home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава ДЕВЯТАЯ

Слон-из-слоновой-кости,

ИЛИ застенчивый болтун

Уже знакомая читателю старая женщина по имени Эмма Ивановна Франк сидела в пенной ванне и пела романс «Ах, эти черные глаза». Автору неизвестно, чьи конкретно черные глаза в данном случае имелись в виду, но зато известно, что настроение у Эммы Ивановны Франк было препаршивое. Она допела романс и стала размышлять о том, что нужно сделать, чтобы захлебнуться в ванне. Действия, которые следовало предпринять, показались ей невыполнимыми — и она начала уже подумывать, какой бы еще романс запеть, но раздался звонок в коридоре и с романсом пришлось повременить. Эмма Ивановна Франк дотянулась специальной палкой до двери ванной, толкнула дверь и спросила громко:

— Кто там?

— Это я. — И голос, что самое интересное, был мужской.

«Мужчина», — не ошиблась Эмма Ивановна Франк.

— А кто это «Вы»?

— Дмитриев я, Дмитрий Дмитриевич.

— А, Дмитриев! — радостно воскликнула Эмма Ивановна Франк и, помолчав немного, радостно воскликнула снова: — Кто Вы и откуда, Дмитрий Дмитриевич?

— Я Вам снился! — надсаживался у дверей незваный-гость-хуже-татарина.

— Ах, снились!..

Эмма Ивановна Франк вылезла из ванной — вся в пене, как Афродита, и не смогла вспомнить сна о Дмитриеве Дмитрии Дмитриевиче. Но завернулась в мохнатую простыню и пошла в коридор.

— Я открою сейчас, только я голая, потому что сию секунду из ванной, — Вы стерпите или нет?

— Посмотрим, — не поручился за себя Дмитриев Дмитрий Дмитриевич.

Но Эмма Ивановна Франк все равно отворяла уже дверь. — Ой, какой Вы смешной Дмитриев! — отнеслась она прямо здесь. — Ужасно смешной, я таких смешных Дмитриевых не видела никогда, — и упорхнула в ванную, где заперлась от не поручившегося за себя гостя. Они определенно были знакомы, но при каких обстоятельствах — бог весть.

— Мы с Вами в Воронеже встретились, — Дмитрий Дмитриевич перешел на шепот, сознавая некоторую как бы интимность ситуации: говорить приходилось в щелочку двери все той же ванной комнаты. — Вы тогда подошли ко мне и сказали, что я Вам снился и что Вы хотите мне принадлежать… или чтобы я Вам принадлежал… и, в общем, жить вместе и все такое, помните? Я тогда не мог, а теперь вот… могу.

— Жить вместе и все такое? — с ужасом переспросила Эмма Ивановна Франк — рафинированная, как мы помним, особа — и смыла с себя пену «Бадузан», в сердце своем вспомнив все и сказав там: «Кошмар».

— Когда же это было? — И принялась вытираться мохнатой простыней с двумя небольшими драконами.

— В одна тысяча девятьсот семьдесят девятом году.

— В одна тысяча? — акцентировала Эмма Ивановна Франк. — Боже, какая древность…

— Да Вы войдите в комнату и сядьте в ней на что хотите, — сказала она, вытеревшись. — Мне еще минут десять надо.

— Вы не торопитесь, — из-за двери посоветовал гость. — Я навсегда приехал.

— Понятно, — вздохнула Эмма Ивановна Франк и осознала, что погибла. — Ну, раз навсегда… — Десяти минут не потребовалось: она так и вышла — в халате, с распаренным лицом. — Что ж… Дайте я на Вас хоть нагляжусь, Дмитриев Вы Дмитрий Дмитриевич.

— Будет еще время, — пообещал тот. — Вы лучше пока в порядок себя приведите.

Да, заявочки… Но делать нечего. И Эмма Ивановна Франк подчинилась.

А был Дмитриев Дмитрий Дмитриевич небольшим пухлым старикашкой с лысою головушкою. И нос пуговкой, причем пуговкой женской, то есть некрупной, красной и блестящей. На пуговке в беспорядке росло несколько волосков — очень черных. Глаза же были совсем маленькими и непонятно какими по цвету. Тот еще вид, в общем…

Эмма Ивановна Франк надела зеленое платье с черным поясом и черные же лодочки. Взбила волосы, глаза подвела, попудрилась — все без энтузиазма: не оценят… И — вышла. Старикашка, сняв пальто, оказался одетым в новый с иголочки костюм — отчетливо коричневый, неотчетливо коричневую рубашечку; вокруг шеи имел синий галстук, а на ногах — желтые-прежелтые ботинки нашего-пренашего производства. У ног же имел чемодан, обклеенный многочисленными видами немецких городов и украшенный еще надписью по диагонали (сине-красной) — «С приветом из Германии».

— Так, — сказала Эмма Ивановна Франк. — Вы ко мне с приветом из Германии?

— Нет… то есть да, — не понял старикашка, скосив глаза к чемодану. — Это внуков. Он из Германии на той неделе вернулся — и мне сразу стало негде жить.

— На той неделе — это на какой? — придралась Эмма Ивановна Франк.

— На прошлой, — уточнил Дмитрий Дмитриевич.

— Ну-ну… Я сейчас чай поставлю. Чаю хотите, конечно?

— Я ел, — отчитался образцовый гость.

— Есть я Вам пока не предлагаю. Я чаю предлагаю — выпить.

— Сами-то будете?

«Заботливый!» — умилилась Эмма Ивановна Франк и интеллигентно ответила: — Если позволите.

