home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 7

ЖИЗНЕННЫЙ ВЫБОР КРЕТИНОВ


Все дела в губинском холдинге взял на себя Булыгин. Сделал он это под предлогом организации похорон и улаживания всяческих связанных с ними дел.

Он звонил сыну Губиных в Лондон, он объяснялся с погребальной конторой и решал текущие производственные дела. На лидирующую роль в осиротевшем после убийства Губина холдинге могли претендовать и Подомацкин с Сурновым, которые наряду с Булыгиным числились вице-президентами, но те двое отстранились и лишь наблюдали за бурной деятельностью коллеги, не пытаясь оспорить его первенство. Булыгину, в отличие от осторожного Сурнова и бонвивана Подомацкина, настроенного, в общем, наплевательски, не терпелось стать Губиным номер два. Получилось, что перед Булыгиным все расступились, а тот принял все как должное.

Жизнь с уходом Губина не остановилась, газеты выходили каждый день, «Политику» следовало вот-вот подписать в печать, в издательстве на подходе было очередное собрание, пробитое и запущенное еще Губиным, и требовалось объясняться с типографией, ругаться с железнодорожниками, ездить к таможенникам вызволять тираж и прочее. Сотрудники губинских контор продолжали действовать «на автопилоте», в общем-то даже не нуждаясь в руководящих указаниях Булыгина.

Все в губинской империи почувствовали, что грядут иные времена. Формально наследником Губина являлся его сын, однако мало кто верил, что он возьмется за отцовский бизнес. Сергей-младший был квалифицированный компьютерщик-фанат, даже немножко не от мира сего. Бизнес и деньги его интересовали мало.

В курилках, в буфетах, в кабинетах холдинга перемены, произошедшие в руководстве компании, обсуждались беспрерывно. Ветераны приходили к выводу, что скорее всего Губин-младший продаст все дело по дешевке — и скорее всего тому же Булыгину.

Торговаться и жаться он не будет, а постарается поскорее сбыть с рук ненужную собственность и вернуться в Лондон.

Атмосфера в конторах царила неопределенная, а настроение у сотрудников было упадническое. Предпочтения Булыгина ни для кого не были секретом — он не любил книгоиздание, ничего в нем не понимал, политический еженедельник мечтал прикрыть, предпочитал посредничество, торговые операции, спекуляции на бирже и рекламный бизнес. Всем было известно, что в последнее время они с Губиным конфликтовали из-за «Политики» и убыточного издательства.

Совсем придушить издательство он не осмелится — все-таки оно внесло свою долю в акционерный капитал (в виде того самого здания в центре Москвы, где и располагался холдинг), но ужать, урезать и перепрофилировать на выпуск каких-нибудь комиксов — это пожалуйста! Журналисты и редакторы, ожидая уведомления об увольнении, обзванивали знакомых в поисках новой работы. Отношения вице-президента Булыгина с творческим составом губинских изданий не сложились с самого начала, потому мало кто из журналистов горел желанием оставаться в холдинге.

Впрочем, с работой на рынке прессы было не ахти.

Булыгин переехал — пока неофициально — в кабинет Губина, но вел себя уже как хозяин. Его баба уже вплывала в приемную, как в собственную гостиную, и отдавала приказания секретарше, как своей горничной. Секретарша Мила еще продолжала сидеть в предбаннике президентского отсека, отвечать на телефонные звонки и встречать посетителей, но было ясно, что ее дни сочтены. Все смышленые сотрудники уже бегали с докладами к Михаилу Николаевичу, все несмышленые угрюмо и тупо сидели на своих рабочих местах и делали вид, что ничего не происходит.

Булыгин держался пока скромно. Он производил впечатление человека, наконец занявшего место, принадлежащее ему по заслугам и по праву. Был благодушен, вальяжен, даже улыбчив и не мог скрыть самодовольства. Казнить и миловать не спешил, но было известно, что уже проводит встречи с высшим и средним звеном руководителей холдинга, прощупывает сотрудников на предмет, кто готов, а кто не готов ему служить так же, как и Губину. С Козловым, к вящему удивлению наблюдателей, они быстро спелись.

Обо всем этом Мила рассказывала Карапетяну, который продолжал навещать ее в офисе бывшей губинской империи, а по вечерам встречаться в ночных московских клубах. Но теперь Карапетян и Занозин уже не могли понять, нужна или нет им эта информация. Со смертью Губина получалось, что убийство его жены как бы отодвигалось на второй план и переставало кого-либо интересовать. Они и сами охладели к этому делу и тянули его без энтузиазма — охотничий азарт, появившийся у них после удач с очками и «Лукойловкой», теперь испарился. Безрезультатность усилий их угнетала, поиски убийцы Киры Губиной теперь казались никому не нужными — сбыть бы с рук этот «глухарь», и все.

А что касается убийства самого Губина, то это дело представлялось практически безнадежным. И раскрыть его можно было, наверное, только случайно.

Пулю из черепа Губина извлекли — она оказалась от пистолета Макарова, сам ствол вроде бы чистый, в картотеке, не засветился. Но где он сейчас, этот ствол?

Занозин не согласен был с предположением Карапетяна, что киллера уже ликвидировали. Не такая важная птица Губин, чтобы после него еще последовательно казнить цепочку киллеров и посредников.

И то, что убийца не бросил пистолет на месте, в принципе давало шанс когда-нибудь на это оружие наткнуться. Но когда и при каких обстоятельствах, этого никто не мог знать. Найдут ли его в ручье играющие дети, изымут ли в ходе операции «Арсенал» у какого-нибудь бомжа, который скажет, что нашел ствол на помойке и собирался загнать на рынке за пятьсот рублей…

Удобнее всего было бы, как предлагал в своих циничных шутках Карапетян, действительно объявить Губина убийцей собственной жены — тем более кое-что на такую возможность указывает. И заявить начальству, что все они отныне переключаются на раскрытие убийства Губина. Но Занозин так сделать не мог.

Он сидел у себя в кабинете и, проклиная собственную добросовестность, прикидывал дальнейший план работы по делу Киры Губиной. Он перечитывал документы, вникал в показания, чиркал что-то на бумажке. Карапетян, который не любил возиться с бумажками, а предпочитал действовать вне зависимости от того, целесообразны его действия или излишни, наблюдал за шефом с беспокойством.

— Вот что, — наконец прервал тишину Занозин. — Надо продолжать.

Напарник отреагировал кисло. Он вздохнул и тоскливо посмотрел в окно — но этим и ограничился, ничего не сказав.

— Прежде всего, поедешь и покажешь фотографию покойного Губина нашему алкашу, да не вздумай везти фотографии с места убийства. Покажешь нормальное фото Губина. Во-вторых, как я и предполагал, мы кое-что упустили. Кира Губина перед тем, как убежать из дома Ивановых, не один раз, а два говорила по своему мобильнику. Тая Иванова сказала, что оба раза она говорила с мужем. Но Губин второй звонок отрицал. Почему мы не проверили сразу этот второй звонок? Лентяи потому что. Свяжись с фирмой, которая обслуживала мобильник Киры Губиной, и попроси у них распечатку за тот вечер. Нам надо узнать, с кем она общалась.

— Между прочим, Мила передала список посетителей, которые приходили к Губину в день убийства его жены, — помнишь, мы ее просили. Приобщи к делу, хотя я не понимаю, какая от этого польза. — Карапетян вынул из кармана брюк какой-то скомканный серый листок и принялся его разглаживать, дуть на него и чуть ли не слюной оттирать. Понял, пофигист, что неприлично такой документ не только к делу подшивать, а даже и начальнику в руки давать.

Занозин с сомнением наблюдал за его манипуляциями.

— Давай, давай, пригодится, — протянул он руку за листком. Карапетян напоследок вытянул несчастный листок о край стола и передал начальнику.

Затрещал их разбитый телефон. Трубку поспешил взять Карапетян — надо было как-то отвлечься от своего промаха с документом, который он носил в кармане штанов несколько дней и забыл отдать Занозину.

— Мне сказали, что вы интересуетесь очками, — проговорил женский голос на том конце провода.

«Ни „здравствуйте“, ни „как поживаете“, ни „меня зовут Гертруда“. Что за манеры!» — досадовал про себя Карапетян.

— У меня два вопроса. Кто это вам сказал? И кто это вы? — спросил он.

— Неважно, — продолжал нагнетать таинственность незнакомый голос. — Я могу вам кое-что сообщить на этот счет. Приходите сегодня в пять на Страстной бульвар, но не на центральную аллею, а на боковую — там есть такая круглая клумба, а вокруг скамейки. Я буду ждать вас на скамейке. В руке у меня будет газета «Негоциант».

— Нет-нет, — запротестовал Карапетян. — «Негоциант» в руке носит каждый второй.

— Хорошо, — владелица голоса оказалась покладистой особой, а может быть, дело было в том, что она чувствовала себя в роли шпионки еще не очень уверенно и не считала для себя возможным спорить с профессионалом. — Хорошо, я буду держать в руке раскрытый журнал «Мене Хелт».

— Другое дело, — одобрил Карапетян. — Девушка с мужским журналом в руке — эксклюзив.

— Значит, сегодня в пять, — повторил голос.

— Подождите, девушка, — заволновался Карапетян. — А пароль? Как же без пароля?

Но девушка уже дала отбой — в трубке пикали короткие гудки.

— Меня пригласили на свидание, — объяснил он вопрошающе взиравшему на него Занозину. — Прекрасная незнакомка. Обещала рассказать кое-что про очки.

— Ты неисправимый романтик, — охладил его пыл Занозин, досадуя, что не сам взял трубку. — Девушка, девушка… С чего ты взял, что она молода? Пари держу, грымза какая-нибудь старая с манией преследования. Наврет тебе с три короба…

— А вот судя по прелестному голосу, вовсе не грымза, — поддразнил его Карапетян.

— О-о-о, приятель, — протянул Вадим. — Голос еще ни о чем не говорит. Это еще Ильф с Петровым отмечали. И потом, тебе надо к алкашу ехать, показывать ему фото Губина.

— Успеется. Незнакомка важнее. Вдруг у нее действительно ценные сведения? А Губин теперь от нас никуда не убежит — извини за черный юмор. Не завидуй, начальник, — просек страдания Вадима Карапетян. — Иди ты лучше в казино. Тебе в игре повезет.

Ближе к пяти Карапетян, довольный, начал собираться. Внимательно осмотрел себя в зеркало, пристроил под куртку кобуру с пистолетом и долго поворачивался к зеркалу то одним, то другим боком, пытаясь уловить, с какой позиции спрятанное под мышкой оружие будет лучше видно.

Занозин покачал головой и вышел в коридор покурить. Собственно, курить можно было и в комнате, но Занозину надоело смотреть на этого охорашивающегося павиана Карапетяна — все девки на уме! Никакой серьезности.

Занозин стоял курил у широкого окна в коридоре, не торопясь, раздумчиво. Кивал проходящим мимо него и приветствовавшим его коллегам и таращился по сторонам. И тут… В конце коридора у лестницы Занозин заметил пару других курильщиков — он различил длинную фигуру Сбирского, разговаривающего с каким-то мужиком. Тот стоял к Занозину спиной, и эта спина как магнитом притягивала к себе его внимание. Знакомая спина… Неужели опять он — прямо здесь, в управлении? Сколько же можно? «Или у меня уже глюки на почве чрезмерного усердия и общей усталости организма от этих Губиных? — думал Вадим. — Что-то слишком часто в последнее время я вижу эту широкую, накачанную спину». Занозин углубился в коридор, направляясь к беседующей паре и стараясь сдержать в себе нетерпеливое желание как можно быстрее настичь обладателя знакомой спины, положить мужику руку на плечо и рывком повернуть к себе лицом. Такое поведение, пожалуй, озадачило бы коллегу Сбирского. Но когда он приблизился к Сбирскому, тот дымил уже в одиночестве. «Спина» исчезла.

— С кем это ты только что беседовал? — обменявшись с коллегой рукопожатием, поинтересовался Занозин.

— Ты его не знаешь? Это Юрка Мигура — бывший наш, из ментов, а сейчас частным розыском занимается. Заходит по старой дружбе — то ему информация нужна, то сам информацией поделится. В общем, взаимовыгодное сотрудничество. Иногда работку подкидывает — это «не для печати», разумеется, ни слова начальству. Между прочим, платит хорошо.

«Вот это номер! Вот тебе и маньяк! Преследователь Регины, оказывается, наш человек. Частный детектив… Как же это понимать? Придется Мигуре еще раз со мной пообщаться. Надеюсь, теперь он не станет морочить голову бывшему коллеге, — размышлял Занозин, возвращаясь в свой кабинет. — Сегодня уже поздно и некогда, а завтра непременно возьму у Сбирского его координаты».

Занозин подумал, что, кстати, теперь появился предлог снова позвонить Регине, а то даже и встретиться. Хотя ему не приходится жаловаться на судьбу — в последнее время она подкинула ему не один повод побеспокоить Регину Никитину. Он ведь так до сих пор и не выразил ей своих соболезнований по поводу смерти Губина. Ему, конечно, не доставит удовольствия удостовериться, что она скорбит о любовнике… Но тянуло ее увидеть.


Занозин решил, что этим делом займется сам. Он не сказал ничего Карапетяну, никому не сообщил, куда и зачем едет. Сначала он хотел все выяснить сам — а там… А там видно будет. Сегодня как раз пятница, а если верить анониму, они договорились встретиться через неделю. Конечно, нет никаких гарантий, что они встретятся через неделю час в час, да еще и на том же самом месте. Чем больше Вадим думал о сообщении телефонного кляузника, тем больше приходил к выводу, что все его таинственные намеки и догадки — чушь собачья. Это дико, это глупо. Это совершенно не соответствует образу Регины. Но тем не менее где-то в мозгу таился маленький вредный голосок, который тихонько попискивал Занозину: «А вот и пусть дико! Вот увидишь — она очень даже могла это сделать. Именно она „заказчицей“ и окажется по закону подлости — просто потому, что тебе очень этого не хочется. А ты купился на ее зеленые очкастые глаза. Купился. Тоже мне инженер человеческих душ хренов Думаешь, если у нее зеленые глаза и высшее образование, если Губин из-за нее голову потерял, она и на гадость не способна, на подлость? Вот такие, на которых в жизни не подумаешь, чаще всего подобные веши и вытворяют…»

Площадь трех вокзалов больше всего напоминала помесь огромной толкучки в день, когда там проводится слет челноков-ударников, с обыкновенной городской клоакой. Чем ближе подходил Вадим ко входу на Ярославский вокзал (а левее в ста метрах еще один — Ленинградский), тем чаще ему попадались несвежие личности с побитыми мордами. Один обессилевший бомж лежал полуразвалясь прямо в центре площадки перед воротами. В радиусе пяти метров вокруг него распространялся запах немытого тела и несвежей одежды. Тут нерешительно топтались нагруженные сумками приезжие, стояли очереди на пригородные автобусы, сновали знающие все ходы и выходы москвичи, направлявшиеся после трудовой недели на свои дачи. Мусору вокруг было только что не по колена. Как могла Регина назначать здесь свидание кому бы то ни было? Здесь если и можно с кем-то встретиться, то только случайно. Впрочем, он не очень верил, что действительно увидит сейчас здесь ее…

Вадим прошествовал мимо зала ожидания — там Регины не должно быть. Если он правильно понял, мужик с противным голосом, позвонивший ему в управление, видел их у пригородных касс. Пятница, шесть часов вечера. В зале пригородных касс царило сумасшествие. Здесь легко было затеряться, зато очень трудно было хоть кого-то разглядеть. Вадим прождал десять минут, еще пять… Регины не было, и Занозин уже собрался было с облегчением покинуть свой пост и двинулся к выходу, чтобы глотнуть на улице свежего воздуха, когда боковым зрением отловил в толпе знакомую фигурку. Регина пробиралась сквозь поток пассажиров, все время оглядываясь и выискивая кого-то глазами. Занозин тут же притормозил и вернулся на исходную позицию у стены, стараясь спрятаться за спинами. Все-таки она пришла.

