей несуразной одежды три мятые долларовые бумажки с мелочью за ночевку. Никто не уходит отсюда с пустыми руками, в самом худшем случае здесь всегда можно получить хороший ужин, помыться, если нужно, и даже получить одежду. В приюте берут письма и отправляют их по почте, хотя никто давно не посылал Губерту даже записок.

Прошло много недель, с тех пор как Губерт в последний раз оплачивал ночевку в приюте. Наступили сырые ночи, когда дождь пропитывал всю его одежду насквозь и заставлял целый день чихать, но он не возвращался на Митинг-стрит, 563 до той ночи, когда увидел человека с оливковой кожей и поврежденными глазами, которого сопровождало странное пляшущее пятно света, принимавшее необычные контуры.

Впервые он заметил этого человека в душевой. Губерт обычно никогда не смотрит на других мужчин в душе: это способ привлечь внимание и навлечь на себя неприятности, а Губерт не хочет проблем. Губерт не слишком высок ростом и не очень силен, он потерял все свое имущество в прошлом из-за человека более жестокого, чем он. Он научился убираться с дороги таких людей и не встречаться с ними взглядом — вот почему он всегда смотрит под ноги в душе, и это причина, по которой тот человек впервые обратил на себя его внимание.

Его лодыжки и шрамы вокруг них — Губерт никогда не видел ничего подобного. Казалось, ступни этого человека были сначала отрезаны от ног, а затем грубо приметаны так, что следы стежков остались как напоминание о том, что произошло. Только в тот раз Губерт нарушил свое неписаное правило и посмотрел на человека, который мылся рядом с ним, на его твердые мускулы, курчавые волосы и странные, завораживающие, словно выцветшие глаза, будто затянутые пеленою облаков. Он что-то напевал себе под нос, и Губерт подумал, что это, должно, быть какой-то гимн или один из старинных негритянских спиричуэлсов. Слова были непонятными, но Губерт уловил некоторые из них.

Идем со мной, брат,

Идем со мной, сестра,

И мы пойдем, мы пойдем

По Белой дороге...

мужчина перехватил взгляд Губерта и в ответ уставился на него.

— Ты готов идти, брат? — спросил он.

И Губерт вдруг осознал, что отвечает ему. Его голос звучал странно для него самого, как будто эхом из глубокого колодца:

— Куда пойдем?

— На Белую дорогу. Ты готов пойти по Белой дороге? Она ждет тебя там, брат. Она ищет тебя.

— Я не понимаю, о чем вы говорите, — сказал Губерт.

— Нет, ты знаешь, Губерт. Ты знаешь.

Губерт выключил краны душа и отвернулся, стаскивая с крючка полотенце. Он больше ничего не сказал, даже когда мужчина рассмеялся и окликнул его:

— Эй, брат, следи за каждым своим шагом, раз уж ты здесь. Ты не споткнешься и не упадешь. Ты не хочешь упасть на Белую дорогу, потому что парни на ней ждут тебя, ждут, что ты упадешь. Они собираются схватить тебя и разорвать на части!

И как только Губерт вышел из душа, песня началась снова:

Идем со мной, брат,

Идем со мной, сестра,

И мы пойдем, мы пойдем

По Белой дороге вместе.

В ту ночь Губерт заплатил за койку рядом с туалетами. Ему было все равно. Его мочевой пузырь иногда бывал расстроен, и приходилось вставать ночью по два-три раза, чтобы сбегать в туалет. Но в ту ночь он проснулся не из-за этого.

Он услышал не то детский, не то женский плач.

Губерт знал, что этого не могло быть. Приют для женщин находился на Волнут-стрит, 49 — там ночевали и женщины и дети. Не было такого, чтобы женщина попала в мужской приют. Но пути бездомных никому не ведомы, а Губерту не хотелось думать, что кто-то причиняет зло женщине, или, того хуже, ребенку.

Он поднялся с кровати и пошел на звук. Ему показалось, что плач слышен из душевой. Он узнал это по тому, как гулко звучал голос, напоминая ему звучание его собственного голоса и песню мужчины этим вечером. Губерт осторожно подошел к входу и остановился здесь, пригвожденный к месту. Мужчина с оливковой кожей стоял перед выключенными душами в хлопковых шортах и старой черной футболке спиной к двери. Перед ним что-то светилось, освещая лицо и тело, хотя сами души тонули в темноте, а лампы были выключены. Губерт поймал себя на том, что перемещается, подбирая место, откуда будет лучше видно источник света.

Перед мужчиной высился столб света что-то около двух метров высотой. Он двигался, как пламя свечи, и Губерту казалось, что внутри него или перед ним находится какая-то фигура, облитая светом.