— Ну, что ж, побалуемся…

Вот так и будем с ним — жить и баловаться, жить и баловаться. Заплакать, что ли, тут… на кухне? Поздно, голубушка, плакать: доигралась. И угораздило же — придумать игру эту дурацкую. Зачем? А затем, что с ума сходила от одиночества. В Воронеж поехала — кого навещать!.. Поленьку Лиознову, с которой лет сорок не виделась и могла бы еще сорок, если осталось сорок… Говорить с Поленькой не о чем, скучно, пошла в скверик, там Дмитриев этот Дмитрий Дмитриевич весь в снегу ходил: туда — и обра-а-атно, туда — и обра-а-атно, челночком эдаким. Туда — и обра-а-атно… Ну и сыграла с ним в «Вы-мне-снились». С тоски, конечно, и безо всяких намерений. Текст традиционный. У-каждого-психа-своя-программа, кто это сказал? У нее — игра в «Вы-мне-снились», и что же? Дело, конечно, в объекте, а объект был явно не тот в Воронеже. Но ведь и не планировалось ничего особенного — поговорить планировалось. Поговорить и разойтись… Интересно люди иногда реагируют! Однажды вот какой-то совсем уж ненормальный старичок на бульваре в Москве схватил ее за плечи, целовать начал, умолял ночь с ним провести. Эмма Ивановна Франк бежала тогда по бульвару так быстро, как могла, а могла она не очень быстро. Впрочем, хулиган-старичок, кажется, вообще никак не мог — во всяком случае, не гнался, слава богу. Пришла домой, рассказала Манечке — компаньонке своей… та в ужасе была: Эммочка-как-Вы-можете-это-же-безнравственно-я-бы-со-стыда-умерла! Почему безнравственно? У каждого психа… и так далее, почему безнравственно? Скорее уж глупо… хотя бы и потому, что без-ре-зуль-тат-но: никто всерьез не клюнул на «Вы-мне-снились»! В такие игры в молодости хорошо играть — теперь что уж… Теперь только если вот Дмитриев, Дмитрий Дмитриевич — с-приветом-из-Германии.

Чайник вскипел быстро, как никогда. И заварился, и настоялся -все в одну минуту. Пожалуй, идти туда пора… Тут где-то конфеты были коробочка и пачка какого-то печенья. Почему неизвестно, но все хотелось унести за один раз — и удалось. Бухнула чайник на стол, почти уронила печенье с конфетами.

— Балуйтесь, — сказала и добавила: — Озорник.

Дмитрий Дмитриевич сконфузился весь и за стол не садился — стоял около.

— Сесть бы Вам, Дмитрий Дмитриевич, а?

— Это можно, — согласился тот, помявшись. — В ногах правды нет.

Мудрый… Будет пословицами говорить, афоризмами. Кладезь, небось, мудрости. Ну, уселся наконец. Жалкий такой… уселся и в комочек съежился.

— Вы чего так съежились, Дмитрий Дмитриевич?

— Стесняюсь еще.

Непосредственный… Скоро перестанет, наверное, стесняться — такое начнется, держись! У меня только пятки замелькают… Но пока стесняется. Чай, вон, остывает — не притронется.

— Ну, Дмитрий Дмитриевич!..

— А?

— Чай же надо пить: холодный невкусно.

— Вы первая начинайте.

Торгуется… Да-а, не жизнь будет — малина. И на меня смотрит: сделаю глоток — как начнет из блюдца баловаться!.. Начал уже: ух, до чего ж замечательно балуется — загляденье просто. Разрозовелся весь, головушка взмокла… Бедная ты Эмма Ивановна Франк!

— Зовут-то Вас не помню как. У меня только адрес записанный.

— Эмма Ивановна меня зовут. Эмма Ивановна Франк.

— Спасибо, Эмма Ивановна. Имя у Вас красивое, нерусское вроде.

— Немецкое. Вы вот… печенье берите.

Дмитрий Дмитриевич ел печенье так, как будто и не печенье это вовсе было, а, скажем, картофель-жареный-фри, ухватывая сразу по две, а то и по три печенины.

«Голодный! — затосковала Эмма Ивановна. — Надо бы супом его накормить, а я чай даю…»

— Я вообще-то мало кушаю, — отрекомендовался тот. — А сейчас — это потому что волнуюсь сильно. Не знал ведь, как Вы меня встретите. Может, думаю, совсем забыли; скажете — не знаю, мол, такого; придется назад уезжать.

У Эммы Ивановны защипало глаза: Дмитрий Дмитриевич был похож на щенка.

— Вас невозможно забыть, — сказала она с трудом.

— Правда? — обрадовался гость. — Мне это лестно. — И стал дальше печенье есть.

А Эмма Ивановна вдруг поняла, что когда женщина хочет есть — это как-то не бросается в глаза, но голодный мужчина представляет собой зрелище невыносимое, невыносимое…

— Мы с Вами немножко погодя супчику поедим, ладно? Сейчас пока червячка заморили, а потом супчику… колбасы пожарю…

— Это можно… тьфу, черт, опять забыл, как Вас зовут!

— Эмма Ивановна Франк.

— Ах, вот что… Ну, извиняйте. А внук — он ничего у меня, вы плохо не думайте. Положительный человек, два года — как один день, от звонка до звонка оттрубил, сержант теперь. Сержант Дмитриев. Я и подумал: квартира-то у нас двухкомнатная казенная, раньше мы с ним в одной комнате жили, а теперь он уж большой вырос — девушка объявится хорошая или что… куда ж я им? Поеду, думаю, в Москву, буду у Вас жить, чтоб молодых не стеснять. Так вот и решил… Правильно решил-то? — И поднял на Эмму Ивановну крохотные глазки свои.

