home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 13

Они добирались до отеля порознь: высокий чернокожий мужчина — на «лумине» трехлетней давности, белый, пониже ростом, подъехал позже на такси. Каждый занял стандартный номер на двоих на разных этажах: чернокожий — на втором, белый — на третьем. Они не общались друг с другом ни в этот день, ни на следующий вплоть до самого отъезда.

В своем номере белый внимательно осмотрел одежду, чтобы проверить, не осталось ли на ней следов крови, но не нашел ничего. Убедившись, что на одежде нет пятен, и с чувством удовлетворения бросив ее на кровать, он совершенно голый подошел к зеркалу в небольшой ванной и принялся медленно поворачиваться, выгибаясь, чтобы лучше рассмотреть в зеркале шрамы на спине и бедрах. Он уставился на них, стараясь проследить взглядом следы на коже. Он рассматривал себя в зеркале совершенно безучастно, как будто это было отражение не его собственное, а какого-то постороннего существа, которое жестоко пострадало и сейчас несло отметины не только физической, но и душевной боли. И все же этот человек в зеркале не был частью его самого. Он сам был безупречен, ничем не запятнан и ничем не затронут. Когда свет погас и комната погрузилась в темноту, мужчина наконец отошел от зеркала и оставил за спиной человека в шрамах, запомнив только выражение его глаз. Некоторое время спустя он позволил себе роскошь пофантазировать, затем спокойно завернулся в чистое полотенце, стоя в пятне света от телевизора, и вздохнул.

Было слишком много неудач в жизни человека по имени Эйнджел. Некоторые из них, как он полагал, могли быть записаны на счет его воровской натуры, поскольку когда-то он был совершенно убежден в том, что если какую-то вещь можно стащить и продать, то следует ожидать, что перемена владельца непременно состоится, и он, Эйнджел, сыграет в этом заметную, хотя и мимолетную роль. Этот человек был когда-то очень хорошим вором, но не самым выдающимся: великие воры не попадают в тюрьму, а Эйнджел провел достаточно времени за решеткой, чтобы понять, что недостатки его натуры никогда не позволят ему стать одной из живых легенд в славной когорте джентльменов удачи. К сожалению, в душе он был неистребимым оптимистом, так что персоналу тюрем в двух штатах пришлось изрядно потрудиться, дабы нагнать туч на его солнечную предрасположенность к преступлениям. И все же он избрал эту дорожку и воспринимал наказание, когда это было возможно, с известной долей самообладания.

Но были и другие сферы его жизни, которые Эйнджел был не в силах контролировать. Ему не было позволено выбрать себе маму, которая исчезла из его жизни, когда он еще передвигался на четвереньках. Ее имя не появилось в брачном свидетельстве, а ее прошлое было пустым белым листом и таким же неприступным, как стены тюрьмы. Она называла себя Марта — вот и все, что он знал о ней.

Еще хуже было то, что Эйнджел не мог выбрать себе папу, а его отец был плохим человеком: пьяница, мелкий воришка, лентяй, одиночка, который держал собственного сына в грязи, кормил его по утрам хлопьями и едой из фаст-фуда, если вообще вспоминал о нем, и усиленно изображал радость от процесса кормления чада. Плохой Человек. Эйнджел никогда не звал его отцом, даже про себя, а уж тем более папой.

Только Плохой Человек.