Значит, правда. Он чувствовал непрошеную досаду.

Позиция его оказалась удачной, так как Регина, в конце концов обнаружившая того, кого искала, остановилась в углу зала точно напротив старающегося остаться незамеченным Занозина. Она подошла к какому-то молодому парню — высокому, крепкому, мордатому, одетому в черную куртку и черные брюки.

Между ними состоялся совсем короткий разговор — может быть, даже просто обмен приветствиями, парень явно куда-то торопился. Регина потянулась к сумочке и, вынув оттуда конверт, передала его мордатому, тот, не взглянув на содержимое, переправил его во внутренний карман своей куртки. Попрощались — и все. Парень выскочил за стеклянную дверь к платформам, но направился не к поездам, а направо — к стоянке. Регина осталась в зале, провожая его глазами.

Глупо, конечно, но наблюдавший за всей этой сценой Занозин чувствовал себя обманутым. Не за ним следили, он следил за Региной и ее знакомым втайне от них — это им впору оскорбляться и негодовать. Но Занозин чувствовал обманутым именно себя. Это была самая настоящая профессиональная удача — он вычислил место и время их встречи, пришел, увидел, застал вдвоем, как и расписывал аноним. И все равно Занозин чувствовал себя обманутым, как будто Регина Никитина врала ему, а он ей как последний дурак верил. А сама между тем встречается с мордатым мужиком, похожим на убийцу Киры Губиной.

Регина двинулась к стеклянной двери, выходящей на платформы пригородных электричек. Занозин понял, куда она шла — если завернуть налево, можно сразу попасть ко входу в метро, поэтому он рванулся вслед за ней, собираясь перехватить ее еще до того, . как она подойдет к вращающимся дверям «Комсомольской». Регина шла быстро, насколько позволяла толпа дачников, валивших к электричкам. Занозин видел подол ее длинного серого плаща и пышные рыжие пряди, бьющие по плечам. Почему-то — Занозин сам не знал, почему — он не стал окликать ее, а, приблизившись сзади, дотронулся до плеча. Регина обернулась.

— Вадим! — удивилась она. — Вот так встреча! Что вы здесь делаете?

Занозин промолчал, но отвел глаза. Поглядел поверх ее головы в сторону здания метро, перевел взгляд на шпили Казанского вокзала на другой стороне площади, потом посмотрел на ее лицо, но по-прежнему ничего не говорил.

— Или вы здесь не случайно? — догадалась Регина.

Занозин не ответил.

— Вот это да, — задумчиво и насмешливо проговорила Регина, — мужчины ходят за мной по пятам стройными рядами. Какой успех!

Они стояли на самой середине прохода. Пассажиры пригородных электричек, раздраженные бестолковостью Занозина и Регины, расположившихся на их пути, пихали их, обтекая с двух сторон. Некоторые к тычкам локтями добавляли выразительные словосочетания. Занозин взял Регину под руку и отвел в сторону, к стене вокзала под табло. Здесь их уже никто не пихал, потому что здесь все стояли и никто никуда не спешил.

— Я должен задать вам несколько вопросов, — сказал Занозин, наблюдая за Регининым лицом. Оно осталось спокойным, лишь в глазах мелькнула насмешка.

— Слушайте, Вадим, давайте пойдем выпьем чего-нибудь, я чувствую себя совершенно разбитой, предложила она и, как ему почудилось, слегка прислонилась к его плечу. От усталости, разумеется.

Им пришлось снова зайти в здание вокзала — там внутри было небольшое кафе с маленькими столиками, где можно было поговорить спокойно и без помех. Занозин взял два горячих чая, Регина тут же отхлебнула из своей чашки, глубоко вздохнула и сказала:

— Не будем тянуть время. Задавайте свои вопросы.

— С кем вы только что встречались? — задал Занозин главный вопрос.

— Вадим, — протянула Регина, внимательно рассматривая поверхность столика и чертя на нем какие-то невидимые линии, — лично вы мне очень симпатичны, и я всегда готова с вами поболтать. Но я не понимаю, почему я должна отвечать на этот вопрос. Это мое личное дело, и оно никого не касается.

— Не надо обращаться со мной как с вашим поклонником, — оборвал ее Занозин.

Регина медленно подняла голову и уставилась на Занозина с любопытством и даже отчасти с удивлением — какая внезапная смена тона! «Кажется, я позволил ей думать, что она может из меня веревки вить, как из своего Губина», — раздраженно подумал он.

Разозлился он не на нее — на себя.

— Мне кажется, вы не правильно поняли смысл нашей с вами встречи на этом вокзале, — продолжил он жестко. — Я по-прежнему расследую убийство Киры Губиной, и у меня есть некоторые основания предполагать, что я только что стал свидетелем разговора заказчика с киллером в момент передачи условленной суммы.

— Как же вы до такого додумались? — по-прежнему спокойно спросила Регина, глядя вниз и водя пальцем по столику. — А-а, полагаю, какой-то из моих таинственных «доброжелателей» подал вам эту мысль.

Регина замолчала и подняла глаза на Вадима, надеясь, должно быть, что сейчас Занозин подтвердит или опровергнет ее догадку. Но Занозин снова промолчал. Регина подождала еще немного, оттягивая объяснение, которое явно не доставляло ей никакого удовольствия. Потом неохотно заговорила, часто останавливаясь и запинаясь:

— Вадим, вы никогда не думали о том, что вот вы живете, вас окружают десятки людей, коллеги, начальники, ваши «клиенты», жертвы, потерпевшие…

С каждым вас связывают какие-то отношения — профессиональные или дружеские, в целом простые и ясные, доброжелательные или если с кем-то не доброжелательные — то нейтральные, пофигистские… Кто-то вам неприятен — и плевать, вы не хотите забивать себе этим голову, вы ничего против этого человека не имеете, просто хотите как можно меньше с ним общаться. А вы никогда не думали, что у вас много недоброжелателей? А ведь их много. Они распускают про вас слухи, все время про вас что-то вызнают, интересуются вашей личной жизнью… Скорее всего, вы перед ними ни в чем не виноваты, вы им ничего плохого не сделали, но все равно вы им не нравитесь. Не нравитесь — и все. Что-то в вас не нравится — то ли внешность, то ли ваши манеры, то ли ваша независимость или самоуверенность… Может быть, ваши недоброжелатели убеждены, что люди «вроде вас» все подлецы, карьеристы и выскочки.

Переубедить их, скорее всего, невозможно. Бог его знает почему. Непонятно. Это такая порода людей.

— Я приму это к сведению, — кивнул Занозин. — И все же? Хочу вас предупредить, что проверил ваши счета в Сбербанке — недавно вы сняли крупную сумму денег, сразу после убийства Киры Губиной.

Регина вздохнула, давая понять, что разговор ей в тягость. Занозин на вздохи реагировать не стал — хватит с него этого спектакля.

— Я скажу вам, с кем я встречалась, — сказала она, — только с одним условием…

Занозин хотел оборвать ее и заметить, что он не собирается принимать никаких условий — такая мысль просто смешна, он расследует убийства, а не в игрушки играет, неужели она всерьез думает, что он сейчас пустится с ней торговаться? Но потом Вадим решил, что стоит послушать дальше — никто ведь не обязывает его следовать этим условиям.

— ..так вот, условие. Не знаю, обязаны ли вы по уставу сообщать о случайно обнаруженных вами нарушениях закона родственным ведомствам. Вам непонятно? В общем, я хочу, чтобы то, что я вам сейчас сообщу, не стало достоянием налоговой инспекции.

Иначе я подставлю человека, который мне доброе дело сделал.

Занозин задумался — что бы все это значило? Регина — крупная неплательщица налогов? С чего бы это? С каких доходов? Или этот ее мордатый знакомый — подпольный миллионер, Корейко номер два?

Ерунда! Какие у них могут быть грехи перед налоговиками? Копеечные. Вадим посчитал, что в этой ситуации может обещать хранить молчание — ведь ясно, что не о миллионах долларов речь! Хотя наши налоговые органы копеечкой не брезгуют — это как раз олигархам все с рук сходит…

— Хорошо, — сказала Регина. — Этот парень — мой бывший одноклассник. Он живет в Подмосковье, у него там бизнес — несколько продовольственных магазинов. Полгода назад я упросила его дать мне в долг пять тысяч долларов — под проценты, естественно. Сделку мы, разумеется, официально не оформляли — все на доверии. Эти доходы мой однокашник, сами понимаете, никакой налоговой инспекции не показывает. Проценты платились исправно, а когда пришло время отдавать всю сумму, я сразу не смогла. Анекдот состоит в том, что я занимала деньги не для себя, а для двоюродного брата — ему срочно понадобились, а взять негде. Он буквально на коленях ползал передо мной, умолял деньги достать.

А пришло время — и представьте, кинул! А деньги-то я брала. В общем, получила урок, как деньги для других занимать, — надо сказать, дорогостоящий урок!

Смех, да и только! Должна сказать, это очень неприятно — признаваться вам, что я была редкостной идиоткой. Я очень низко пала в ваших глазах?

Регина улыбнулась. Вадим лишь головой покачал — потеряла только что несколько тысяч долларов и еще смеется! Он не думал, что она ему врет, — все, что она рассказала, очень легко проверить.

— Спасибо, что рассказали, — сказал Вадим. — Это так облегчает работу. И еще… У меня не было случая принести вам соболезнования по поводу Губина…

Регинино лицо оставалось непроницаемым, она слушала внешне спокойно, не двигаясь, но он заметил, что ее глаза повлажнели. Она низко наклонила голову, чтобы спрятать от Вадима лицо, схватилась за чашку как за спасательный круг, отпила и судорожно сглотнула.

— А у меня для вас есть новость — не знаю только, хорошая или плохая, — переменил тему Занозин, понявший, что о Губине — хватит. Впрочем, в теме, которую он собирался затронуть, приятного было мало.

— О, да вы сегодня так и сыплете сюрпризами, — не сразу отозвалась Регина. — Жду.

Занозин подумал, что Регина как-то неровно, лихорадочно настроена — то чуть не плачет, то смеется.

Вот сейчас сидит, молчит, смотрит мимо него в сторону, явно пытаясь совладать с собой, взять себя в руки и не раскваситься. Надо ли ей говорить свою новость? Или лучше в другой раз?

— Начну с хорошего. Тот парень, который вас преследовал… в общем, он не намеревался сделать вам ничего дурного. Можете расслабиться и больше ничего не опасаться. Это частный детектив. Его нанял ваш муж, чтобы выяснить, изменяете ли вы ему, и до быть доказательства измены в том случае, если да.

Вот это, по-моему, уже не очень хорошая новость…

Извините, Регина. Советую вам не принимать ее слишком близко к сердцу. Я, например, понимаю это так, что муж вас любит и боится потерять. Может быть, не стоило вам этого говорить?

— Стоило, — глухо ответила Регина, снова низко опустив голову. — Стоило. Спасибо вам.

И Занозин увидел, что ее опущенное лицо медленно заливает яркий румянец. И больше никаких хаханек. Но слез не было. Регина подняла подбородок, и ошарашенный Вадим увидел глаза, в которых горел огонек глубокого стыда… но главным образом — возмущения и гнева. «Вот это да!» — ахнул он про себя и невольно залюбовался — столько неподдельного чувства было написано на лице Регины. Что и говорить — сильные чувства в наше время редкость.

Карапетян пошел на таинственную встречу, настроившись довольно легкомысленно. Нежный девичий голос всегда оказывал на него игривое воздействие. Да и вообще, надо сказать, Карапетян, как человек восточный, женщин всерьез воспринимать не мог. Это было не по-европейски, и более того, такой взгляд не соответствовал духу времени. ("Феминизм шагает по планете, — время от времени вразумлял его Занозин, тяжко вздыхая при этом. — Надо нам наконец отрешиться от своих отсталых представлений.

Будем работать над собой".) Карапетян работал, и теперь ему иногда даже удавалось сохранять деловое выражение лица при виде представительниц слабого пола. Но и только. По большому счету поделать он с собой ничего не мог. И не хотел, если честно.

Страстной бульвар не был очень многолюдным, даже несмотря на то, что на другом его конце располагался памятник Высоцкому. В двухстах метрах на Тверской кипела сумасшедшая жизнь, а здесь за зданием Министерства печати было сумрачно, спокойно и почти безлюдно. При входе на аллею к нему обратился какой-то молодой чернявый парень, говоривший по-русски не очень ловко, с акцентом и оттого чувствовавший себя стесненно. От этой стесненности он выглядел вдвойне неотесанным провинциалом, вопрос его прозвучал грубовато:

— Эй, где здесь армянский магазин?

Вряд ли парень признал в нем соотечественника — при уличных облавах на «лиц кавказской национальности» Карапетяна никогда не останавливали коллеги-менты, настолько он обрусел. Обрусел не в том смысле, что превратился в блондина, был он брюнет, но утерял специфическое кавказское выражение лица. Если и оставался Карапетян типичным кавказским мачо, то только в глубине души. А кроме того, на лице его каким-то образом отражалось то обстоятельство, что и языка своей исторической родины московский армянин Карапетян никогда не знал.

Случайно встреченные соплеменники, обнаружив это, обычно смотрели на Карапетяна неодобрительно и даже с осуждением.