— Правильно, все Вы правильно решили. Вместе веселее, у меня квартира большая.

— Метраж… метра сорок два будет?

— Наверное. По-моему, сорок два и есть.

— У меня глаз как алмаз. А я, если что, и за квартиру платить могу: пенсия-то большая, к восьмидесяти рублям подбирается. Вот только им в Воронеже разве что помогу когда.

— Спасибо, Дмитрий Дмитриевич, но в деньгах нет недостатка.

— Да я уж вижу. В человеческом разговоре недостаток наблюдается, но это мы поправим, дело нехитрое.

— Нехитрое? — Эмме Ивановне ужасно хотелось плакать: сил не было как хотелось!

— А чего же? Из дому меня легко отпустили: поезжай, говорят, раз у ней к тебе такая любовь. Я сказал, что без глупостей жить будем. Ну, если что когда позволю, Вы уж не серчайте.

И заплакала Эмма Ивановна Франк — ничего не поделаешь: слеза, как и пуля, — дура… Не навзрыд, конечно, заплакала, а так, тихонько.

— Я хозяйственный, — утешал ее Дмитрий Дмитриевич. — В магазин там или починить что — это я всегда. Ой, — спохватился, — я же подарочек… сувенир воронежский! — Из чемодана вывалилась куча нестираного белья, потом появилась небольшая коробочка. — Это вам.

— Спасибо. — На коробочке было написано «Воронежский сувенир» — точь-в-точь как обещал Дмитрий Дмитриевич, — а оказался в ней утюг.

— Утюг, — сказала Эмма Ивановна Франк. — Хороший утюг. Самый лучший утюг из всех возможных утюгов.

— А то я думал-думал, что бы такое вам привезти, — прервал ее медитацию Дмитрий Дмитриевич. — Мне говорят, книга — лучший подарок.

— Нет, — сквозь слезы возразила Эмма Ивановна. — Лучший подарок — утюг. — Она промокнула глаза галстуком платья.

Дмитрий Дмитриевич заулыбался, горячо заговорил о чем-то, а Эмме Ивановне вдруг показалось невероятно странным слово «утюг»: утюг, утюга, утюг, утюгу… Утюг вплыл в сознание, как огромный корабль вроде лайнера или крейсера, произвел там чудовищные разрушения и застрял. До слуха долетали обрывки длинной и подробной, подро-о-о-бной истории о том, как Дмитрий Дмитриевич покупал подарок, как сомневался, как долго не решался выбрать…

— Можно я переоденусь? — неожиданно услышала она сквозь утюг и мужественно произнесла:

— Конечно, что за вопрос!

— Только Вы отвернитесь, ладно? Я еще к Вам не совсем привык. — Дмитрий Дмитриевич смутился, как девушка, причем страшненькая. — Или нет… я лучше в туалете переоденусь.

— Господь с Вами! — замахала руками Эмма Ивановна. — Не нужно этого… в туалете. Я ведь могу и выйти. — И вышла в другую комнату.

За дверью переодевающегося долго слышалось пыхтенье. Потом Дмитрий Дмитриевич полупросунулся в комнату к Эмме Ивановне.

— Иголочки с ниточкой не найдется у Вас? — В дверном проеме убедительно заколыхались полосатые штаны.

Уменьшительно-ласкательное отношение к иголке с ниткой растрогало Эмму Ивановну.

— Что там случилось? Я не понимаю по штанам: мне их видно плохо.

— Да вот же! — Дмитрий Дмитриевич развернул штаны как знамя. — Пуговица оторвалась, а мне пока стыдно перед Вами в таком виде.

Он все время говорит «пока»… ах да, мы же с ним отныне вместе — вместе до самой смерти!

— Иголка с ниткой на кухне, только Вы вряд ли найдете. Я сейчас принесу.

— Но тогда Вы с закрытыми глазами идите, — потребовал Дмитрий Дмитриевич. — Мы же еще не в таких отношениях…

Эмма Ивановна без страха вошла в комнату и остановила взгляд на Дмитрии Дмитриевиче, стоявшем в трусах и прикрывавшем пижамными брюками мужские части тела.

— Я не умею ходить с закрытыми глазами. У меня от этого голова кружится… Да перестаньте Вы так нервничать — что я, по-Вашему, мужчину в трусах не видела?

— Не знаю, — призадумался мужчина-в-трусах, одновременно рдея, как венгерское яблоко.

— Давайте штаны, я сама пришью. Пуговица где?

— Потерялась… — Протягивая брюки, Дмитрий Дмитриевич стыдливо соединил пухлые колени.

И вдруг Эмма Ивановна начала хохотать. Не смеяться, заметьте, — хохотать, и не нервически, а от всей души. Неизвестно откуда пришел хохот этот — внезапный, как почтальон. Она в упор смотрела на гостя и просто-таки умирала от смеха. А тот совсем сначала скис, однако через минуту уже тоже улыбнулся… заулыбался, заулыбался и неожиданно, прежде всего для себя, залился тоненьким смехом, время от времени попискивая. Он все-таки удивительно был похож на щенка, ну вылитый щенок! Насмеявшись, они внимательно посмотрели друг на друга — и внезапно смутившаяся наконец Эмма Ивановна отправилась на кухню пришивать пуговицу к штанам. Дмитрий Дмитриевич кряхтел одиночестве, потом сказал:

— Я, извиняюсь, опять забыл, как Вас зовут…

«Склероз… Склеротик еще!» — с непонятной радостью подумалось ей.