Они жили в доме без лифта на Дегроу-стрит, близ набережной у Коламбия-стрит в Бруклине. В конце девятнадцатого века это место стало домом для ирландцев, которые работали на ближайшем причале. В 1920 году к ним присоединились пуэрториканцы, и с этого момента Коламбия-стрит практически не менялась до окончания Второй мировой войны, но район ко времени рождения мальчика уже пришел в упадок. Открытие скоростной трассы между Бруклином и Куинсом в 1957 году отделило рабочий квартал Коламбия-стрит от более зажиточных районов Коббл-Хилл и Кэррол-Гарденс. Планы строительства коммерческого порта для контейнерной перевозки грузов в этом районе привели к тому, что многие жители, продав свои дома и квартиры, разъехались. Но порт так и не построили — напротив, все портовые службы переместились в Порт-Элизабет, Нью-Джерси, и в результате все это привело к тому, что на Коламбия-стрит, разразилась массовая безработица. Итальянские булочные и галантерейные лавочки начали закрываться, а пуэрториканские домики-каситас, напротив, заполонили все освободившееся пространство. Беспризорный мальчишка бродил по этим местам, устраивал себе жилище в заброшенных вагончиках, обшитых досками, или комнатах без крыш, стараясь не попадаться на пути Плохого Человека и избегать все более непредсказуемых вспышек отцовской злости. У Эйнджела было мало друзей, и он привлекал внимание наиболее жестоких своих ровесников так же, как уличные кобели, которых унижают им подобные до тех пор, пока их хвосты окончательно раз и навсегда не повиснут между лап, а уши не прижмутся к голове, и уже нельзя будет точно сказать, является ли отношение к ним результатом жестокости или они сами заслужили подобное обращение.

Плохой Человек потерял работу в 1958 году, после того как во время пьяной драки он напал на молодого активиста и оказался в черном списке. Через несколько дней к нему в квартиру пришли люди и избили его палками и обрывком стальной цепи. Ему повезло: он выбрался из переделки с несколькими переломами костей. Оказалось, что тот, на кого он набросился, был главой профсоюза только на словах и не особенно утруждал себя присутствием в офисе, носившем его имя. Женщина, одна из немногих, что прошли по жизни мальчика, как смена времен года, неся с собой запах дешевых духов и вонь сигарет, нянчилась с ним и уберегла его от худшего, она кормила его яичницей с беконом. Она ушла ночью после очередной громкой ссоры с Плохим Человеком, которая заставила соседей прильнуть к окнам, а полицию — постучаться в их дверь. После нее больше не было никаких женщин, Плохой Человек погрузился в отчаяние и нищету, увлекая за собой и сына.

Впервые Плохой Человек продал Эйнджела, когда тому было восемь лет. Покупатель вручил ему ящик «Уайлд Терки» в обмен на сына, а пять часов спустя привез его домой завернутым в одеяло. Ребенок всю ночь не мог уснуть в своей кровати, лежал, уставившись в стену, и боялся, что если он случайно моргнет, то в тот же миг, этот человек вернется. Он боялся пошевелиться, потому что боялся боли, которую чувствовал внизу.

Плохой Человек накормил его кусочками сухофруктов и детским питанием «Беби Рут» в качестве особого лакомства.

Даже сейчас, оглядываясь назад, Эйнджел не мог точно вспомнить, сколько дней прошло подобным образом. Все повторялось чаще и чаще, а число бутылок, в которое оценивался ребенок, становилось все меньше и меньше, пачка счетов — все тоньше и тоньше. К четырнадцати годам, после нескольких попыток побега, которые заканчивались жестоким наказанием со стороны Плохого Человека, Эйнджел влез в кондитерский магазин на Юнион-стрит, всего в нескольких кварталах от 74-го участка, и украл две коробки детского питания «Беби Рут», а затем жадно набивал им рот в тихом уголке на Хикс-стрит, пока его не начало рвать. Когда полиция нашла его, колики в животе были настолько жестокими, что он едва мог идти. Ограбление дало ему двухмесячную передышку в тюрьме для несовершеннолетних, куда мальчишка угодил за то, что разбил витрину, когда влезал в магазин, и потому, что судье хотелось примерно наказать кого-нибудь в свете растущей детской преступности. Когда, наконец, Эйнджела выпустили, Плохой Человек ждал его у ворот тюрьмы, а еще двое сидели и курили в их запущенной грязной квартире.

На сей раз не было никаких конфет.

В шестнадцать он ушел, сел в автобус, направлявшийся за реку, в Манхэттен, и почти четыре года провел на самом дне. Ему случалось спать в грязи, снимать комнату в многоквартирных домах с опасными соседями; он поддерживал себя, нанимаясь на любую работу и все чаще занимаясь воровством. Он помнил блеск ножей и звуки выстрелов, крики женщин, постепенно переходящие в стоны, когда они погружались в бессознательность или вечное молчание. Имя Эйнджел стало частью его побега, прикрытием его прежней личности, таким же, как новая кожа змеи, которая серебрится под сбрасывамой старой.