— Какой еще армянский магазин? — столь же «любезно», маскируясь под народ, отозвался он. — Магазин «Армения», что ли?

Направив приезжего из Армении и группку его родственников по верному пути, Карапетян осмотрелся. Тут же по левую руку начиналась та самая боковая дорожка, на середине которой его должна была ждать прекрасная незнакомка.

Ее он узнал сразу. На скамейках вокруг клумбы сидело всего несколько человек — две пенсионерки, молодая мама с ребенком. И его незнакомкой могла быть только молодая рослая девица, даже если бы она не сжимала судорожно в руках журнал «Мене Хелт».

«Баскетболистка», — прикинул Карапетян. Любой другой коротышка на его месте опечалился бы и сник, но не он. Карапетян, напротив, почувствовал прилив жизненных сил и интереса к окружающей действительности.

Подойдя ближе и заглянув в разворот журнала, Карапетян поинтересовался:

— Познавательное чтение?

Девица подняла лицо и посмотрела на него напряженными сомневающимися глазами. Тут Карапетян увидел, что журнал раскрыт на статье, разбирающей основные причины мужской импотенции. Он кашлянул, на правах старшего забрал у девицы журнал, закрыл его и непринужденно скатал в трубочку. Та пока не вымолвила ни слова, и Карапетян присел рядом на скамейку, решив, что надо брать инициативу в свои руки.

— Как я понял, вы тот самый аноним, который знает все об очках, — начал Карапетян, сразу обозначив, что он — тот, кого она ждет. Девица чуть-чуть расслабилась.

— Мила сказала, что вы интересуетесь очками, — проговорила она хрипловато. — Я кое-что слышала об очках.

— Доверьтесь мне, — с готовностью отозвался Карапетян Девица хмыкнула — не так уж она робела, как могло показаться по первому впечатлению. Просто немного напрягалась, выдерживая роль начинающей шпионки, пришедшей на свою первую явку. Тон Карапетяна показался ей смешным.

— Ладно. Хотя вообще-то выглядите вы не очень солидно. (Карапетян насупился — подумаешь, вымахала как каланча и смотрит теперь на всех свысока.) Меня зовут Майя Латунина. Я слышала один разговор, и он не казался мне подозрительным, пока Мила — мы с ней подружки — не проболталась мне про вас. В общем, три дня назад я зашла в приемную Булыгина. Дело в том, что мне по рабочему телефону постоянно звонят и спрашивают об условиях размещения рекламы в еженедельнике «Политика» — я, кстати, там работаю корреспондентом. Реклама — это дело булыгинских ребят. Мне надоело всех к ним направлять, я просто уже на стенку лезу от этих звонков. А тут позвонили из «Гефеста» — фирма солидная, я им хамить не решилась, а побежала к булыгинским, чтобы они подошли к телефону. У них никого.

Тогда уже на взводе я помчалась к Булыгину. У нас в принципе порядки демократические и ворваться к начальнику в кабинет и натопать на него ногами не возбраняется. Впрочем, Булыгин этого не любит и, видимо, скоро даст всем укорот. Неважно. Стервы Виты в приемной почему-то не оказалось. Я подошла к двери и открыла. Двери при входе к Булыгину — двойные. И когда я открыла первую дверь, услышала голоса в кабинете. Я застыла. Не думайте, вовсе не для того, чтобы подслушать. Я просто хотела определить, кто там. Если кто-нибудь из наших, то можно было бы зайти и все сказать. А если гости, то я бы постеснялась. Ну, вот и слышу, что, мол, "не психуй ты из-за этих очков, кому какое дело, что ты их разбил где-то, да и осколки, ты говоришь, подобрал, расслабься.

Не трясись, ничего они не найдут и не выяснят, а суетиться начнешь, наоборот, им мысль подашь". А ему отвечают, мол, «глупо получилось, мне теперь эти очки покоя не дают, все время мерещится, что они знают про эти клятые стекла, что делать, черт меня дернул в салон пойти». А тот снова — мол, не суетись, замри, только хуже сделаешь… Я толком ничего не поняла, что за очки и о чем речь. Я не успела отойти от двери, как она раскрылась и на меня Булыгин смотрит — прямо взглядом буравит, злобно так.

И грубо спрашивает — чего ты тут крадешься, что надо? Я лопочу про рекламу и клиентов, а он, по-моему, даже не слушал толком. Смотрит на меня пристально и будто соображает про себя… Сказал он мне что-то вроде: пошли ты подальше этот «Гефест» Знаете, смешно, но он, кажется, не поверил, что я только из-за «Гефеста» к нему ткнулась… Позже я пораскинула мозгами — очень впечатлила меня его реакция, — и знаете, мне показалось, что его грубость — она была из-за страха. Он испугался.

— Вы заметили, кто был у него в кабинете? — спросил Карапетян.

— Да, его брат. Но самое смешное, я не могу сказать вам, кто из них какие слова говорил. У них безумно похожи голоса.

Что же, вопреки ожиданиям информация была небезынтересной, если, конечно, этой юной особе ни чего не привиделось и не послышалось, думал Карапетян. Забавный поворот событий.

— Послушайте, я сейчас задам вам странный вопрос. Почему вы решили мне это рассказать? — поинтересовался он у «баскетболистки».

Вопрос поставил Майю в тупик. Забавно, что она действительно не задумывалась над этим. А ведь очень многие люди, случись им подслушать подобный разговор, держали бы язык за зубами, не желая ввязываться в сомнительную историю, одним из действующих лиц которой является их начальник.

— Разве я не должна?.. — промямлила Майка, но на полуфразе запнулась. Только сейчас ей пришло в голову, что если она подслушала нечто действительно важное, то дело это небезопасное. Зачем она ввязалась? Однако интересно, что задает ей этот вопрос мент, которому от ее откровенности только польза.

Майка как-то сразу сникла и решила, что зря она это затеяла. «Вот гад! — подумала она, искоса глянув на Карапетяна. — Ему же помогают, а он…»

Майка вздохнула — худшие ожидания подтверждались. Никому никакого толку от ее откровений. Она пришла на явку после стычки с Пашей Денисовым и потому безотчетно ждала от встречи с неизвестным ментом очередной неприятности. Майка была суеверна и считала, что если день не задался, то и дальше все пойдет наперекосяк, и спастись можно только одним образом — переждать этот несчастливый день.

Как только она позвонила в милицию ухажеру Милы со своим сообщением, ее вызвал к себе зам главного редактора. Встретив ее у входа в кабинет и провожая до кресла, зам главного, кося в сторону глазами и глупо улыбаясь, говорил ей что-то странное — мол, это слово «лифчик» пишется через "ф", а фамилия известного экономиста, бывшего министра финансов, напротив, через "в". Майка понять не могла, чего это зама главного потянуло рассуждать о нижнем белье, никогда вроде за ним такого не водилось, нормальный мужик, не озабоченный, а тут… Из дальнейшего она поняла, что причиной его странного поведения является то, что коллега Денисов отредактировал ее заметку с пресс-конференции Лившица.

Недрогнувшей рукой Паша раз десять в упоминавшейся в тексте фамилии экономиста переправил "в" на "ф". Нет чтобы с Майкой посоветоваться, она в той же комнате сидит! Как же, будет он всякую дуру бабу слушать, он наизусть знает, как пишутся все на свете Лифшицы! В результате милейший Александр Яковлевич Лившиц превратился в некоего противного Лифшица, а зам главного, не иначе, решил, думала Майка, что она — стажерка отдела политики — полная профнепригодная идиотка. Объяснение с всезнайкой Пашей ни к чему хорошему не привело — тот, высокомерно поглядывая на нее из-за толстых очков и едва цедя слова, стоял на своем. Майка, отчаявшаяся достучаться до его здравого смысла, даже попыталась взглянуть на инцидент с точки зрения тлеющего арабо-израильского конфликта — может быть, арабист Денисов таким образом выражает свою солидарность с борьбой палестинского народа?

— Вы были влюблены в Губина? — донесся до задумавшейся Майки вопрос связника.

— О-о-о… — протянула Майка. — Там была патологическая, противоестественная влюбленность в жену. Вернее, даже в двух женщин. Нет… Знаете, наверное, дело в том, что я не могла держать такую жгучую тайну в себе. Репортеры — не те люди, которые способны быть носителями секретов. Очень хотелось проболтаться. Вот я и решила рассказать о разговоре Булыгиных вам — ментам ведь это больше других должно быть интересно. Так и подмывало кому-нибудь рассказать и увидеть чьи-нибудь квадратные глаза.

— Увидели? — усмехнулся Карапетян.

— Не то чтобы, — разъярилась Майка. — Все удовольствие мне поломали. Еще этот дурацкий «Мене Хелт» еле-еле купила — всю Москву обегала, пока искала. Раритет, блин, и знать не знала. У вас случайно нет более отзывчивых сотрудников?

— Не сердитесь, Майя, это профессиональная невозмутимость, — важно наврал Карапетян. — И другие сотрудники вам ни к чему — они все такие же.

Его неудержимо тянуло распушить перед этой «баскетболисткой» перья. Разговаривать с людьми, выпытывая у них информацию, — занятие тягомотное, неблагодарное и очень быстро наскучивающее. Чтобы работа окончательно не опротивела, Карапетян придумывал маленькие хитрости. Вот, например, сейчас, отправившись на встречу с Майкой, он мог заранее плеваться, настроившись на очередную бестолковую тетку, которая начнет пудрить ему мозги конторскими сплетнями о собственных подружках и мелким злословием. Но он предпочитал настроиться игриво и нафантазировать об обладательнице прелестного голоса черт знает чего. Вреда никому никакого, а Карапетяну интереснее. Поход себя оправдал, убедился он, для верности еще раз скосив глаза на стажерку.

И в завершение можно было устроить себе и ей маленькое представление. Тем более что Майкина комплекция, по мнению Карапетяна, была действительно восхитительной и девушка стоила спектакля.

Карапетян ненароком откинулся на спинку скамейки, упершись о нее обеими локтями так, что куртка на груди разошлась и показалась рукоятка «Макарова» под мышкой. Майка пистолет мгновенно засекла и в течение нескольких секунд не могла отвести расширенных глаз от кобуры. Карапетян посидел так некоторое время, делая вид, что ничего не замечает.

— Мы вам, безусловно, благодарны за ценные сведения, — заявил он. — Вы нам очень помогли. Не исключено, что понадобится еще одна встреча для уточнения некоторых обстоятельств. Вот мой домашний телефон — звоните в любое время дня и ночи.

Карапетян протянул ей бумажку с записанным телефоном. Майка взяла ее машинально, как зомбированная, переводя взгляд с «Макарова» на лицо Карапетяна, а потом обратно. Собственно, можно было бы уже и попрощаться, но Карапетян первым уходить не хотел — он был не прочь взглянуть на походку Майки.

— Расходимся по одному, вы идете первая, — дал он команду. — Идите не оглядываясь.

Латунина наконец очнулась, оторвалась от «Макарова» и, хмыкнув — просекла карапетяновские маневры, — встала и с высоко поднятой головой стала удаляться, с ленивой и неловкой грацией переставляя длинные ноги в джинсах «стреч» и тяжеловесных туристских ботинках. «Да-а-а», — ахнул Карапетян. Он смотрел ей вслед, пока Майка не скрылась из виду, а потом поднялся сам, унося в руке «Мене Хелт» — память о встрече с долговязой репортеркой. «Почитаю на досуге, надо наконец понять, что интересует красивых девушек», — подумал он.


Карапетяна с самого утра вновь вызвали на совещание. Операция «Атака» по поиску угнанных машин начиналась в ближайшие дни, и участники действа должны были получить очередную порцию инструкций. Он разбудил Занозина телефонным звонком в половине седьмого утра и рассказал о встрече с таинственной незнакомкой. Занозин слушал его с закрытыми глазами, время от времени проваливаясь в сон. Минут десять с начала своего доклада Карапетян посвятил описанию девушки, и эти минуты Занозин с чистой совестью отдал Морфею.

Вадим Занозин развелся два года назад — они с женой оказались антиподами. В частности, он был сова, она — жаворонок. Жена вставала не позже семи и видеть не могла, как муж спит до восьми, до девяти, до десяти — была убеждена, что это разврат, — а потом просто скучала одна. Она начинала ходить вокруг спящею Вадима, потом тормошить его каждые полчаса, чем совершенно выводила мужика из себя.

Зато теперь Занозин спал по утрам до упора, насколько позволяла служба, а уж в выходные просто отводил душу.

Когда наконец Саша заговорил о деле, Вадим проснулся и врубился в беседу, надеясь, что самое главное от него не ускользнуло. В голове застряли восторги Карапетяна по поводу джинсов «стреч». Бред какой-то.

— ..короче, она слышала разговор Булыгина с его братом в кабинете об очках. Смысл такой, что один из них — анекдот в том, что различить голоса она не сумела, говорит, очень похожи, — один из них разбил очки и переживал по этому поводу. Другой его успокаивал и говорил, что никто ни до чего не докопается.

Обнаружив ее за дверью, Булыгин, по отзыву Латуниной, испугался и был с ней груб… Да, кстати, я вчера и к алкашу успел. Губина он не признал.

— Булыгин? Вернее, один из Булыгиных? — Занозин встрепенулся и сел в постели. — Это что-то новенькое.

— Пока не совсем ясно, зачем Булыгину понадобилась бы смерть Киры Губиной. Но, кажется, у нас появляется новый подозреваемый. Ладно, шеф, я бегу. Созвонимся вечером, если жив буду после этой «Атаки», или завтра в управлении увидимся.

Занозин положил трубку и задумался. Впервые за последние дни в деле Губиной появилась свежая и не безнадежная идея. На день смерти Губиной Булыгин числился исчезнувшим, все полагали, что он мертв.

Очень хорошая позиция для неожиданного удара…

Очки — это, конечно, не улика, а ерунда. Даже если он действительно разбил очки, доказать, что он сделал это в лифте, пока душил Киру Губину, будет невозможно. Но копать в этом направлении имеет прямой смысл — версия по крайней мере имеет внутренние резервы, есть куда шагать. Можно предъявить Булыгина алкашу Коле на опознание. Можно провести обыски у обоих Булыгиных — для этого придется найти хотя бы еще одну серьезную зацепку, рассказа Майки для этого явно недостаточно.