— Прошу Вас запомнить: Эмма Ивановна Франк. Постарайтесь, пожалуйста, не спрашивать больше. Эмма Ивановна Франк, 1918 года рождения, немка, беспартийная, незамужняя. — Она сделала паузу и с удовольствием произнесла: — Певица.

— Спойте, пожалуйста, мне какую-нибудь песню, — быстро среагировал гость и умолк, судя по всему собираясь слушать.

— Какую же песню Вы хотели бы услышать, драгоценный Дмитрий Дмитриевич Дмитриев? — Она вернулась с его штанами.

— Можно вас попросить, — обиделся тот и от обиды стал надевать штаны прямо посреди комнаты, — не употреблять моей фамилии: у вас это как-то легкомысленно получается.

— Пардон, — извинилась по-французски Эмма Ивановна. — Так какую же песню?

— «Миллион алых роз», — размечтался Дмитрий Дмитриевич, окончательно облачась в чешскую свою пижаму: причем, стало ясно, что пижам до этого он не носил никогда, поскольку вел себя в ней, как если бы на нем был надет фрак.

— Это не мой жанр, — улыбнулась Эмма Ивановна. — Я исполняю старинные романсы.

— А-а, — разочаровался Дмитрий Дмитриевич, упихивая вещи в чемодан. — Ну… тогда можно не петь.

— Я и не собираюсь, — успокоила его Эмма Ивановна и отвернулась к окну.

— Ой, я, кажется, не то сказал…Вы пойте, конечно, я не против!

— Ни за что! — отрезала она и пошла разогревать суп, наказав гостя паузой — достаточной, чтобы воспитать целую гимназию.

Они и суп ели молча. Дмитрий Дмитриевич даже не поднимал глаз от тарелки, с отчаяньем наблюдая за собой, как быстро он ест. Однако после супа отчаянье почему-то пропало — более того, начал он поклевывать носом и даже всхрапывать. Продолжая педагогический террор, Эмма Ивановна без единого слова вымыла посуду, потом нечаянно поймала Дмитрия Дмитриевича за его занятием и улыбнулась. Они перешли в комнату. Гость зевал как заведенный.

— Я всю ночь не спал от волненья перед встречей. Вы извините меня за мой сон сейчас, это неделикатно я делаю.

— Вот Ваша кровать… то есть диван, можете укладываться.

— Только я постельного белья не привез. Я думал, Вы скажете нам надо вместе спать.

— Этого-то уж я Вам никогда не скажу! — возмутилась Эмма Ивановна, готовая было к примирению. — Не пугайтесь, пожалуйста.

— А чего мне пугаться? — расхорохорился сонный Дмитрий Дмитриевич. — Я на своем веку не с одной женщиной спал.

— Думаю, что на Ваш век и хватит, — закрыла тему Эмма Ивановна и поинтересовалась: — Вам руки не надо перед сном помыть?

— Да у меня чистые. — Гость проверил. — Мне вот в уборную хочется — это да. У Вас совмещенная?

— Отдельная, — отчеканила Эмма Ивановна.

— Это я люблю, в Воронеже тоже отдельная была. А то все время кажется, что пока ты там, так сказать, сидишь, кому-нибудь обязательно руки мыть надо.

И бодрым, как ни странно, шагом направился Дмитриев Дмитрий Дмитриевич в туалет — словно в бой, на штурм, в поход! Только что военных песен не пел… и из ружья не стрелял. В ванную пошел все-таки, но по-другому уже, миролюбивее. Там долго фыркал, плевался, вылез мокрый, полотенце попросил. Лег в приготовленную постель, сказал: — Бывайте, — и уснул с пол-оборота.

Эмма Ивановна посидела на кухне, выпила цитрамон: голова разболелась. От цитрамона голова не прошла. Давление подскочило, наверное. Плохо. Это она понервничала — и было, между прочим, от чего. Жизнь, в общем-то, рушилась… не шуточное дело! Значит, что же — обед надо на завтра варить? И не овощной, между прочим, супчик, вроде сегодняшнего, а какой-нибудь борщ там… наваристый. С костью во всю кастрюлю — этой, как ее… мозговой. И на второе — ой, второе теперь будет!.. — опять же мясо. Да, мясо-по-домашнему. По-домашнему… ужас. И компот. Ну уж компот — это дудки. Без компота обойдется… Она закрыла глаза, опустила голову на руки — и нечаянно задремала, даже уже снилось что-то: облако такое пушистое, белое. И вышел из облака этого Дмитриев Дмитрий Дмитриевич с винтовкой, стал стрелять и кричать: — Компот давай, пора! — Пришлось вздрогнуть и проснуться. Из комнаты в кухню и обратно, как маленькая тележка на многих колесиках, катался не то чтобы оглушительный, но густой и вместе рассыпчатый храп — именно того самого тембра, который лучше всего улавливает человеческое ухо. «Восхитительно», — вслух сказала Эмма Ивановна и пошла на храп с намерением прекратить его раз и навсегда, но в темноте наткнулась на что-то: прямо под ноги в освещенную переднюю снова вывалилась куча белья — все та же. Замачивая белье, поймала себя на том, что напевает: «Миллион, миллион, миллион алых роз из окна, из окна, из окна видишь ты…»

«Деградируем?», — спросила и взглянула в зеркало: оттуда смотрело моложавое лицо — и написано на лице этом было немыслимое, бурное счастье.