Но по ночам он все еще представлял себе, как придет Плохой Человек, проберется сквозь пустые коридоры, комнаты без окон, прислушается к дыханию своего сына и будет держать в руках ненавистные конфеты. Когда же, наконец, Плохой Человек умер — сгорел заживо в огне, который уничтожил его квартиру и тех, кто жил в квартире над ним, потому что уснул с сигаретой, — мальчик-мужчина узнал об этом из газет и расплакался, сам не зная почему.

В жизни, которая и так была полна неудач, боли и унижений, Эйнджел всегда оглядывался на день 8 сентября 1971 года, когда события развивались от плохого не просто к худшему, а к самому худшему. Именно в этот день судья приговорил Эйнджела и двух его сообщников к принудительным работам по добыче никеля в Аттике за участие в ограблении склада в Куинсе. Выбор места заключения был отчасти продиктован тем, что двое из обвиняемых напали на судебного пристава в коридоре после того, как он предложил, чтобы к концу дня их уложили лицом вниз на койки с завязанными ртами. Эйнджел, которому тогда было девятнадцать, оказался самым молодым из них троих.

Отправиться в исправительную колонию Аттики, в тридцати километрах к востоку от Буффало, уже само по себе плохо. Аттика была адом: ее переполняла жестокость, и с минуты на минуту эта бочка с порохом была готова взорваться. И она взорвалась 9 сентября 1971 года, на следующий день после того, как Эйнджел появился в тюремном дворе, и удача окончательно отвернулась от парня. Осада Аттики привела к тому, что заключенные захватили несколько блоков колонии, при этом погибли сорок три человека и еще восемьдесят были ранены. Большинство погибших и раненых пострадали от решения, принятого губернатором Нельсоном А. Рокфеллером, — отбить у заключенных тюремный дворик Д, используя все доступные средства и силы. Канистры слезоточивого газа пролились дождем на обитателей этого сектора, а затем начался обстрел, беспорядочная пальба по толпе из двенадцати сотен человек, в том числе по бойцам правительственных войск, вооруженным автоматами и дубинками, которые успели просочиться на территорию колонии. Когда дым и газ улеглись и рассеялись, одиннадцать охранников и тридцать два заключенных были мертвы. Последовавшая расправа была скорой и безжалостной. Заключенных избивали, заставляли есть грязь, им угрожали кастрацией. Человек по имени Эйнджел провел большую часть осады, скрываясь в своей камере, в ужасе от собственных сокамерников ничуть не меньшем, чем от неумолимого наказания, которое последует для всех, принявших участие в бунте, когда тюрьма будет отбита войсками. Его заставили ползти голым по двору, усыпанному осколками стекла, а охрана наблюдала за этим. Когда он остановился, не в силах терпеть боль в животе, руках, ногах, охранник Хайд подошел к нему. Стекло хрустело под его тяжелыми сапогами. Он встал обеими ногами на спину Эйнджелу...

Спустя почти 30 лет, 28 августа 2000 года, федеральный судья Майкл А. Телеска из Окружного федерального суда в Рочестере, наконец, разделил сумму в 8 миллионов долларов между пятью сотнями бывших заключенных Аттики и их родственниками — компенсацию за события, которые последовали за восстанием и осадой. Рассмотрение дела было отложено на 18 лет, но в конце концов некоторые из двухсот истцов сумели поведать свои истории на открытом слушании. В их числе был и Чарльз Б. Уильямс, которого избили так жестоко, что ему пришлось ампутировать ногу. Имени Эйнджела не было в списке подавших коллективный иск, потому что он никогда не верил, что от американского правосудия можно ожидать репараций. Следующий срок после Аттики, еще четыре года, он отсидел в Рикерсе. Когда он вышел после этой последней отсидки, он был совершенно разбит, в депрессии и на грани самоубийства.