Пока Занозин собирался на работу, брился и заваривал себе кофе, он раздумывал над тем, что сказал Карапетян, как бы пробуя версию о главном подозреваемом Булыгине на зуб. Он попытался суммировать все, что связывало Булыгина с убийством Киры Губиной. Очки (рассказ Латуниной). Угрозы Губину еще до убийства (рассказ Регины). Описание собутыльника Щетинина («молодой мордатый мужик, может быть, в очках») к обоим Булыгиным подходило. Не исключалась и «Лукойловка» — младший Булыгин мог получить бутылку в подарок от того же Губина, а то и прямо от нефтяной компании — вряд ли они так уж строго регистрируют, кому презентовали подарочную водку. Положим, возможность у него была. Но мотив? Зачем ему убивать Киру Губину? Вопрос открыт.

Попивая кофе на кухне, Занозин врубил маленький телевизор, чтобы послушать новости.

Да, еще имя старшего Булыгина, вспомнил Вадим, фигурировало в списке посетителей, который Мила передала Карапетяну. Анатолий Булыгин заходил к Губину в день убийства его жены — очевидно, по поводу исчезновения брата. Он мог столкнуться там с Кирой Губиной. Ну и что? «Ничего, — передразнил самого себя Занозин. — Ты пока ищешь все точки соприкосновения жертвы и возможных убийц. Вероятную встречу Киры Губиной и старшего Булыгина в приемной холдинга мы пока просто держим в уме, так как не знаем, имела она какое-нибудь значение или нет».

Тем не менее возможный мотив пока не вырисовывался, но это Занозина не очень беспокоило — к нему впервые за последние дни возвращался азарт. В крайнем случае, обойдемся и без мотива. Мотив — это не наши проблемы, это проблемы убийцы. Будут железные улики — нам больше ничего и не надо. Мало, что ли, на свете совершается немотивированных убийств? Тут было над чем поломать голову, и это радовало. Кира и Булыгин(ы) — что их может связывать? Что связывает Булыгиных — ясно. Братья, скорее всего, выступают как одна команда. Старшего брата в холдинге знали плохо — практически не знали о нем ничего до исчезновения Булыгина. Значит, вряд ли Кира была с ним знакома и имела какие-то дела. А вот Михаил Булыгин, заместитель Губина в холдинге… Они знакомы давно, лет пятнадцать. Что-то было у них в прошлом? Любовная связь? Какая то общая неприглядная тайна? Занозин вспомнил свой разговор с Булыгиным. Он был единственный, кто отзывался о Кире с отчетливой неприязнью. И все же — нет, не вытанцовывается. По всем признакам проблемы у Булыгина были не с Кирой, а с ее мужем.

Занозин покачал головой — опять слишком мало информации, чтобы делать какие-то обоснованные выводы. Карапетяна забрали, придется сегодня работать одному — впрочем, не страшно, главное, появилась перспектива, а значит, четкая цель и понимание, чего он ищет. В душе Занозина росло нетерпение, оно всегда было у него признаком того, что расследование движется по правильному пути. Он в такие минуты урезонивал себя, сдерживал, чтобы не торопиться и не запороть дело, не спугнуть удачу. «Поменьше рвения!» — повторял он в такие минуты когда-то слышанную и очень ему понравившуюся фразу. Принадлежала она вроде бы какому-то великому человеку, чуть ли не Талейрану.

«Значит, первым делом — салоны оптики. Затем — телефонная компания», — наметил он план действий.

Какое-то время Вадим размышлял, с какого салона начать — где повезет больше? При этом он ориентировался исключительно на интуицию, повторяя про себя — «Парус» или «Белый свет»? Повторял, пытаясь понять, на каком названии заговорит его внутренний голос и заговорит ли вообще. В конце концов он решил, что «Парус» звучит более обнадеживающе.

Карапетян, в свое время изучавший списки клиентов салонов, заказывавших те самые суперлинзы из Германии, не нашел там знакомых фамилий. Не было там и Булыгина. Но теперь Занозин собирался изучить списки повнимательнее, а кроме того, воспользоваться собственной догадкой. Он недавно подсказал Карапетяну, что губинские очки могла заказать для шефа секретарша Мила. А Булыгин во многом подражал Губину — посмотрим-ка мы списки на предмет обнаружения в них прелестного имени Виты Замошкиной, секретарши Булыгина.

В салоне он спросил у заведующей журнал продаж за несколько месяцев и первым делом посмотрел списки двухмесячной давности. Не прошло и десяти минут, как Занозин обнаружил, что действительно около двух месяцев назад секретарша Булыгина заказала в салоне «Парус» очки с теми самыми линзами минус две диоптрии. Он даже и не особенно удивился, настолько ждал этого. Теперь надо было понять, что с этим открытием делать. Сунуться к секретарше Булыгина за разъяснениями? Занозин почему-то был уверен, что Вита от всего откажется, — он вспомнил стервозного вида крашеную блондинку в предбаннике у Булыгина. Ему даже и соваться к ней с этим не хотелось. Скажет, что заказала для себя самой — а что, в России запрещено заказывать себе мужские очки («Ну, люблю я мужские оправы!»)? А покажите очки! Ах-ах, к сожалению, я их случайно разбила вдрызг, осколки и оправу выбросила месяц назад!

Куда выбросила? А на помойку рядом с домом. Желаете исследовать?

Ладно, смотрим дальше. После даты убийства Киры Губиной есть в списках фамилия Виты? Если Булыгин расколотил очки в лифте, он должен был заказать себе новую пару. Во-первых, потому что без очков он обходиться не может, а во-вторых, потому что их отсутствие все бы заметили, и это было бы подозрительно. Казалось бы, кто там будет присматриваться, в каких ты очках. А дело в том, что очки очень меняют лицо. Стоит человеку надеть очки, которые окружающие на нем еще не видели и к которым не привыкли, ну там оправу другого цвета или формы, линзы другого оттенка, это сразу бросается в глаза, вызывает вопросы. Все начинают приглядываться, спрашивать: «Ты как будто изменился? Похудел, что ли? Загорел?», «Иначе как-то выглядишь…». А есть такие внимательные дамы, которые человека просто «фотографируют» — как одет, во что обут, какую прическу носит — и всегда готовы сличить его внешний облик с предыдущей «фотографией». «Видели Булыгина? Его новые очки? Видно, Элеонора ему плешь все-таки проела. Украсила мужика по своему усмотрению. Вы знаете, что она его все время пилит — несолидно одеваешься, не с теми знаешься… Обратили внимание на его последний галстук? Да это просто „Гибель Помпеи“ ручной работы! Как будто Элеонора его сама расписывала в своем Кобрине гуашью местного производства, хи-хи-хи!»

Нет фамилии Виты. Нет и Булыгина… 0-па! Зато есть некий Бутырин: заказал очки на следующий день после убийства Губиной — и тоже минус два, Вадим усмехнулся — все ясно. Казалось бы, зачем подчищать рецепт, зачем эти эксперименты с «Бутыриным»? Безопаснее для Булыгина было бы выписать рецепт на чужую фамилию у знакомого окулиста. Но Булыгин в то время скрывался, «лежал в морге», и шастать по Москве и просить рецепты у знакомых или незнакомых врачей ему было не с руки. Легче заказать очки по старому рецепту, лишь слегка исправив фамилию, — отсюда и таинственный «Бутырин».

Кстати, и инициалы у него, как у нашего клиента, — М.Н. Можно, конечно, исследовать очки, которые сегодня носит Булыгин, и доказать, что они с теми самыми суперпуперлинзами. Но он на второй раз — не идиот же! — мог заказать и «обычные» стекла, чтобы не светиться. Это ничего не даст. Вокруг этих очков можно такого вранья наплести — ого-го! Журнал клиентов — это ведь не документ. Булыгин может сказать, что заказывал очки сто лет назад и не знает, почему его не занесли в журнал — поди докажи, что такого быть не могло. Или вдруг Вита вспомнит, что на самом деле заказывала очки для шефа, а не для себя, и тот до сих пор в тех самых и ходит… Даже тратить время на дальнейшие изыскания не стоит.

История с очками и неким «Бутыриным» только укрепляет подозрения, не более. Это не улика. Для очистки совести тем не менее Занозин подозвал менеджера. К Занозину подошел важный молодой мужчина в безукоризненном костюме. Он был бы более симпатичным, если бы не старался так «надувать щеки» и не пыжился косить под Европу.

— Скажите, пожалуйста, а может ваш продавец оформить заказ помимо журнала? Вы не волнуйтесь, я не из налоговой инспекции…

На этот намек менеджер не отреагировал, даже бровью не повел. «Обучение по европейскому стандарту, — подумал Занозин. — Или напротив — наша российская смекалка и выдержка?»

— В принципе такое должно быть исключено. Однако продавец тоже человек — может устать, что-то упустить, забыть…

Менеджер говорил нарочито ровно, не торопясь, чтобы собеседник ценил каждое оброненное слово.

Занозин такой темп беседы не выносил и перебил «европейца» московского разлива уже на середине фразы — ему и так все было ясно.

— Хорошо. Вот тут у вас записан некий Бутырин.

Делал заказ на очки три недели назад. Продавец мог бы вспомнить этого клиента?

— Дайте посмотрю. Не хотелось бы вас…

— ..обнадеживать, — подхватил нетерпеливо Занозин. — Каждый день они оформляют заказы для десятков клиентов, они не могут помнить каждого в лицо. Но, может быть, этот клиент чем-то выделялся?

— Мы можем… — начал отвечать менеджер, но Занозин уже знал конец еще не произнесенной фразы.

— ..спросить у продавца? — догадался он. — Он здесь?

От вопроса Занозина менеджер еще больше надулся, но промолчал, только недовольно подозвал рукой какую-то девушку из-за прилавка.

— Надя, — обратился он к ней важно. — Помоги этому… (менеджер заколебался, выбирая, как лучше сказать — «господину» или «товарищу») посетителю, — выбрал он наконец формулу вежливости.

Занозин восхитился («Надо же, этот европейский недопесок умеет находить нестандартные решения!»), после чего к менеджеру потеплел. Но было уже поздно, так как его оставили на попечение Нади, что, впрочем, было даже приятнее. Надя оказалась не в пример толковее своего шефа и как дважды два, не затратив на это и трех минут, доказала Занозину, что вспомнить клиента по фамилии Бутырин она ни за что не сможет, хотя, судя по журналу, смена была ее и заказ оформляла именно она.

Но это уже не имело большого значения — Занозин почуял запах удачи и поймал кураж. А общение с Надей было лишь изящным завершением его похода в салон, этаким приятным оптимистическим аккордом.

Направляясь в офис телефонной компании, обслуживавшей мобильник Киры Губиной, он знал, что какой-то улов у него будет — какой именно, не знал, но был уверен, что будет. «Вот оно!» — Занозин торопливо скомкал распечатку, которую ему дали в компании, засунул ее в карман и поспешил в управление, надеясь, что Карапетян уже вернулся со своего совещания, — очень хотелось с кем-то поделиться и посмаковать ситуацию.

Карапетян, замученный инструкциями гаишников, был на месте — пил чай с баранками.

— Ну, что? — с ходу обрушился на него Занозин. — Будем чай пить или убийцу ловить?

Карапетян, ожидавший, что шеф поинтересуется «Атакой», поспешно сглотнул баранку, всем своим видом выражая готовность тут же найти убийцу.

— Смотри! — Без долгих предисловий и подготовки Занозин разложил на столе распечатку из телефонной компании. — Вот номер мобильного телефона Киры Губиной, смотри за то число, когда она была убита, 23.30 — разговор с мужем: видишь, напротив значится губинский номер телефона — сверь-ка с тем, что у меня в книжке записан, — подсунул он ему свою записную книжку. — Один к одному. А вот и нужный нам звоночек в 23.59. Звонок привходящий, разговор короткий, с другого мобильного, номер не губинский. Ну? — подбодрил Карапетяна Занозин.

— Проверил номерок? И за кем записан? — разволновался Карапетян. Занозин кивнул — «да, да». — Йэс! — завопил съевший не одну баранку и потому полный свежих сил Карапетян.

— Булыгинский мобильник, — удовлетворенно плюхнулся на стул Занозин. — В то самое время, когда хладный труп Булыгина якобы лежал в морге, сам владелец мертвого тела звонил Кире Губиной по мобильному. Конечно, он может сказать, что потерял телефон и не знает, кто по нему звонил. А потом снова нашел телефон… Но это уже не шутки, от этого звонка Булыгину отвертеться будет трудно. Да, как там твоя «Атака»? Мне без тебя довольно трудно.

Может, увильнешь, у начальства похлопотать?

— Я все успею. И машины угнанные обнаружить, и Булыгина разоблачить. Так поехали его брать, шеф.

Пока все на мази, — вскочил Карапетян.

— Не спеши, давай сначала все обмозгуем, — остановил его Занозин. — В салоне тоже, в общем, все подтверждается. Были у Булыгина те самые очки с немецкими линзами. После убийства Губиной он снова, по-видимому, заказал точно такую же пару, хотя доказать это трудно. С мобильником дело тоже не очень верное…

— Ерунда, смотри: очки, мобильник, мнимая смерть — между прочим, обрати внимание на последнее. Мнимая смерть! Такие шутки не с самой лучшей стороны характеризуют подозреваемого, и, я думаю, прокурор это учтет. Предупреждение Регины Никитиной… С этими косвенными мы получим ордер на обыск у Булыгина в квартире. И чтоб я сдох, если мы у него не найдем сегодня что-нибудь интересное. Его самого можем задержать суток на десять. День сегодня прушный, надо использовать до конца. Нужно действовать, пока Булыгин ни о чем не пронюхал.

Карапетян кружил по комнате и яростно жестикулировал, убеждая начальника. Но Занозина и не надо было особенно уговаривать. Предчувствие удачи тот ощущал даже в кончиках пальцев.

Тут Карапетян обратил внимание на странное выражение лица Занозина — он сидел неподвижно, не реагировал на его крики. Потом медленно поднял глаза и уставился на коллегу. «Едем!» — Занозин вдруг вскочил и кинулся к двери. Карапетян, ничего не понимая, устремился за ним, успев зажать в зубах еще одну баранку.

Всю дорогу Занозин молчал и не давал никаких объяснений, будто боялся сглазить, лишь отмахиваясь от надоедливого Карапетяна — потом, потом! Карапетян недоумевал, куда они едут, пока служебный «газик» не остановился у подъезда дома, где убили Киру Губину. Занозин уже спешил в каморку вахтера Заглянув туда, он перевел дух.

— Вам кого? — неприветливо и настороженно спросила вахтерша.

— Мы из милиции. Мы с вами уже разговаривали, помните, в тот день, когда убили женщину в лифте.

— Ах, да, да, — горестно закивала Надежда Кузьминична, узнав Занозина.