— Чему радуешься, дура? — обратилась она к лицу, стерла всю косметику и пошла спать — мимо тележки на множестве маленьких колесиков, которую все еще возили по квартире, на тележку эту стараясь не глядеть. Между тем с тележки съехало на пол одеяло. Дмитрий Дмитриевич лежал на диване как зародыш: поджав пухлые колени чуть ли не к подбородку — и светился во сне бледным светом чешской пижамы. Пришлось одеяло поднимать и укрывать спящего.

— Спасибо большое, — сказал зародыш и открыл глаза. — Ручку… разрешите поцеловать?

«Версаль!» — подумала Эмма Ивановна и, быстро наклонившись к дивану, неизвестно зачем поцеловала Дмитрия Дмитриевича в губы. И вышла из комнаты. И закрыла за собой дверь. В своей комнате плюхнулась в кресло и сказала: «Ну и глупо». Прислушалась: тележку перестали возить. Значит, начинается… сейчас начнется. Дмитрий Дмитриевич ищет уже ногами под кроватью тапочки — тапочки у него новенькие, немецкие… пантофельн. С минуты на минуту он появится перед нею во всей красе. Эмма Ивановна зажмурилась от ужаса и бросилась в ванную — только бы успеть проскочить мимо двери, за которой подозрительно долго уже не возят тележку!.. Успела — и дверь на задвижку: ррраз! Привет, Дмитрий Дмитриевич.

Сидя на краешке ванны, она чувствовала себя в безопасности. Не станет же он дверь ломать, в самом деле! Ему ведь жить тут еще, а со сломанной дверью не очень-то… Господи, что за мысли! Даже если я… как бы сказать… взволновала Дмитрия Дмитриевича, то он, скорее всего, просто встал с диванчика и теперь ждет ее в комнате. Это, между прочим, ужасно… Сколько же мне тут сидеть, на краешке ванны? А пока Дмитрий Дмитриевич не устанет ждать и не пойдет опять к себе на диванчик. Она поднялась, приложила ухо к двери: вроде тихо пока. Постояла… Взяла тюбик с дневным кремом, прочитала: нанести крем тонким слоем. Нанесла. Покончив с этим, тщательно напудрила лоб, нос, щеки, немножко шею. Чуть-чуть подкрасила губы, самую малость подвела глаза… Ну и как? Да в общем опять порядок!

И, громко щелкнув задвижкой, Эмма Ивановна Франк вышла в коридор с совершенно победительным видом… В комнате у нее никого не было. Зато по соседней комнате продолжали возить тележку — причем с удесятеренной скоростью.

«Вот как!» — вслух сказала Эмма Ивановна, покачала головой, подошла к окну и улыбнулась всем, кто шел в этот поздний час по ночным улицам. Спокойной вам ночи, дорогие мои… И осталось совсем немного: еще раз смыть косметику и лечь наконец спать, чтобы прекратить как-нибудь бесконечный день. Лечь спать и назло им, назло нам увидеть-таки до конца тот самый сон, который вот уже много лет кому она только не пересказывала, кому только не дарила! Пресловутый сон о хорошем человеке, о стране, где она не была никогда, — стране по имени Германия. И домик — весь в плюще, и двор — весь в гравии, и стол — весь в рукописях… А хороший человек — Он тогда еще молод, красив и черноус. Она в шутку называет Его «магистр», хотя какой Он магистр!.. Это когда-а-а еще будет! Пока же Он просто весельчак, просто балагур — и основы мироздания, потрясаемые Им, рушатся лишь в Его дознании. Она вышивает Ему кисет — вот, значит, как он выглядит, этот кисет: с узорами желтым по черному. А что, хорошо, между прочим, вышит кисет, со вкусом — и нечего смеяться. Но Он всегда смеется — что с Него взять? Пусть смеется, пусть считает ее девчонкой, но ведь приглашает все-таки на лекцию — и надо наконец послушать эту лекцию, надо наконец узнать, о чем она. Впрочем, кажется, Он прав, когда смеется над ней: лекция слишком трудна для нее… и потом ей плохо слышно, она выбрала неудачное место — долетают лишь отдельные слова. Она напрягается, чтобы уловить хоть какой-то смысл, но — увы… И тогда она начинает смотреть по сторонам.

Проснитесь, Эмма Ивановна Франк, проснитесь немедленно. Пусть Вам запомнится только это, не смотрите свой сон дальше: он ведь должен остаться тем самым сном, о котором в жизни Вашей вы рассказывали и рассказывали случайным людям на случайных бульварах — да и теперь временами рассказываете… теперь, когда Вам далеко уже за шестьдесят и такой способ знакомства кажется немножко неприличным в Вашем возрасте — да, немножко неприличным… Но ведь речь идет о невинном сне, утешаете себя Вы: у-каждого-психа-своя-программа, утешаете себя Вы. А потом… никто уже не принимает Вас всерьез и не предлагает Вам разделить с ним жизнь, и Вы снова и снова остаетесь одна в огромной Вашей квартире, Эмма Ивановна Франк. Правда, только что появился в жизни вашей Дмитриев Дмитрий Дмитриевич, но вглядитесь в него: разве это тот человек, который сейчас снится Вам? Будьте внимательны: молод, красив, черноус… выступает с лекцией, которую слушают, затаив дыхание. Слушают все, кроме Вас… куда Вы смотрите? Ах, вот что… Вы смотрите на одного из слушающих и, пожалуй, находите его интересным. Очень интересным. Потрясающе интересным. Неужели с ним, а не с Вашим «магистром» уйдете Вы с этой лекции, что Вы делаете, Эмма Ивановна Франк? Одумайтесь… Вам снится уже такое, чего никак не следует видеть во сне старушкам вроде Вас! Потому что именно с этого момента и начинается ваш крах, Эмма Ивановна Франк.