А потом однажды жаркой августовской ночью он заметил открытое окно в квартире в Верхнем Вест-Сайде и воспользовался пожарным ходом, чтобы пробраться в здание. Квартира была роскошная, полторы тысячи квадратных футов, с персидскими коврами, постеленными прямо на голые доски пола. Небольшие африканские поделки были со вкусом расставлены на полках и столиках. Здесь оказалась и коллекция виниловых дисков и компактов с музыкой в стиле кантри. Все это вместе взятое заставило Эйнджела заподозрить, что он забрался в квартиру Чарли Прайда — известный притон наркоманов, употребляющих крэш.

Он прошелся по всем комнатам и не нашел никого, они были совершенно пусты. Позже он будет удивляться, как не заметил того парня. Действительно, квартира была огромная, но он внимательно обследовал ее. Он открывал шкафы, даже заглядывал под кровать и не нашел там пыли. Но, когда он уже собирался поднять телевизор и вынести его через черный ход, низкий голос за его спиной произнес:

— Парень, ты самый тупой из тупых грабителей со времен Уотергейта.

Эйнджел обернулся. С голубым банным полотенцем вокруг талии в дверях стоял самый высокий чернокожий, которого Эйнджелу когда-либо приходилось видеть вне баскетбольной площадки. Он был не меньше двух метров и пятнадцати сантиметров ростом и совершенно лишен растительности на груди и ногах. Его тело представляло собой сплошные валики мышц, без единой капельки жира. В правой руке чернокожий гигант держал пистолет с глушителем, но не оружие испугало Эйнджела — он пришел в ужас от взгляда этого парня. Это не были глаза психа, потому что Эйнджел повидал немало таких в тюрьме, чтобы точно знать, как они выглядят. Нет, в этом взгляде сквозили ум и наблюдательность, он был веселым и в то же время странно холодным.

Этот парень был убийцей.

Настоящим киллером.

— Я не хочу никаких неприятностей, — заверил Эйнджел.

— Как тебе не стыдно!

Эйнджел судорожно сглотнул:

— Допустим, я скажу тебе, что все совсем не так, как выглядит.

— Это выглядит так, будто ты пытаешься спереть мой телевизор.

— Я знаю, что это так выглядит, но...

Эйнджел остановился и решил, впервые в жизни, что честность в данный момент и в данном месте будет лучшей политикой.

— Действительно, это так, как выглядит, — признал он. — Я пытаюсь стащить твой телевизор.

— Нет, ты уже больше не пытаешься.

Эйнджел кивнул:

— Да уж, пожалуй, мне стоит опустить его.

И, действительно, телевизор стал казаться ему все тяжелее и тяжелее.

Чернокожий парень задумался на минуту.

— Нет, знаешь что, почему бы тебе не держаться за него? — сказал он наконец.

Лицо Эйнджела прояснилось:

— Вы считаете, что я могу забрать его?

Человек с пистолетом чуть не рассмеялся. По крайней мере, Эйнджел решил, что этот спазм лицевых мышц можно считать улыбкой.

— Нет, я сказал, что ты можешь держаться за него. Ты просто останешься здесь и будешь держать мой телевизор в руках. Но, если вдруг ты его уронишь, — его улыбка стала еще шире, — я убью тебя.

Эйнджел опять сглотнул. Ему вдруг показалось, что телевизор стал весить вдвое больше.

— Ты любишь музыку в стиле кантри? — спросил парень, подойдя к проигрывателю и включая его.

— Нет, — выдохнул Эйнджел, даже не пытаясь соврать.

Из динамиков полилась песня Грэма Парсонса «Мы смоем с себя пыль на рассвете».

— Ну, значит, тебе крупно не везет.

— Ну да, ты еще будешь рассказывать мне о невезении, — вздохнул Эйнджел.

Полураздетый мужчина устроился в кожаном кресле, тщательно расправил свое полотенце и нацелил пистолет на злополучного грабителя.

— Нет, — сказал он. — Это ты будешь мне рассказывать.


Глава 12 | Белая дорога | * * *