— Нам надо у вас кое-что уточнить, — сказал Занозин, старясь выровнять дыхание, но все еще чуть-чуть задыхаясь. — Вспомните, пожалуйста, не спешите…

Вспомните, вы говорили, что никого чужих в ту ночь в подъезде не было — только жильцы и гости Таи Ивановой с шестнадцатого этажа, те, что всегда к ней ходят. Вспомните, кто именно из гостей был тогда у Ивановых. Вы ведь их, наверное, и по именам, и по внешности знаете.

— Ну, не всех, — замялась вахтерша. — Люди солидные, важные, я к ним с расспросами не суюсь…

Некоторые с охранниками ездят… Ой, мне эта ночь до сих пор снится, никогда не забуду, такой ужас!

Убитая-то в лифте… Она с Таей с шестнадцатого дружила. Довольно часто бывала у нее. Ее муж всегда приезжал позже — очень занятой человек, он издатель. Да вы, наверное, знаете. Человек двенадцать всего к ним в тот вечер приехало — все на своих машинах. Мне до этого Тая специально наказала, чтобы я за машинами присмотрела. А женщины какие все нарядные…

— Что-нибудь странное вы заметили? — нетерпеливо спросил Занозин. — Особенное? Ведь к Ивановым часто гости ездят. Все было как всегда?

— Ну, чего особенного, — опешила Надежда Кузьминична, — Ну, вот разве… Все парами приехали, а один — в одиночестве, хотя раньше тоже с супругой бывал. Фамилию не знаю. И припозднился он…

Видно, не в духе был, даже не поздоровался.

— Стоп! — крикнул Занозин, испугав старушку — та аж вздрогнула. — Как выглядел припозднившийся гость?

— Ну, мужчина лет под сорок, плотный, высокий, с залысинами… В куртку темную одет…

— Когда он пришел?

— Собираться начали к шести, так он около восьми поднялся.

— В руках у него что-нибудь было?

— Пакет с бутылками нес — ну, в гости-то…

— А теперь вспомните, когда он ушел. После двенадцати, когда нашли убитую, здесь началась суета, народу много ходило… Гостей опрашивали наверху, но около трех все уже разошлись. Помните, когда ушел тот, с залысинами?

Вахтерша, согласно кивавшая на каждое слово Занозина, пока тот напоминал ей обстановку ночи убийства, в ответ на последний вопрос покачала головой — «нет».

— Последний вопрос, Надежда Кузьминична, — сказал Занозин. — Когда вы сменяетесь?

— В семь утра, — ответила ничего не понимающая вахтерша.

— Опознать того, припозднившегося, сможете?

Старушка, ничего по-прежнему не понимая, с готовностью кивнула.

— Ты просек? — спрашивал Занозин у Карапетяна, когда они вышли на улицу и шли к ожидавшей их машине. — Он поднялся к алкашу с бутылками и сидел там с ним до полуночи, потом позвонил Кире по мобильному и каким-то образом выманил ее из квартиры.

— Ну, как женщину легче всего выманить из квартиры? — машинально проговорил Карапетян, переваривая информацию — Наверное, сказал, что с мужем что-нибудь случилось. Мол, попал в больницу или еще что-нибудь в этом духе.

— Правильно мыслишь, — кивнул Занозин. — Однако это не объясняет, почему она ничего не сказала подруге Тае и ее мужу. Если Губин в больницу попал, то чего скрывать?

— Не хотела расстраивать именинницу?

— Не думаю, что в этом дело. Скорее Булыгин придумал какой-то более изощренный предлог и попросил Киру никому не говорить ни слова. Ну, например, это повредит Сергею или что-нибудь в этом роде. И, скорее всего, не от своего имени — ведь он «лежал в морге». Воскресшего Булыгина Кира могла испугаться. Короче, вызвал ее из квартиры, подсел в лифт и… А утром, скорее всего уже после смены вахтерш, просочился и только его и видели.

— Но почему убил?

— А вот это непонятно. Впрочем, пока мы можем доказать, что в ночь убийства Булыгин посещал этот дом — алкаш, я думаю, его узнает. Но как мы докажем, что именно он задушил Киру Губину?

— Докажем. Арестуем, поднажмем — и докажем.

И потом, ты забываешь, шеф, обыск! Срочно за ордером на обыск!


— Что тако-о-о-е?

Элеонора стояла в розовом пеньюаре в проеме двери, опершись на косяк локтем, перегораживая полуголым телом дорогу ментам, которых вел Занозин. Она открыла дверь после долгих препирательств и ругани, что Вадиму очень не понравилось. Дверь была железная, вскрыть ее самим стоило бы большого труда и массу времени, и они, честно говоря, к этому совсем не были готовы, хотя и погрозили Элеоноре вызвать спасателей с автогеном. В конце концов Элеонора дверь пожалела, но прошло не меньше пятнадцати минут, пока она поддалась на их угрозы и ссылки на закон, и Занозин подозревал, что Булыгин это время даром не потерял. Несмотря на досаду, Занозин в глубине души был доволен — не открывают, значит, есть что скрывать.

Отстранив рукой Элеонору, он прошел в глубь квартиры и нашел Булыгина в спальне, спокойно сидящего в кресле со спущенными подтяжками и расстегнутым воротом рубашки. Семейная постель еще была в беспорядке, в комнате не прибрано — валялись женское белье, носки… Что-то не похоже на обычный утренний беспорядок. Дверца шкафа открыта, оттуда вываливаются скомканные тряпки…

— Надеюсь, вы не сделали никакой глупости? — вместо приветствия обратился к Булыгину Занозин.

Ответом ему был взгляд исподлобья — какой-то туповато-неопределенный.

— О чем это ты? — грубо осведомился Булыгин.

В самом деле, какими еще словами можно встретить мента, поутру ворвавшегося в квартиру честного человека?

Занозин кивнул в сторону разоренного шкафа.

— Сильно на работу спешили? Боялись опоздать?

Шкаф-то зачем переворошили — в поисках парных запонок?

Вадим вынул из кармана вчетверо сложенный ордер на обыск, развернул его и сунул под нос Булыгину. Тот прочитал, никак не реагируя, на физиономии застыл неприязненный оскал.

— Что это такое творится? — в комнату ворвалась Элеонора. — Что вы, суки, себе позволяете? Да вы соображаете… Какого черта они там роются в моем белье грязными лапами? Что вы тут рыщете? Сто-о-ой!

Элеонора рванулась в соседнюю комнату, где Карапетян и Сбирский развернули широкий фронт изыскательских работ. Она вырвала из рук Саши фотографии, которые он извлек из ящика комода. Все последующее время она металась по квартире, толкая оперов, хватая их за руки, выкрикивая угрозы.

— Вадим, — в спальню заглянул один из оперов. — Мы нашли три пары перчаток: две пары кожаных и одни шерстяной трикотаж с нейлоновыми вставками — видимо, лыжные. Какие брать?

— Изымайте все, только аккуратно. Понятые видели? — дал команду Занозин, наблюдая за Булыгиным.

Тот не шелохнулся.

— А все-таки любопытно, почему вы, Михаил Николаевич, даже не поинтересуетесь, по какому поводу мы к вам заглянули. Ведь это было бы так естественно со стороны любого обывателя. Не ко всем приходят с обыском, не у всех изымают перчатки…

— Да чего интересоваться, — нехотя, едва разомкнув губы, промычал Булыгин. — Путаете что-то.

А может, и не путаете, а чей-то заказ выполняете — что я здесь петюкать буду? Можно подумать, вы меня слушать станете. На то вы и милиция, чтобы беззаконие творить. Это всем известно.

Занозин усмехнулся, рассматривая внутренности разоренного шкафа.

— Слабовато, — проронил он.

— Зато правда, — со злобной готовностью огрызнулся Булыгин.

Его озлобление, напряженные глаза и прорвавшееся раздражение подсказали Занозину, что он со своими ребятами на правильном пути. В соседней комнате раздавались вопли Элеоноры: «От-да-а-ай!», шум возни, ее проклятья, урезонивания Карапетяна: «Мадам, вы нам мешаете совершать процессуальные действия. Это чревато административной ответственностью…»

— Что вы все-таки такое отсюда вынули? — продолжал Занозин исследование шкафа. Булыгин сидел с кривой усмешкой на лице и помалкивал.

В это время раздался звонок в дверь. Элеонора открыла и, увидев очередного мента, стала делать приглашающие движения руками, ернически согнувшись в пояснице: «Заходите, заходите до кучи! Вы нам не помешаете! И так уже не квартира, а милицейская казарма!» Вошедший отыскал Занозина глазами и вытянул руки вперед, показывая коллегам черную мужскую куртку:

— Из окна пять минут назад выкинули — прямо мне на морду спланировала!

— Ну и что? Ну и что? А может, это и не из нашего окна вовсе! И вообще я давно ее собиралась выкинуть — старая, грязная, поношенная… — с места в карьер кинулась в бой Элеонора, явно собиравшаяся препираться до последнего. — И вообще это моя!

Люблю мужские куртки, они просторнее… Ну и что, что целая? Моя вещь, хочу — новую выброшу, хочу — до дыр затаскаю. И не наша она вовсе! В прошлом году знакомый гостил из Кишинева — забыл ее у нас.

Только купил на вещевом в «Динамо» — ни разу не надел, забыл… Я все собиралась ему выслать, но адреса не знаю, да, говорят, и уехал он уже из Молдавии, переселился в Белоруссию…

— Ваша куртка, Михаил Николаевич? — повернулся к Булыгину Занозин, стараясь игнорировать Элеонорин поток сознания. Тот стоял у него за спиной, выглядывая в холл.

Булыгин промолчал.

— Спасибо, что подсказали нам, какую куртку изъять. Вон у вас их тут еще две штуки — пришлось бы все на экспертизу сдавать. Времени бы потратили уйму. Хотя на всякий случай и эти заберем. Не волнуйтесь, все вернем, если ошибочка выйдет. Собирайтесь, — сказал Занозин. — Мы вас задерживаем по подозрению в убийстве Киры Губиной.

— Да вы свихнулись! — снова раздался вопль Элеоноры. — Да мужик мой тут при чем? Он эту куртку последние полгода не надевал! На хрен ему эта Кира бы сдалась! Ее сам Губин небось и убил из-за Регины… Слышите? Это сам Губин! Сам! Сам! Ее не вернешь! Да и мертв он уже! Кому интересно, кто убил его жену? Что вы живым-то жизнь портите? Суки-и-и!

Рот ее расползся, из глаз засочились слезы. Элеонора обеими руками вцепилась в булыгинский рукав и на попытки оперов оторвать ее от мужа, которому пора было отправляться вместе с ними, только лягалась и бодалась растрепанной головой Когда Булыгин, окруженный операми, покидал свою разоренную квартиру, он обернулся в дверях к сидящей без сил на пуфике в холле и рыдающей Элеоноре — ноги заголены и косолапо расставлены, локти на коленях — и на прощание сказал безутешной супруге единственное:

— Толику позвони.

Первый допрос Булыгина прошел без всякого успеха для оперов. Подозреваемый не отвечал ни на один вопрос, лишь таращился на Занозина и Карапетяна как баран на новые ворота и молчал. Те толковали ему про мобильник, про очки — напрасно. Про то, что чистосердечное признание пойдет ему на пользу и что явку с повинной тоже можно устроить… Без толку. «Зачем вы убили Киру Губину?» — повторял Занозин, но сидевший напротив Булыгин не был настроен удовлетворять его любопытство. Он ничего не отрицал, ни одному вопросу не удивлялся — не отвечал, и все.

— Ладно, — сказал вконец умаявшийся Занозин. — Обойдемся и без ваших показаний. Для начала устроим вам парочку опознаний. А там и результаты экспертизы предметов, изъятых у вас при обыске, подоспеют — я на них очень надеюсь. Подумайте, может, не будем тянуть резину? Бессмысленно. И бутылку «Лукойловки», вспомнила Мила, вы у Губина выпросили — мол, люблю раритеты! Особенно если они сделаны с чувством юмора! А на самом деле эту самую губинскую бутылочку против него же и замыслили использовать. Принесли алкашу — не интересуетесь, о каком алкаше речь? — и оставили. И серьги ему подбросили… Так что подозрение сначала на собутыльника, а затем — прямо на Губина… Надеетесь на то, что показаниям алкаша веры нет, или на то, что его легко с толку в суде сбить? Мы все равно докажем, что именно вы это сделали.

Тут Булыгин наконец отреагировал — усмехнулся и прямо и жестко глянул Занозину в глаза. «А вот это мы еще посмотрим…» — читалось в его взгляде.

— На что он надеется? — пожал плечами Карапетян, когда Булыгина увели в камеру.

Занозин промолчал. Поведение Булыгина ему не нравилось. По всем прикидкам, увильнуть ему некуда. Действительно, на что он надеется, почему молчит? Может быть, они что-то упустили? Плохо, что они до сих пор не имеют представления о мотивах Булыгина — зачем он все-таки, в этом нет никаких сомнений, убил Киру Губину? Всех кого можно расспросили — и в холдинге, и среди знакомых Губиных.

Ни одного намека на то, что Киру и Булыгина что-то по-особенному связывало. Кира — жена Губина, патрона и друга Булыгина. Дел они общих не имели. Что тогда? Что? Как узнать?..

Перед тем, как отправиться домой, Занозин заглянул в изолятор и, попросив дежурного открыть ему дверь, посмотрел на сидевшего в камере Булыгина.

Тот, привалясь к стенке, предавался размышлениям.

— Еще не передумал в молчанку играть? Смотри, поздно будет. На завтра на девять назначаю опознание. Алкаш тебя узнает. Не интересуешься, о каком алкаше речь? Ну, давай молчи-молчи…

Приблизительно через четверть часа после того, как Занозин удалился, Булыгин застучал в металлическую дверь камеры, привлекая внимание дежурного.

— Чего колотишься? — Окошечко отпало.

— Эй, служивый, слышь, мне позвонить надо.

— Выпустят — звони сколько влезет.

— Мне сейчас надо, очень. Проводи в дежурку — всего один звонок.

Булыгин выразительно прошуршал стодолларовой купюрой — мельче у него не было. Обшмонали его при задержании не очень тщательно.

— Эх, добрый я человек, — вздохнул дежурный. — Через свою доброту всегда в неприятности попадаю…

Ладно, выходи. Всего один звонок и только одну минуту.


— ..свое дерьмо сами разгребайте. Х…ню эту без моего спроса затеяли, пионеры юные, мать вашу так.

Все художественной самодеятельностью занимаетесь. Кем вы себя воображаете, бегемоты тупорылые?

С полутора извилинами в мозгу чего вы еще можете удумать? Это ваши дела, и меня вы сюда не путайте.