Уф-ф-ф!… Скажите спасибо Дмитриеву Дмитрию Дмитриевичу, крадущемуся по коридору. Он прерывает Ваш сон, грозящий превратиться в кошмар: короткими перебежками Дмитриев Дмитрий Дмитриевич пробирается… куда?

— Решили сбежать от меня, Дмитрий Дмитриевич? — Эмма Ивановна приподымается на постели. Старичок останавливается в двери — полувидный и полусонный.

— С добрым утром, — говорит он, — мне надо в одно место. Извиняюсь, что побеспокоил.

— А который час?

— Вы спите, рано еще… половина восьмого только.

— Да нет, пора вставать.

Эмма Ивановна опустила ноги и, не стесняясь Дмитрия Дмитриевича, набросила халат поверх ночной рубашки и прошествовала мимо гостя так, словно познакомились они не вчера, а лет двести назад.

— Вы вот ничего не боитесь, — с завистью сказал тот. — Можете перед малознакомым мужчиной совеем свободно себя вести. А я побаиваюсь еще: вдруг скажу что не так или сделаю… Воспитания, понимаете, не хватает.

— Не огорчайтесь, я воспитаю Вас, — пообещала Эмма Ивановна — опрометчиво, между прочим.

Дмитрий Дмитриевич руководил ею весь день, направо и налево давая полезные советы, чем вконец умотал ее уже к трем часам, когда она с облегчением вспомнила, что на пять вечера назначена репетиция, и не без злорадства объявила об этом Дмитрию Дмитриевичу.

— Значит, пообедаем, и… я уйду, а Вы останетесь дома.

— Как — дома? Один дома? Да Вы что, Эмма Ивановна! Я пока еще не могу один дома оставаться, я с Вами пойду.

Эмма Ивановна чуть не стукнула его черпаком по плеши, но сдержалась по причине хорошего воспитания.

Между прочим, Дмитрий Дмитриевич оказался маленьким вулканом: говорил он без остановки, совершенно освоившись и не боясь уже, видимо, сказать что-нибудь не так…

— А интересный я собеседник? — мажорно спросил он Эмму Ивановну за обедом, умудряясь жевать и беседовать одновременно.

— До крайности, — вздохнула Эмма Ивановна. — Как это только Вас не утомляет — пережевывать пищу и вместе с тем быть интересным собеседником?

— Я пока еще стесняюсь немножко, — с полным ртом признался Дмитрий Дмитриевич. — А вообще-то я могу в одно и то же время смотреть телевизор, кушать, читать газету и разговаривать. Я дома всегда так делаю. Меня дочь называет Гаюлий-Цезарь, это, знаете, был такой полководец. — И он начал подробно рассказывать про Юлия Цезаря.

— Господи, как много Вы… знаете! — не выдержала Эмма Ивановна. — И не устаете же Вы так много знать!..

— Не устаю, — охотно согласился Дмитрий Дмитриевич. — Я и вообще-то выносливый — правда, сердце иногда шалит, но я на него ноль внимания. А поговорить люблю. Мне знакомые говорят: с тобой, Дмитрий, как встретишься, так и не знаешь, ей-богу, куда деваться. Вы еще увидите, — туманно пообещал он.

— Да я уже и сейчас вижу, — начала было Эмма Ивановна, но Дмитрий Дмитриевич успел изменить тему и теперь рассказывал про какого-то своего приятеля, у которого кролики.

По дороге на репетицию рот у него уже просто не закрывался. Даже в троллейбусе, где судьба смилостивилась над Эммой Ивановной и откинула интересного-собеседника в другой конец, он через головы пассажиров ухитрился начать историю про одного друга, у которого диабет, пока кто-то из стоявших поблизости не полюбопытствовал: — Вы, папаша, это все кому рассказываете, а? Отдохнули бы!.. Эмма Ивановна не выдержала и тут же вышла — благо случилась остановка, не сделав Дмитрию Дмитриевичу даже никакого знака.

…Боже ты мой, до чего же хорошо одной идти по улице, до чего же тихо! Ее абсолютно не волновало, сумеет ли Дмитрий Дмитриевич найти кафе, где она выступала: кажется, он и название-то кафе прослушал, пока говорил. Она беспечно свернула в первый попавшийся проулок и оставшийся путь проделала пешком, блаженствуя на воле. Вот и кафе… А вот Сергей бежит.

— Сережа! — помахала она рукой.

— Привет, Эм! — Сергей прищурился. — Что-то у Вас на лице так грустно?

— Ах, Сереженька, я, кажется, вышла замуж — и очень неудачно.

Сергей присвистнул.

— Могли бы, между прочим, меня осчастливить… А почему неудачно?

— Он говорит все время. И все время стесняется.

— Застенчивый болтун, — определил Сергей. — Вам крышка, Эм. Срочно разводитесь.

— Не выйдет, Сереженька… — Батюшки, и слезы на глазах!