Это была маленькая светловолосая девочка. Ее лицо искажала гримаса боли, голова раскачивалась из стороны в сторону с такой скоростью, что это было не под силу человеку. Он мог слышать звук ее плача, непрерывное стенание, полное страха, муки и гнева. Одежда на ней была изорвана в клочья, и ниже пояса она была совершенно голой. Ее израненное тело несло следы того, как ее тащило по дороге между колесами автомобиля.

Губерт знал, кто это. О да, Губерт знал. Руби Блентон — так ее звали. Прелестная маленькая Руби Блентон, убитая, когда парень, расстроенный сообщением на пейджере, сбил ее, переходившую улицу, и протащил ее еще 60 метров между колес своей машины. Губерт вспомнил ее голову, которая повернулась в последний момент, удар капота по детскому телу и последний взгляд ее глаз, перед тем как она исчезла под колесами.

О, Губерт знал ее. Он точно знал.

Человек, который стоял перед ней не делал никакой попытки дотронуться до нее или утешить. Вместо этого он напевал все ту же песню, что и раньше:

Идем со мной, брат,

Идем со мной, сестра.

И мы пойдем, мы пойдем...

он обернулся, и что-то блеснуло в глубине его глаз, когда они заметили Губерта.

— Теперь ты на Белой дороге, брат, — прошептал он. — Ты пришел, чтобы посмотреть, что ждет тебя на Белой дороге?

Он отошел в сторону, и свет переместился на Губерта; голова девочки продолжала биться, глаза были закрыты, звук, который срывался с ее губ, теперь напоминал шум льющейся воды.

Ее глаза открылись, и Губерт заглянул в них. Его чувство вины отразилось в глубине этих глаз, и он почувствовал, что падает, падает на чистый кафельный пол, падает прямо в свое отражение.

Падает, падает на Белую дорогу...

Его обнаружили здесь позднее с разбитой при падении головой в луже крови, сочащейся из раны. Послали за доктором, тот спросил пострадавшего, не кружится ли у него голова, употребляет ли он алкоголь, и предложил Губерту подыскать постоянное жилище. Губерт поблагодарил его, потом собрал вещи и покинул приют. Человек с оливковой кожей к тому времени уже ушел, и Губерт больше его не видел, хотя и ловил себя на том, что оглядывается через плечо. Некоторое время он избегал ночевать на «Магнолии», предпочитая спать на улицах и аллеях, среди живых.

Но теперь он вернулся на кладбище. Это его место, и память о видении в душевой почти растаяла, напоминание о нем можно было списать на усталость, воздействие алкоголя и лихорадку, овладевшую им, начиная с той ночи в приюте.

Иногда Губерт спал около склепа Столлов, который был украшен фигурой плачущей женщины у подножья креста. Ее укрывали деревья, и отсюда виднелись озеро и дорога. Неподалеку находился плоский гранитный обелиск над могилой человека по имени Беннет Спре — сравнительно недавнее сооружение на старом кладбище. Участок находился во владении семьи Спре очень долгое время, но Беннет был последним в своем роду, и он, наконец, предъявил свои права на владение участком, отдав Богу душу в июле 1981 года.

Подойдя ближе, Губерт увидел какой-то силуэт, лежащий на могильном камне Беннета Спре. И вот, когда он совсем собрался уйти, чтобы не ругаться с другим претендентом на ночлег, что-то заставило его внимательнее присмотреться. В этот момент стало светлее: лунный свет, пробиваясь сквозь кроны деревьев, осветил фигуру. Губерт увидел, что она обнажена, и тени деревьев не скрывают ее.

На горле человека зияла рваная рана — странная дыра, будто что-то было просунуто в его рот сквозь мягкую кожу под подбородком. Тело и ноги казались черными от крови.

Но были еще две вещи, которые успел заметить Губерт, перед тем как отвернуться и убежать.

Первая — мужчина был кастрирован.

Вторая — инструмент, который был воткнут в грудь мужчины. Он заржавел и имел форму буквы Т. Им была приколота к груди записка, слегка забрызганная кровью из раны. На ней аккуратными буквами было написано: «Копайте здесь».

И они принялись копать. Вызвали судью и подписали протокол эксгумации, поскольку у Беннета Спре не было живых наследников, чтобы дать свое согласие на эту процедуру. День или два спустя из земли был извлечен проржавевший гроб. Его осторожно подняли на веревках, дабы он не развалился на части и останки Беннета Спре не смешались с землей.

На том месте, где прежде располагался гроб, они нашли тонкий слой земли, под которым оказались кости. Сначала появились ребра, потом череп, нижняя челюсть которого была разбита вдребезги. Череп оказался сильно поврежден, трещины расходились от рваных, пробитых в нем смертельными ударами.

И это все, что осталось от девушки, едва успевшей стать женщиной.

Это было, что осталось от Эдди — матери Атиса Джонса.

И ее сын умрет, так и не узнав места, где окончила свои дни женщина, давшая ему жизнь.


* * * | Белая дорога | Книга 4