Я вам не чистильщик. Я ради «шестерок» вроде вас и пальцем не пошевельну. Мне рисковать своим бизнесом и положением ради вас нет смысла. Какой от вас для меня прок? Только думай за вас, работу для вас придумывай, людей серьезных беспокой, проблемы ваши решай… А вы мне за это — очередную пакость, недоумки. Куда вы лезете с таким «ай-кью»? Может, у вас заслуги, может, вы для меня много денег заработали? Пока от вас одни хлопоты. КПД у вас омерзительно низок. Знаешь хоть, что такое КПД, туша? Какого хрена надо было бабу валить, можешь сформулировать? Ну, постарайся, напрягись… Ах, она могла узнать… Идиот, ты сначала уточни, узнала она или нет, а потом принимай решение. Да и эта ваша первоначальная идея — убожество, и только. Не смогли уговорить ее мужика доводами разума, так сразу ручонки шаловливые к стволу тянутся. А я ваше дерьмо подбирай… Дилетантизм, все крутых из себя строите, а цена вам обоим, вместе взятым, — копейка. Думаете, я всю жизнь буду вам задницы подтирать? И так из-за вашей деловой импотенции пришлось принимать непопулярные меры. А я этих вещей не люблю.

Мочиловка — это жизненный выбор кретинов. Что сопишь? Есть возражения? Вот и заткнись. Сами разбирайтесь. И не звони мне больше по этому поводу.

Сумеете сами выкрутиться — тогда поговорим. Может, вы чего-то и стоите. А пока — чтобы я тебя больше не слышал. Мне некогда — черепаший суп принесли…

Отбой. Он закрыл крышку мобильника. Надо было действовать самому, и времени на раздумья практически не осталось.


— Как ты мог? Как ты мог? — Регина ошарашенно глядела на мужа. — Это низко! Это недостойно!

Я просто не понимаю, как ты еще можешь так спокойно смотреть мне в глаза… Шпионить за собственной женой… Приставить какого-то постороннего человека, посвящать его в наши отношения… Представляю, как ты ему ставил задачу: «Я подозреваю, что жена мне изменяет. Вы должны все выяснить и добыть доказательства, если мои догадки верны…»

Тебе не было стыдно? Какими глазами он на тебя смотрел? Бедный парень, он меня перепугал насмерть.. Я даже к Вадиму Занозину обращалась за помощью…

«Мужская любовь… Ничего себе любовь. Почему мужчины называют любовью свое пошлое, маленькое, нежно лелеемое самолюбие? При чем тут любовь?» — думала она. Регина не ощущала сочувствия к Игорю, хотя прекрасно понимала — вся история с детективом ему самому была мучительна, возник этот сюжет от отчаяния и от непонимания, что происходит с женой. Но почему-то мужнины страдания оставляли ее равнодушной — ужасно стыдно, но она за него не переживала. Ни капельки. И не могла притворяться и врать себе, что ее волнует его эмоциональное состояние. Она не желала ему зла и не имела никаких оснований причинять ему страдания сознательно. Но что касается ее и Губина… Игорь здесь вообще ни при чем — вот с чем он не желает смириться. У Регины было убеждение, что никому она не изменяла, она просто идет своей дорогой, и ей казалось, что со стороны Игоря глупо на это обижаться — что человек идет своей дорогой. А то, что они с Игорем стали при этом отдаляться, — естественно, если их пути расходятся…

— Мне померещилось черт знает что… А это частный детектив, нанятый моим мужем. Просто-напросто составлял график моих перемещений, фотографировал моих знакомых, подглядывал в замочную скважину и докладывал тебе… Фу, мерзость! Неужели ты не видишь, что это мерзость? Неужели ты взаправду верил, что какой-то частный детектив разберется в наших проблемах, раз мы сами в них разобраться не можем? Ну и что? Удостоверился? Получил компромат? Показал бы мне хоть фотографии! Ты думаешь, что после этого мы сможем остаться вместе? Да я ни одному слову твоему не могу теперь верить…

— Да? — отозвался Игорь, он выглядел измученным, — Это я твоему слову теперь верить не могу!

А что я, по-твоему, должен был предпринять? Да, мне было стыдно признаваться какому-то безмозглому менту, что жена мне изменяет… Он сохранял невозмутимое выражение лица и даже скроил сочувственную мину, но я был уверен, что он меня презирает, презирает… Что он думает: «Лопух! Не можешь приструнить свою бабу. Тряпка!» Я видел на себе косые взгляды всех прохожих, они смотрели на меня как на жалкого червяка, и мне казалось, каждый все знает и каждый меня презирает… Знаешь, что я чувствовал?

Стыд! Почему, почему из-за тебя я должен чувствовать стыд? За что я должен это терпеть? Ты, ты как могла? Ты хотела, чтобы я позволил тебе шляться по мужикам?

«Господи, мы говорим как глухой со слепым», — горько подумала Регина. Они уже полчаса орали друг на друга, переходили из комнаты в комнату и говорили, говорили…

— Это моя жизнь! Моя! — кричала Регина. — Это моя жизнь, и я сама ею распоряжаюсь, как распоряжаюсь собственным телом, собственной головой, вообще своим "я". Я принадлежу сама себе и больше никому — или тому, кому хочу. Я сама распоряжаюсь своей жизнью и сама несу ответственность за последствия. Оставь это свое «шляться по мужикам»… Ты хочешь меня оскорбить. Это глупо. Ты прекрасно знаешь, что я ни по каким мужикам не шлялась. Просто… Ах, ладно. Ты старше меня, но ты так ничего за всю свою жизнь в любви и не понял. Теперь ты доволен?

— Боже мой! Ты говоришь так, будто это все меня не касается! Будто это исключительно твое дело!

Разве ты не видишь, что наша жизнь разрушена — и разрушена тобой! Разве ты можешь в чем-нибудь меня упрекнуть? Как на духу — мне никогда никто, кроме тебя, за все восемь лет не был нужен…

"Да, разумеется, все из-за моей прихоти. Сидела, плевала в потолок, скучно мне было и делать нечего Тогда и подумалось — а почему бы не изменить мужу?

Так просто, наверное, чтобы тебе насолить… Он не может поверить, что я просто о нем не думала, не могла думать. Вернее, думала, что нехорошо, что несправедливо по отношению к нему. Но эти мысли решительно ни на что не влияли и ничего не могли изменить… Любовь — это обстоятельство неодолимой силы, во всяком случае в моей жизни получилось именно так".

— Ты даже о дочери не подумала! — бушевал Игорь. Здесь он был прав. Если что-то и кололо Регинину совесть, это дочка, но признаваться в этом она не собиралась.

— Какое открытие! Ты, оказывается, живешь ради нашей дочки! А не преувеличение ли это, друг мой?

По-моему, тебе лень ею заниматься. Я не говорю о таких прозаических вещах, как накормить, постирать… Когда ты последний раз с ней арифметикой занимался? Уроки проверял? И собственной жизни помимо дочкиной у тебя нет, и интересов собственных помимо интересов дочки у тебя тоже нет? Конечно, давай теперь скрепя сердце и сжав зубы будем ради нашей дочери делать вид, что ничего не происходит.

Ты веришь, что так получится?

— Скажи, чем он лучше меня? — горячо обратился к ней Игорь, в голосе предупреждающе зазвенели оскорбленные нотки. — Чем?

Этот довод казался ему неотразимым.

Регина взглянула на Игоря и только усмехнулась, ничего не ответила. Вернее, ответила — про себя. «Он не лучше… Он был любимым, а ты уже нет. И вины твоей никакой, и заслуги никакой. Парадокс, но я тоже ни в чем не виновата… Не можешь с этим смириться? Тебе удобнее считать меня источником своего „несчастья“? Изображать из себя жертву „подлой измены“? Но ты же мужчина…Ты должен держать удар. Это не мой удар — удар судьбы. Что я могу поделать? А вот я, кажется, способна выдержать любой удар судьбы…» Она задумалась, не произнося ни слова. Игорь смотрел на нее удивленно, а Регина продолжала молчать. Внезапно подкрались воспоминания о Губине.

…Когда она последний раз его видела? Странно, но она не могла вспомнить. Несколько дней подряд после смерти Киры они провели не расставаясь.

В дни, предшествовавшие его убийству, они встречались редко. Были какие-то встречи, но мимолетные…

Или даже не встречи? Он присылал короткие смешные записочки — она находила их у себя в кабинете на столе. Что-то вроде: «Не вешай нос! Держи хвост пистолетом…» и прочую — если честно — бодряческую чепуху. Однажды обнаружила в кабинете присланный им ящик шампанского… Иногда на пару секунд он заворачивал в ее кабинет, они наспех, не насыщаясь, страстно целовались, но тут же отрывались друг от друга, и он исчезал за дверью. Регина знала, что он улаживает какие-то свои проблемы по бизнесу, что он целиком поглощен этим. Больше ничего не занимало его в ту неделю, и лучше было его не трогать. Она терпеливо ждала… Было ли предчувствие?

Нет, не было. Он был издерган, угрюм, погружен в себя, но ей это казалось естественным.

Ей нравилось смотреть, как он утром идет по коридору конторы — чуть сутулясь, полы плаща развеваются сзади, воротник почему-то всегда поднят, руки в карманах. Повернется к сопровождающим на ходу всем корпусом… Что-то мальчишеское, несерьезное и от этого обалденно пленительное сохранилось в нем до самой смерти. И голос. Низкий, мощный, хрипловатый — настоящий мужской. Сейчас какого мужика ни встретишь, какого диктора на телевидении ни послушаешь — не голоса, а все какой-то унисекс, бесполый придушенный жеманный фальцет…

Однажды ехали в его машине, они на заднем сиденье, а впереди шофер и Олег. Они специально сели далеко друг от друга — старались не демонстрировать свои чувства на людях. Губин украдкой положил свою руку на сиденье между ними — ладонью вверх — и слегка поманил ее пальцами. Она, также стараясь проделывать все незаметно, протянула свою руку навстречу… Они сцепили руки еле-еле, ненадежно, лишь кончиками пальцев. В этом хрупком дразнящем обрывающемся сцеплении было для нее гораздо больше прелести и чувственности, чем если бы они тесно сомкнули ладони, сильно прижали их сверху пальцами и ощущали бы каждым бугорком кожу другого. Они не смотрели друг на друга и не говорили ни слова. Должно быть, эта тишина в салоне автомобиля была такой густой и напряженной, что был момент, когда Олег вдруг обернулся с переднего сиденья и встревоженно посмотрел на них — все ли в порядке?

Они встретили его взгляд с невозмутимыми лицами — как школьники, честное слово! — и он, несколько озадаченный, снова повернулся и уставился на дорогу…

— Чем я могу тебе помочь? — проговорила наконец Регина, поднимая голову и устало глядя на Игоря. — Ну, разведись со мной. Это самое доступное средство.


Занозин и Карапетян никуда не спешили. По дороге зашли в пивную, поужинали, поглазели вместе с остальными любителями пива на футбол в высоко подвешенном над стойкой бара телевизоре… Хотелось дождаться конца матча, но, хотя спешки и не было, дело на вечер и даже на ночь все-таки было.

И они с сожалением покинули заведение.

И все же, когда подходили к знакомому подъезду, под воздействием светлого «Русского» пребывали в несколько расслабленном, благодушном настроении.

Движения их были замедленными, а мысли мирными. Перед тем, как позвонить в дверь, Занозин решительно взбодрился — сделал несколько махов руками, потряс головой, нахмурился и размял губы. Карапетян следил за его манипуляциями с сомнением. Повторять за шефом он не стал. Лишь для солидности сунул руку под мышку, на кобуру. Занозин же тем временем придал лицу сосредоточенное, внушающее доверие выражение — получилось плохо. Карапетян покосился на зверски-угрюмое лицо шефа и отошел на шаг. А то Валя, жена Щетинина, еще подумает, что они пришли собутыльничать…

Дверь открыла и вправду Валя.

— Добрый вечер, — заговорил Занозин, он решил, что «добрый вечер» у него прозвучит лучше, чем «здравствуйте». Валя смотрела растерянно. — Детей отослали?

Валя кивнула и сказала:

— А Коли нет.

— А где же он? — насторожился Вадим. — Я же звонил ему, говорил, чтобы детей куда-нибудь отвел и из дому ни ногой. Да и вы бы шли куда-нибудь от греха. Ничего страшного, но мало ли что…

— Да он у Санька решил переночевать — здесь, в соседнем подъезде. Говорит, так надежнее будет.

А ваш коллега тоже туда отправился буквально две минуты назад.

— Куда? — завопили хором Вадим с Карапетяном.

Объяснять, что никакого коллегу они сюда не присылали, было некогда. Валя прокричала адрес им вслед — двое оперов, не дожидаясь лифта, уже неслись вниз по лестнице. «Ах ты, блин, — думал Занозин. — По моим подсчетам, рано еще. Как же он успел?»

Неслись они как угорелые не зря — у квартиры Санька уже были слышны вопли и стрельба. Они ворвались через открытую дверь. Первое, что увидел Занозин, бежавший впереди, это летящую прямо ему в лоб чугунную сковородку. Уклониться он не успел, лишь успел чуть нагнуть голову, и сковородка приласкала его по касательной. Но и этого было вполне достаточно. «Я бы не сказал, что это больно, — подумал Занозин, привыкший анализировать собственные ощущения. — Я бы сказал, что это в высшей степени неприятно — получить сковородкой по голове…»

Последующие несколько мгновений он, оглушенный молодецким ударом, видел все как в тумане. В голове звенело.

В коридоре небольшой двухкомнатной квартирки Санька топталось, лягалось, размахивало руками и с шумом копошилось какое-то странное существо. Занозин наблюдал за ним, как в замедленной съемке, с каким-то его самого удивившим познавательным интересом. В следующем кадре существо как бы немного разделилось, и тут Вадим сообразил, что это мощная громкоголосая подруга Санька, уже знакомая ему Оксанка, вцепилась зубами в руку того, кого он принял первоначально за первую половину существа, — крупного мужика в черной, надвинутой на лицо шапочке с прорезями для глаз. В закушенной руке был зажат пистолет. Другая рука мужика была блокирована под мышкой девушки. Мужик со сползшей на глаза маске пихался, пытался отодрать, стряхнуть Оксанку, но та вела себя просто как бультерьер, который, как известно, умрет, но челюсти не разомкнет.

Коли с Саньком нигде не было видно.