— Не горюйте, Эм, милая. В крайнем случае я убью его. Едва лишь они открыли дверь в репетиционный зал — вся Италия бросилась к ним в объятия музыкой, которой не слышала прежде Эмма Ивановна или, может быть, слышала, да забыла… и глухой голос Стаса — непевческий, уличный просто какой-то голос — принялся рассказывать что-то: утешая, обнадеживая, обещая… Сергей держал Эмму Ивановну под руку, не держал даже — придерживал.

— Что это было? — хотела спросить Эмма Ивановна, но не успела.

— В исполнении группы «Счастливый случай» прозвучала песня Марио и Паренте «Dduie paravise». Она посвящена всем нам хорошо известной Эмме Ивановне Франк. Сегодня у группы большой праздник: ровно два года прошло с того самого дня, когда Эмма Ивановна Франк стала нашей солисткой. Мы надеемся, что она не откажет нам в любезности и продлит контракт с нами пожизненно.

Аллочка, бас-гитара (ее называли «бес-гитара» или просто Бес) осторожно откинула клетчатую скатерть с уже накрытого стола.

— На семь персон, — сказала она, а элегантный Стас-в-бабочке (разрешите-подать-вам-руку) усадил Эмму Ивановну во главе стола, в кресло с высокой спинкой.

— Пьем во здравие Эм! — Это Володя-ударные-инструменты.

И — самое лучшее на свете шампанское: сладкое-сухое. И самые лучшие на свете фрукты-с-рынка. И самая лучшая на свете ресторанная еда-для-своих… Надо ли говорить, что Эмма Ивановна вот уже минут пять как обливалась слезами — вся, с головы до ног. А Павел нес пакет на вытянутых руках — большой, между прочим, пакет, перевязанный шестью лентами разных цветов. От каждого по ленте, и каждый ленту свою сам развязал. Женя заиграл на флейте восточную какую-то мелодию, а Бес голосом сладким и сухим, как шампанское, проговорила:

— Слон индийский. На счастье. Из слоновой кости или под слоновую кость. — Эмма Ивановна прижала слона к груди.

— Будете плакать — слона заберем, — пригрозил Сергей.

— Не забирайте слона! Пожалуйста! — зарыдала уже Эмма Ивановна, и ее обняла Бес — высокая сутулая Бес, дыша ей в макушку и говоря хорошие, разумеется, слова.

Ясно, что репетиции не было. Ясно, что был пир. И воспоминания о том, как однажды вечером к сцене подошла средних-лет-женщина, ужинавшая в компании маленькой испуганной старушки («Манечки! — засмеялась Эмма Ивановна. — Выпьем за Манечку!»), и сказала Стасу: «Ребята, что-то у вас всех со вкусом, надо другой репертуар»… и как они сначала обалдели-и-невзлюбили, зато потом!..

— Наше министерство культуры, — вздохнул Стас, приобняв Эмму Ивановну.

И на-большооом-веселе ребята отправились на сцену.

— Сделайте вид, что все трезвы! — крикнула вслед Эмма Ивановна и принялась убирать со стола — долго, с удовольствием.

— Эм, Вас объявили.

О, господи… Дмитрий Дмитриевич, наверное, в зале: дошел, небось, за два-то часа! А у нее голова кружится: как петь? Впрочем, если для Дмитрия Дмитриевича… И птичкой выпорхнула на сцену.

Дмитрия Дмитриевича не было. Дмитрий Дмитриевич, наверное, потерялся. Или обиделся и обиженный ходит по Москве. Какое все-таки свинство — бросить его одного посреди столицы-нашей-Родины… Но звучит уже «Снился мне сад…» — и надо потихоньку выходить на авансцену. Это, между прочим, Сергей придумал: сначала начать петь, а потом уже медленно двигаться к освещенному участку сцены.

Смешные они, эти ребята. Эм-у-меня-есть-предложение-как-вас-подать-сначала-вы-не-видны-а-слышен-только-голос-и-лишь-потом-вы-появляетесь-во-всей-красе!.. Эмма Ивановна сказала тогда: «Сереженька, будьте проще. Я слишком стара, чтобы выходить на сцену сразу. Конечно, надо подготовить публику по крайне мере голосом — иначе она же умрет со смеху, увидев на сцене такую развалину!..» Да уж, рискованное это было решение — петь в молодежном ансамбле… Как она вообще отважилась на такой шаг! Манечка впала в транс: вспомни-сколько-тебе-лет-тебе-шестьдесят-три-года-тебя-же-освищут! Между прочим, могли бы и освистать. Запросто. В кафе по вечерам одна молодежь приходит, а тут она — со своими романсами. Бабуля-на-покой-не-пора? И такое бывало… Слава богу, закончилось. Стас говорил, что слышал, как молодой человек в их кафе девушку приглашал: «Пойдем, там одна бабуля поет — классно!» Ну, бабуля так бабуля. Когда женщине за шестьдесят, неудивительно, что ее называют «бабуля»: бабуля она и есть. А вот «поет классно» — это надо заслужить. И трудно заслужить, кстати говоря. Единственный способ заслужить — петь классно. Так она и поет.

"Снился мне сад в подвенечном уборе.

В этом саду мы с тобою вдвоем.

Звезды на небе, звезды на мо-о-оре…"

И действительно классно поет Эмма Ивановна Франк. Эм-я-от-вашего-голоса-с-ума-схожу! — это Бес… Есть от чего сойти с ума: голос ей сама природа ставила, никто не вмешивался — никакие учителя. И никто не использовал — никакие театрально-зрелищные учреждения: для друзей только всю жизнь пела. Причем по первой же просьбе, безотказно. Хоть и ученики в классе просили — она, сколько себя помнит, немецкий преподавала, — хоть кто.

— Эмма Ивановна, спойте, пожалуйста! — Это, как правило, вместо проверки-домашнего-задания.

— Ну, что ж, — и какую-нибудь старонемецкую песню — чем не урок? Ужасно любили Эмму Ивановну Франк в спецшколе, да пришлось уйти на пенсию: ставки в спецшколе нарасхват…

Здесь, в кафе, ее тоже любят. И здесь не надо на пенсию идти. Между прочим, даже какая-то публика образовалась — «своя».

" Я помню вальса звук прелестный

— Весенней ночью в поздний ча-ас:

Его пел голос неизвестный,

И песня чудная лилась…"

Что-то случилось с Эммой Ивановной Франк на строчке «Да, то был вальс, старинный, то-омный…» — в зале даже есть перестали. Стас взглянул на Сергея — тот показал глазами куда-то в направлении входа. Там медленно и постепенно (плешь-лицо-шея-плечи-розы-руки…) образовывался в дверях запыхавшийся старичонка с внушительным букетом-алых-роз.

«Да, то был ди-и-ивный вальс!»

— Пропала наша Эм, — шепнула Павлу Бес.

А Эмма Ивановна смотрела только на старичонку: это ему она изо всех сил жаловалась на то, что теперь-зима, что ели-вроде-бы-те-же, покрытые-сумраком, что за-окном-шумят-метели, но… милый, милый Дмитрий Дмитриевич, звуки-вальса-не-звучат больше, это самое печальное, милый Дмитрий Дмитриевич… жизнь, видите ли, прошла, и один Вы можете ответить мне, «Где ж этот вальс, старинный, то-омный, Где ж этот ди-и-ивный вальс?»!

А переставшие есть уже не смотрели на сцену: они смотрели туда, куда посылала свои жалобы симпатичная-старушка-Эмма-Ивановна-Франк и где совершеннейшим бревном стоял маленький-старичок-вы-полненный-в-коричнево-синей-гамме — стоял навытяжку, держа перед собой букет, с места не сдвинувшись и даже не шелохнувшись ни разу. Дальше случилось совсем уж невероятное.

— Миллион-алых-роз, — объявил в микрофон несколько обалдевший Стас после того, как Эмма Ивановна Франк наклонилась к его уху, — для нашего гостя из Воронежа Дмитрия Дмитриевича Дмитриева. Музыка Раймонда Паулса на стихи Андрея Вознесенского.

— За месяц предупреждать надо, — заворчал Володя-ударные-инструменты.

«Жил-был художник один…» — начала Эмма Ивановна Франк и сделала из простецкой, в общем, песенки такую трагедию, которая и не снилась ее авторам… Низкий надтреснутый голос, поставленный самою природой, пел о чуде, руками одного человека содеянном и руками другого человека разрушенном, о счастье необладания, о любви без предмета, без цели, без смысла… обо всем. И падали на пол ложки и ложечки, вилки, ножи, чашки, тарелки, сердца — и сваливались в кучу, на которую никто не обращал больше внимания, потому что улетели посетители кафе далеко-далеко, откуда не видно уже этой-жизни, а видна та-жизнь, другая-жизнь, жизнь-вечная-и-прекрасная…

На обратном пути Дмитрий Дмитриевич молчал так, будто его убили. С этого памятного вечера он вообще стал говорить совсем мало — с трудом удавалось вытянуть из него даже односложный ответ. Зато он ежедневно ходил на концерты, а дома эдаким хвостом… хвостиком сопровождал Эмму Ивановну из комнаты в комнату: ей, честно сказать, было неловко.

Разрушил все это телефонный звонок из Воронежа. Дмитрий Дмитриевич опустил трубку и глаза:

— Мне домой надо, внук звонил. Соскучили без меня.

— Ну, если «соскучили»… — Эмма Ивановна в кровь стерла пальцы о терку. «Морковь-с-кровью, блюдо называется». — Тогда, конечно…

Два дня группа «Счастливый случай» скупала в московских магазинах все-что-попадалось-под-руку. В сопровождении ребят и Эммы Ивановны Дмитрий Дмитриевич благополучно отбыл на Казанский вокзал. Воспитанные ребята, погрузив в вагон багаж, откланялись. Дмитрий Дмитриевич стиснул плечо Эммы Ивановны совершенно уголовным образом.

— Хорошая Вы моя, — сказал. — Совсем не я Вам нужен?

— А кто? — машинально спросила Эмма Ивановна.

— Тот, который… ну, снился Вам… на самом деле. Я — что… — И в первый раз за все это недолгое время он очень аккуратно поцеловал Эмму Ивановну в щечку — три раза.

Поезд почти тронулся.

— Это Вам! — опомнилась Эмма Ивановна, выхватив из сумки большой сверток. — На счастье. Хотя… Вы, по-моему, уже счастливы.

— Вы простите, если что не так! — высунулся Дмитрий Дмитриевич из тамбура уходящего уже поезда. — Я ведь по-простому…

— Да что Вы, голубчик! Все было очень хорошо, все правильно было… — Это уже вдогонку. И пошла по перрону.

В купе Дмитрий Дмитриевич развернул сверток. Большой слон-из-кажется-слоновой-кости лежал на боку.

— Дорогая штука, — отнесся сосед.

— Дорогая… — сказал Дмитрий Дмитриевич и зажмурился.


Глава ВОСЬМАЯ Остановись, МГНОВЕНЬЕ! | Книга теней | Глава ДЕСЯТАЯ Дол зеленый, ЙО-ХО!