Карапетян со своим «Макаровым» на изготовку плясал вокруг мужика с Оксанкой, опасаясь пускать в ход оружие, чтобы не попасть в невинную женщину, и кричал: «Оксана! Отползай! Дай выстрелить!» Подойти ближе и ввязаться в рукопашную Оксанки и киллера не было никакой возможности. Ствол в руке мужика, оттягиваемый к полу увесистым телом женщины, дергался — то подпрыгивал и направлялся в живот Карапетяну, то наклонялся вниз и брал на прицел его же колени. И живот, и колени было жалко, внутри у Карапетяна каждый раз холодело. Когда пуля отрикошетила у самых его ног, он подумал, что, пожалуй, с него хватит острых ощущений и пора с киллером что-то делать…

Когда подлый злоумышленник все-таки отодрал даму от себя и, отбросив ее к стене, уже с трудом (все-таки укус!) поднимал руку, чтобы окончательно обезвредить Оксанку, Карапетян поймал его на мушку.

Прогремел выстрел. Мужик охнул, качнулся и стал крениться на бок. Карапетян подскочил и выбил у него пистолет из рук — тот отлетел куда-то в сторону.

Мужик, держась обеими руками за правое бедро, оседал на пол. Из-под сползшей маски — глаз не видно, из одной дырки торчал нос, из другой мочка уха — были слышны невнятные ругательства, перемежаемые стонами.

— Больно-о-о! «Скорую» вызывайте, — хрипел раненый. Из-за забившейся в рот шапочки это звучало так: «Боно-о-о! „Скоую“ выыва-а-ате-е-е!»

Карапетян подошел к корчившемуся на полу мужику и стянул с него шапочку с прорезями. Дышал опер тяжело, все его тело болело, а руки еще дрожали от напряжения и только что пережитой опасности.

Саша постоял какое-то время, пытаясь отдышаться и успокоиться, пока раненый стонал на полу.

— Мужик, — обратился наконец Карапетян к нему, присев на корточки, громко, как к глухому. — Ты вообще кто?

Тот ничего не отвечал, лишь повел глазом и продолжал, гримасничая от боли, испускать стоны.

— Булыгин-старший, если не ошибаюсь, — вмешался в разговор бледный Занозин, прижимавший к шишке на лбу холодненькое — то ту самую чугунную сковородку, то свой «Макаров». — Похож на брательника. Слушай, а ты чего ему не скомандовал: «Руки вверх! Бросай оружие!»

— Разве не скомандовал? — удивился Карапетян, морща лоб и силясь вспомнить, как все было.

Тут из комнаты показалась перекошенная физиономия Коли — целого и невредимого.

— Как вы кстати, мужики. — заикаясь от пережитого чувства опасности, но радостно заговорил Коля. — Он бы нас тут, эта, всех уложил. Чуть ступил в дом, так сразу палить. Слава богу, ни разу не попал.

Я быстро за тумбочку спрятался, смотрю, Санек стоит как вкопанный, а тот палит во все стороны. Все мимо. Потом Санек медленно так, не торопясь, на пол стал укладываться — у меня аж глаза на лбу от ужаса… А тут на спасение Оксанка из кухни со сковородкой выскочила. Как даст ему, эта, поруке… Ха-ха-ха! Слушай, Вадим, между прочим, этот мужик похож на того, про которого вы спрашивали — ну, который у меня пил со своей «Лукойловкой». Похож, но не он.

Коля наклонил голову набок, разглядывая «не того», но очень похожего мужика. Санек, видимо, сильно впечатленный произошедшим, не произносил ни слова. Оксанка, стоя на коленках, ощупывала лежащего мил-дружка. «Сань, — жалобно ныла она, не обращая внимания на окружающих. — У тебя все в порядке? Цел? Нигде не болит?»

Раненый продолжал слабо материться и звать врача. Карапетян, спросив у Оксаны, где телефон, вызвал «Скорую».

— Скажи — все равно «Скорую» ждать, так хоть беседой время скоротаем, — обратился к Булыгину-старшему Занозин. — Зачем вы с братом все-таки Киру Губину убили? Сдается мне, ты тоже в этом замешан. Не зря же сюда с оружием притащился свидетеля убирать.

— Зачем, зачем? — корчась от боли, заговорил Булыгин-старший. — Узнала она меня. В приемной у Губина столкнулись. Смотрю, у нее в глазах что-то промелькнуло, лоб морщит, силится вспомнить… Я и понял, что все, кранты, вспомнила… Ну, мы и решили ее убрать. На Мишку бы никто не подумал, он как раз пропал… Нога немеет… Сволочи… «Скорую» вызовите…

— Да что же такое она вспомнила-то? — не понял Карапетян.

Булыгин не отвечал, только кряхтел. Вокруг раны на ноге расползалось по линолеуму пятно крови.

— Не нравится мне это, — проговорил слегка встревоженный Карапетян, глядя на блестящее ярко-красное пятно. — Оксан! У тебя бинт есть? Перевяжи раненого.

— Ага! — яростно отозвалась Оксанка, отвернув голову от Санька. — Он нас тут всех чуть не прикончил, а я ему буду раны промывать, трах-та-ра-рах!

Может, ему еще ноги помыть?

— Сука, — слабым голосом просипел Булыгин на полу. — Чего ноешь? Ведь не прикончил же…

— Потому что стрелок ты хреновый! — обрушилась на него подруга Санька. — А так бы оприходовал всех, паскуда, и не пикнул. На женщину набросился, трах-та-ра-рах! — Материлась Оксанка через слово. — Дайте я ему лучше по яйцам врежу, гаду этакому! Нету у меня бинта! Санек, выпей, легче станет, — снова занялась она спутником жизни.

Оксанка совала Саньку полстакана коньяку, за которым сходила до этого на кухню, и приговаривала как ребенку, будто кашкой кормила: «Вот так, потихонечку… Выпей». Платочком, смоченным в коньяке, она протирала Саньку виски. Наблюдавший за ней Карапетян лишь головой качал.

— Да оставь ты его, не маленький, сам коньяк вылакает, без твоей помощи. Трудно, что ли? Ты платок, что ли, какой принеси, — неуверенно предложил он.

— Щас, — продолжала бушевать Оксанка. — Стану я на эту сволочь свой платок переводить.

— Ладно, Оксан, — вступил Занозин. — Правда, хоть тряпку какую принеси. Кровищи вон сколько.

Оксанка с демонстративным неудовольствием поставила стакан на пол рядом с развалившимся Саньком, поднялась с колен и отправилась на кухню на поиски тряпки. Вконец обессилевший Булыгин, кажется, впал в забытье и не реагировал на суету вокруг себя. Когда Оксанка принесла кургузый кусок материи, стали спорить, как перевязывать — сделать ли жгут выше пулевого отверстия или наложить широкую повязку поверх него. Кое-как тряпку намотали — Булыгин лежал бледно-зеленый, осунувшийся.

— Черт, — нервно крикнул Занозин Саше. — Ты звонил в «Скорую»?

— Да уж двадцать минут как, — отозвался Карапетян.

— Звони еще!


«Глупо как, — думал Занозин. — Глупо. Глупо».

В тот же вечер им позвонили из «Скорой» и сообщили, что Булыгин Анатолий Николаевич скончался по дороге в больницу от потери крови — пуля Карапетяна порвала ему бедренную артерию. Донорскую кровь дать не успели — в карете «Скорой» не оказалось крови его группы, а когда добрались до стационара, было уже поздно. Не то чтобы было жаль этого придурка Булыгина — чего его жалеть… Получается, что получил по заслугам. Такому быку человека убить легче, чем чихнуть. Действительно ведь, шел убивать Щетинина, а там и всех, кто с ним вместе под руку попадется. Повезло, что вся компания осталась в живых, да и они с Карапетяном, кстати. Вины их в смерти Булыгина никакой — действовали правильно.

А все равно, жаль его. Пока ждали «Скорую», они с Карапетяном испереживались — ведь человек умирал, хоть и Булыгин! — и на появившихся врачей обрушились, словно были родственниками раненого.

Чего они так переживали, спрашивается? Если бы уложили его наповал, забыли бы в ту же секунду. А тут ранили… Булыгин дышал, мучился, жизнь уходила из него медленно, он лежал беспомощный и ждал спасения — представьте! — от них. Наблюдать за этим было невыносимо. Занозин испытывал душевный дискомфорт и раздражение от глупости произошедшего.

Его одолевала досада. И выстрел-то не смертельный — в ногу. Ну, не кретин этот Булыгин? Пошел зачем-то человека убивать (никак без этого не мог, дебил), «Скорая» опоздала, крови не оказалось…

И все, жизни конец. Был Булыгин-старший — нет Булыгина-старшего. Глупо. «И чего ты маешься? Сам покойник никогда такими мыслями не мучился, пари могу держать. Такая чушь никогда бы в его башку не залетела…»

А Булыгин-младший сидит под замком и до сих пор ничего не знает — надеется на брата. Такой же недоумок долбаный. Потому он и молчал на допросах, что надеялся — брат главного свидетеля уберет, старуху-вахтершу можно запутать или запугать, а вещдоки, глядишь, в ходе следствия куда-нибудь «испарятся» — пропадут, сгорят, перепутаются, будут обменяны… Редкость, что ли? Главное — не терять надежды, в России конца XX века нет ничего невозможного или невероятного. Время немереных возможностей для таких, как братья Булыгины.

Кстати, о вещдоках. Занозин взял в руки заключение экспертизы — на одной паре булыгинских перчаток были обнаружены волокна, идентичные тем, что имеются на накидке, в которую была одета в ночь убийства Кира Губина. А на куртке, той самой, выброшенной из окна — просто везение! — на нагрудном кармане в молнии застрял волос покойной. Обрывок волоса… Песенка Булыгина-младшего спета, пусть он хоть до смерти теперь рот не откроет.

Карапетян с утра отсутствовал: попал на долгожданную операцию «Атака» — стоит теперь на блокпосту на дороге или лазит вместе с гаишниками по ангарам, стоянкам и отстойникам, ползает под машинами, сверяет номера…

«Не иначе Карапетян, — подумал Вадим, когда раздался телефонный звонок. — Легок на помине».

И точно.

— Шеф! — раздался в трубке радостный вопль напарника. — Угадай, что я здесь обнаружил. Ни за что не догадаешься. Мы тут один отстойник на окраине вскрыли, а там — внедорожник «Мессаджеро» с сильно помятым передним крылом, номер на семерку начинается. Слесаря говорят, стоит уже полгода. Мы с гаишниками проверили через справочную — знаешь, кто хозяин? Булыгин Анатолий Николаевич! Спорить могу, это тот самый внедорожник, что Киру Губину в ее «Ауди» чуть насмерть не расплющил. Даже без проб краски! Образцы краски, помнишь, в деле о наезде остались, в архиве. Доказать их идентичность — проще простого! Ты понял теперь, что означали его слова: «Она меня узнала»? Или как он там сказал — ага: «Она меня вспомнила». Понял? Последнее звено в этой истории…

— Не скажи, — возразил Занозин. — Булыгин-старший пытался Губину убить еще полгода назад — это, пожалуй, ясно, я согласен. Но опять тот же идиотский вопрос — почему? Что это вдруг братья Булыгины свихнулись на хрупкой, никому не мешавшей женщине? Один раз убивают, другой… Больные они, что ли?

— А ты не думаешь, что первый раз ее пытались убить по ошибке? Сейчас уже трудно наверняка выяснить, но, может быть, в этом «Ауди» должен был ехать сам Губин? А он отдал машину жене. И стекла тонированные… Между прочим, я когда читал то дело, обратил внимание, что удар по «Ауди» пришелся на правое заднее кресло, а вовсе не на место водителя. Поэтому и Губина тогда жива осталась. Должен был ехать сам Губин с шофером, на первом месте пассажира рядом с водителем — Олег, сам магнат — сзади. Чем плоха версия? По-моему, это все объясняет.

— Возможно, — согласился Занозин. — Ты сегодня появишься или мне одному с Булыгиным разбираться?

— Шеф, как тебе не стыдно, — запел Карапетян. — Я и так уже сильно помог. Завтра появлюсь, пойду еще ребятам подсоблю. Наша служба и опасна, и трудна…

— Ну что, подозреваемый Булыгин, — начал Занозин, когда того привели к нему на допрос из изолятора. — Опознание мы проведем позже. Чистая формальность. У меня к вам остался всего один вопрос — каким образом вы выманили Киру Губину из квартиры Ивановых, когда позвонили ей по мобильнику в ночь убийства? Кем назвались?

Булыгин недоверчиво молчал, презрительно и одновременно чуть растерянно улыбаясь.

— У меня для вас плохие новости, Михаил Николаевич, — проговорил Занозин. — Это не следовательское иезуитство. Действительно, плохие. Вчера ваш старший брат скончался в «Скорой» от потери крови. При попытке убить свидетеля Щетинина — свидетеля по вашему, Михаил Николаевич, делу — он получил пулю в бедренную артерию. Врачи приехали слишком поздно.

Выражение лица Булыгина практически не изменилось — глаза смотрели все так же недоверчиво.

— Не верите? — сочувственно покачал головой Занозин. — Хотел бы я, чтобы это была шутка. Есть и еще одна новость — мелочь, конечно, по сравнению с первой, но все же… Завтра вам будет предъявлено обвинение в убийстве Киры Губиной. Доказательства — как на подбор. Помимо того, что вы уже знаете, на вашей куртке обнаружен волос убитой, а на перчатках волокна с ее накидки — той, в которой она была в ночь убийства. Вы и бывший боксер, кстати, вам с вашей весовой категорией женщину левой оглушить — что муху прихлопнуть… Молчите? Что ж, молчите, ваше право. Скажите без протокола, мне интересно: зачем вам это было нужно? Был у вас старший брат, успешный бизнес, партнер — старый друг, жена… — Занозин замялся, подбирая слово, — красавица, преданная вам до мозга костей… И что вас дернуло Губина убирать, жену его несчастную? Что вы получили взамен? Брат мертв, партнер мертв, бизнес уйдет к другим, жена… Жена, возможно, будет передачи носить лет пятнадцать. Вот счастье-то женщине… Зачем?

Наконец Булыгин издал какой-то утробный звук.

— Дурак ты, мент, или прикидываешься. Зачем?

Зачем? — передразнил он Занозина. — Что ты сопли тут размазываешь? Тебя послушать — так я исчадие ада, а Губин — весь в белом. Хороший парень — плохой парень, как в американском боевике, ха-ха! Вы всерьез думаете, что в российском бизнесе так — хорошие парни против плохих? Да ты знаешь, что он меня заказал? Меня! Что я, ждать должен был, когда меня киллер замочит? Да у нас счет на минуты шел — кто кого первым порешит. И везде так! Нет никаких «хороших парней»! Забудь, мент! Успешный бизнес… был успешный бизнес, да не мой он формально, а Серегин. А он меня ни за что не хотел отпускать. Что же, я всю жизнь напрасно горбатился, выходит? А Кира…

Я против нее ничего не имел. Под руку попалась.

Черт ее дернул тогда на этом «Ауди» ехать! Она Толика узнала бы и заложила… Ты подумал, что тогда было бы? Губин за нее всем нам головы бы пооткусывал. Да и догадался бы, что на него охота идет. Я же не знал, что скоро и без мочиловки смогу дело устроить.

Выбора не было.

— Так чем все-таки выманили? — настойчиво повторил вопрос Занозин.

— А, — неохотно пробурчал Булыгин. — Сказал, что на Губина было совершено покушение. Мол, он жив остался и прячется на квартире у друга — боится за свою безопасность. Просит ее приехать и ником) ничего не говорить — это, мол, опасно. А я, дескать. из охраны, буду ждать ее в подъезде внизу и провожу к Губину… Я боялся, она спросит, почему сам Губин не позвонил, но она даже не подумала — тут же бросилась вниз…

— Понятно. А вы, значит, в конце концов успели Губина раньше порешить, чем он вас, — уточнил Занозин.

— Э-э-э, не надо. К убийству Губина я отношения никакого не имею. Знать ничего не знаю. Не моя работа. Когда я из «морга» вернулся, мы с ним почти договорились. Не знаю, что случилось, кому он еще дорожку перебежал. Сами копайте.

«Копать будем, — думал Занозин. — Да вряд ли что-то накопаем — во всяком случае такое, что можно суду предъявить. Убийство Губина — это работа профессионала, не твой бестолковый брат, который даже свидетеля не смог убрать». Они с Карапетяном и без совета Булыгина давно нажали на своих информаторов, с ребятами из ГУБ О Па толковали — все говорило о том, что им не светит раскрыть эту заказуху, хотя в принципе было ясно, кто в убийстве Губина был заинтересован, к кому его бизнес перейдет.

Ходят слухи, что весь бывший губинский холдинг скоро перейдет под Изяславского. Вот вам и ответ.

И Булыгины, хоть младшенький сейчас и делает большие глаза, судя по всему, с Изяславским были связаны, собирались под него лечь, если уже не успели.

— Идите, подозреваемый, обратно в камеру, — сказал он напоследок Булыгину. — Думаю, мы сможем отпустить вас на похороны брата.

Занозин ожидал увидеть Регину подавленной, увядшей, замученной бессонницей и тоской — ведь всего два дня назад прошли похороны Губина, — но ошибся. Когда она открыла дверь, он, как и каждый раз, когда видел ее, подумал, что сочетание зеленых глаз и рыжих волос — совершенно убийственно. Кожа ее казалась почти прозрачной, а глаза на чуть осунувшемся лице — больше и глубже. Она была все такая же, прекрасно владела собой, и Занозин понял, что ему не представится случай — как он надеялся — утешать ее, опекать и проявлять заботу.

Она улыбнулась, приняв от него в подарок пакетик высококлассного кофе. Занозин немало помучился, выбирая, что ему принести в гости: цветы казались неуместными, бутылка — слишком вульгарной, шоколад — господи, Регина Никитина совершенно не сочеталась с каким-то пошлым шоколадом! Вообще-то он про себя называл свой визит не иначе как деловым и собирался рассказать Регине о ходе расследования убийства Губина. Правда, результатов толковых не было, но все же…

— По-моему, вам понравилась моя кухня, когда вы пришли сюда в первый раз, — обернулась она к нему, пока они шли по коридору, — поэтому идемте на кухню. К тому же будем считать, что вы не гость, а свой в доску. Разрешите без парада?

Регина накрывала на стол, наливала кофе, предлагала ему сахар и сливки. Занозин сидел на том самом приглянувшемся ему еще в первый раз уютном диване, покрытом клетчатым пледом, смотрел на нее и ломал голову — она что, «железная леди»? Чуть больше недели назад она лишилась любимого мужчины…

Какое-то прямо пугающее самообладание, опрокидывающее все его ожидания. Он внутренне поежился — лучше бы она была более простой, легко вычисляемой и понятной. «Дурак ты, — тут же отозвался внутренний голос. — Мало у тебя, что ли, было простых, легко вычисляемых и понятных? Зато такой не. было никогда…»

Занозин рассказывал об экспертизах, о том, что Олег хотя и лежит до сих пор в больнице, но чувствует себя лучше (Регина выразила желание посетить его, и Вадим обещал отвезти ее к нему в ближайшие дни), что шофера сначала подозревали в соучастии — такую он нес чушь и так неадекватно вел себя в первые часы после покушения, — но потом отпустили, продержали двое суток и выпустили, он оказался ни при чем… Опера уже не по одному кругу допросили всех в холдинге и сидевшего под замком Булыгина (ему уже предъявлено обвинение в убийстве Киры Губиной). Козлов и его сотрудники службы безопасности, хотя вроде бы от контактов не увиливают, но явно что-то недоговаривают. До сих пор неясно, к кому за два дня до смерти Губин ездил на Кутузовский проспект. Олег говорит, что Сергей Борисович не дал им никакой информации об этой встрече, сам он оставался внизу, но только что-то там было необычное — Губин вышел сам не свой. А Козлов со своими утверждает, что ничего не знают, что поднялись с Губиным в офис, но ожидали за дверью. Мол, Губин, когда сам уходил, попросил их еще на полчаса остаться — посмотреть, как и что. Видно, что врут как сивые мерины, а поделать ничего нельзя — у Губина не спросишь… Там располагается какая-то невразумительная посредническая фирма — чего общего было у ней с конторой Губина?..

— Вы не найдете его? — прервала Занозина Регина — непонятно, то ли спрашивает, то ли утверждает.

— Мы будем делать все, что в наших силах, но… — начал Занозин.

— ..но скорее всего не найдете, — закончила за него Регина, сказав это спокойно, рассеянно, как о чем-то само собой разумеющемся. — Вы знаете, я, наверное, должна чувствовать гнев или злобу к убийце, а я чувствую одно тягостное и бесполезное недоумение. Ведь этот киллер против Сергея ничего не имел, в общем-то, даже и не хотел его убивать, не испытывал к нему никаких отрицательных чувств, не мстил, не пытался таким образом завладеть большим наследством, убрать с дороги конкурента, не сводил счеты за предательство — словом, не руководствовался никакой понятной человеческой эмоцией или доступным для большинства обывателей разумным расчетом. Он просто делал свою работу. Для него Сергей не был человеком. Он был целью. Это так чудовищно, что я до сих пор не могу осмыслить. Я в тупике. Наверное, он даже с трудом вспомнит Сергея, если вы когда-нибудь его поймаете. Если и вспомнит что-нибудь — то скорее сумму сделки… Зачем такому предъявлять счеты? Это бессмысленно. Он практически ни при чем. Ведь он — просто механизм, запущенный какой-то другой рукой.

— Регина Евгеньевна, вы только что сказали, что для киллера Губин не был человеком. А вас послушать, получается, что для вас киллер — не человек, поэтому и винить его ни в чем нельзя. Не заблуждайтесь, убийца Губина прекрасно знал, что делал и зачем — за ту самую сумму, о которой вы упомянули.

Его никто не принуждал таким образом деньги зарабатывать, это сознательный выбор. И заявит он что-нибудь вроде: «Сделал — и сделал, что теперь о том толковать? Убитого не вернешь, так какой смысл меня судить?» Вы правы в том, что был, конечно, заказчик. Я так понимаю, для вас он и есть — настоящий убийца. Вы говорите, это чудовищно. Но самое чудовищное может открыться, когда выяснится, что и заказчик ничего по сути дела лично против Сергея Борисовича не имел и даже считал его неплохим мужиком. И единственное, что он, может быть, скажет нам в свое оправдание — «так карта легла, пришлось убрать…». Стечение обстоятельств. Губин, мол, мешал экономическому прогрессу, он стал поперек законов рынка и не желал этого понимать. И знаете, что он еще скажет? Не падайте в обморок, но он скажет: «Если бы этого не сделал я, это сделал бы кто-нибудь другой». Еще и на старика Дарвина все свалит — вспомнит теорию естественного отбора. И Смита с Рикардо, если образованный… Впрочем, наши пионеры рынка и без образования мимо своего кармана никому ничего не дадут пронести.

Регина рассказывала о том, что в холдинге полный разброд, никто не знает, что будет, после ареста Булыгина не знают уже, что и думать. Кажется, часть губинских контор умрет естественной смертью, а наиболее успешные проекты вроде «НЛВ» найдут другого хозяина — Сурнов продастся задорого и на том успокоится, в самостоятельное плавание он не рвется. Подомацкин ищет нового спонсора — он это не афиширует, но слухи все равно просочились… Сказала, что сама она подала Подомацкину заявление об увольнении и с той недели будет свободна как ветер.

Немного жалко, столько сил отдано этому издательству, десять лет там прослужила, но того, что было, там не будет уже никогда. Иллюзий, которые наполняли душу оптимизмом и энергией, ощущением, что все зависит только от их профессионализма и работоспособности. Не будет веры, что все хотят одного и понимают друг друга с полуслова.

…Перед тем как зайти в «Политику», она колебалась — не могла определить для себя, будет ли от ее похода толк. Скорее всего, нет, пари можно заключать, что ее затея бессмысленна. Все обернется пустой нервотрепкой. Но и оставить все как есть тоже не могла.

В комнате редакторов ей навстречу поднялся Паша Денисов.

— Регина! Какими судьбами? Присаживайтесь, — суетился он, потирая мелкие ручки. — Может, чайку?

Кофейку? Печенье есть — Майка сегодня принесла с какой-то презентации.

Регина ничего не ответила и не села, несмотря на энергичные приглашающие жесты Денисова, придвигающего к ней кресло рядом со своим столом. Она прошла к окну, повернулась, скрестив руки на груди, будто вот так — руками — пыталась сдержать свои эмоции, и спросила:

— Павел Иммануилович! Скажите, зачем вы это сделали?

— Зачем я это сделал? — удивился Паша и перестал хлопотать с креслом. — Что именно я сделал?

— Зачем вы позвонили в милицию и сказали, что это я «заказала» Киру? Мужу моему, как я понимаю, тоже вы звонили…

— Ах, вы об этом… — его лицо приняло непроницаемое выражение. — Обиделись. А не стоило. Ну, хорошо, пусть вы не «заказывали» Киру Губину. Но это вы, вы виноваты в том, что произошло! Что стало с Кирой Ильиничной, что стало с Сергеем Борисовичем!.. Скажете, что вы тут ни при чем? Какого мужика загубили! Почему, почему вы не могли оставить Сергея Борисовича в покое? Зачем вам? Ведь у вас муж!

Муж! Святой человек, вы хотели, чтобы он так и оставался в неведении? Да, звонил и еще бы раз позвонил, если бы нужно было! Ни секунды не жалею, что открыл человеку глаза! Как вы могли?.. Прямо здесь, у Губина в кабинете! Вы думаете, я не знаю? Вы думаете, никто не знал? Для вас нет приличий! Для вас есть одна только похоть! Или расчет? Я как увидел вас в первый раз, так сразу понял, что вы опасная особа, что ничего иного, кроме разрушения, от вас не жди.

Я сразу понял, что вы недоброе замыслили, как только увидел ваши круглые глаза… Хорошим я оказался пророком, как в воду глядел! А теперь — что? Улетит губинский холдинг в тартарары… Мы все на улице окажемся… Без куска хлеба…

Денисов не мог остановиться и перешел на визг, выкрикивая все новые обвинения. На одном самом остром пассаже он нагнулся в ее сторону — Регина отшатнулась. «Да он ненормальный!» — ахнула она, наблюдая за корчами Денисова. Говорить с ним не то что не о чем, а просто невозможно или, лучше сказать, опасно. «Если так дальше пойдет, то он меня просто укусит», — подумала Регина. Открыв дверь, перед тем как уйти, она обернулась и посмотрела на скрючившегося Денисова. «Маленький злобный человечек. Он несчастен, он просто несчастен — но мне-то какое дело? Почему я должна выслушивать эту чушь? Надо сказать Подомацкину или Сурнову — кто сейчас холдингом руководит, я уже запуталась, — надо сказать, чтобы отсадили от него Майку. Мелкий грызун…»

…Регина рассказывала Занозину о своем заявлении, а думала о другом. О том, что она свободна от всего. Прошлая жизнь вдруг одним махом, резко отпадала, но это было совсем не страшно. Смерть Губина наполнила сердце не отчаянием и черной грызущей тоской, а грустью, пустотой и свободой. «Почему я так легко переживаю смерть Сергея?» Регина корила себя, называла бесчувственной, но каждый раз, вспоминая Губина, не могла врать себе — она почти не чувствовала боли. Она вспоминала о Губине так, будто он на час отъехал по делам и скоро вернется, будто знала, что, сколько ни продлится разлука с ним, когда-нибудь и ей наступит конец, и они увидятся. Будто он и не уходил. Почему? Про мужа она даже не вспоминала — и так ясно, что там все кончено, все умерло естественной смертью. Толком объяснить, зачем она уходит из издательства, она тоже не могла — вдруг поняла, что надо непременно уйти, не рассуждая, не задумываясь, а дальше можно фантазировать, почему именно она ушла. Просто почувствовала, что иначе и быть не может.

Когда Занозин попрощался с Региной, на улице было уже темно. Шел дождь. Занозин напоследок остановился под ее окном. Она видела его задранную вверх голову, стекающие по волосам капли дождя и потемневшую на плечах от воды куртку. Лужи отблескивали фонарным светом — все в бурунчиках от падающих дождевых струек. В переулке не было ни души.

Он стоял спокойно, расслабленно, не втягивал голову в воротник, не ежился и не прятал руки в карманы — словно нет на свете никакой непогоды — и смотрел на ее освещенное окно. «Интересно, как бы Занозину понравилось, если бы он узнал, что Паша Денисов считает меня ведьмой?» — усмехнулась про себя Регина.

Она стояла, смотрела на Занозина и знала — он ждет, что она помашет ему рукой. Но она так и не смогла этого сделать. Она была свободна, за плечами пустота, в душе — щемящая легкость бесчувствия, как после анестезии, впереди — весь мир и целое море жизни, что же ей мешало? Может быть, потом, позже… Она не могла спешить, не могла делать над собой никаких усилий — и нужны ли они? Свобода — это было слишком забытое, непривычное и удивительное ощущение, чтобы вдруг так просто с ним расстаться.


Глава 6 ОТ НЕКОТОРЫХ ПРИГЛАШЕНИЙ НЕ ОТКАЗЫВАЮТСЯ | Две дамы и король |