home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 3

НЕ ПРИВОДИТЕ ДОМОЙ «ХВОСТ»


Занозин плюхнул перед собой на стол «дело» убитой Киры Губиной. Достал из ящика замусоленный лист бумаги, чтобы писать на нем заметки, — другого он, сколько ни рылся в столе, найти не мог. Бумаги катастрофически не хватало. В руках вертел огрызок карандаша — Занозину нравилось писать именно огрызками, они выглядели уютнее и не требовали такого бережного отношения, как новые, изящно и любовно отточенные. На его рабочем столе царил беспорядок, но самому Занозину и в голову бы не пришло, что это именно так называется. Состояние стола, на его взгляд, было идеальным для работы — все под рукой, все на виду. Десятки каких-то обрывков и огрызков бумажек с наспех записанными телефонами, замечаниями, набросками рисунков. На краю стола одиноко стоял пластиковый стаканчик с запиханным туда круглым кактусом. Кактус подарил Занозину брат — аккуратный, уравновешенный и правильный человек. Самое удивительное было в том, что кактус в этой антисанитарной обстановке чувствовал себя прекрасно и даже подавал признаки пробуждения к жизни — верхушка шара приобрела светло-зеленый цвет и стала шишечкой вытягиваться вверх.

Пора было попробовать подвести первые итоги по убийству Киры Губиной. Занозин начал чертить на бумаге.

Кира Губина убита в лифте с двенадцати до половины первого ночи, обнаружена мужем и его телохранителем… Занозин прервался, вынул из ящика стола заключение экспертизы — задушена, как и предполагалось (на шее кровоподтеки, гортань сломана). Следов изнасилования не обнаружено, на правой скуле след от удара (убийца, стало быть, левша?), на затылке — тоже кровоподтек (видимо, ударилась при падении), под ногтями частичек кожи и крови не обнаружено (не сопротивлялась? просто не успела, была сразу оглушена ударом?).

Покойная не работала, врагов не имела. У нее исчезли деньги из сумочки и сережки с бриллиантами из ушей. Отпечатки пальцев на сумочке принадлежат жертве.

Консьержка настаивает, что никто чужой в подъезд в тот вечер и ночь не заходил — только жильцы, да к Ивановым приходили гости, но все знакомые, что всегда к ним ходят. После двенадцати и до приезда милиции никто из подъезда не выходил. Так что?

Первым приходило на ум ограбление — деньги и драгоценности исчезли. Но против этой версии свидетельствовала золотая цепочка на лодыжке — квалифицированный грабитель не оставил бы ее без внимания.

Хотя… Цепочка на лодыжке — это слишком нетипично. Мало кто в поисках драгоценностей вздумает взглянуть на ноги, даже квалифицированный грабитель. Потом, с чего ты решил, что это был квалифицированный грабитель? Может быть, как раз неквалифицированный — новичок, нервничал, спешил, труп как следует не осмотрел…

"Ничего себе новичок, — оппонировал Занозин самому себе. — Чтобы задушить человека — женщину! — голыми руками, требуется не только недюжинная физическая сила, но и огромное самообладание.

И зачем душить для ограбления? Припугнуть, скажем, ножом — и взять все, что надо… Допустим, жертва пыталась кричать — ну, оглушил ее хуком слева и грабь сколько хочешь. Душить зачем? И для новичка слишком мало следов — никто его не видел, ничего после себя не оставил. Впрочем, это могло получиться и случайно — новичкам везет…" В общем, ничего определенного.

Сексуальный маньяк? То, что изнасилования не было, ни о чем не говорит — может быть, этот получает сексуальное удовлетворение, когда как раз душит жертву. Тогда исчезновение денег и сережек — это попытка «скосить» под ограбление. А может, маньяк таким образом совмещает приятное с полезным. Похоть плюс корысть. Да, черный юмор. Но вообще ничто не указывает на извращенную сексуальность — такие обычно снимают с жертвы белье, разрезают его, разрывают блузку, задирают юбку и прочее, даже если не вступали с жертвой в половой контакт. Ничего такого здесь нет. И ничего не слышно в Москве о маньяке — не было похожих случаев.

Что еще остается? Заказное убийство. Как бы ни уговаривала нас Регина Никитина, господина Губина мы из списка подозреваемых пока не исключаем.

У него самого, конечно, железное алиби: около двенадцати, когда Кира Губина убежала из квартиры Ивановых и села в лифт, он находился в машине, направлялся к Ивановым, а в половине первого вместе с телохранителем обнаружил жену в лифте — все на глазах у консьержки. Но «заказать» жену мог. Мотив есть — роман с Региной Никитиной и желание, избавившись от жены, соединиться с Никитиной в законном браке. Не исключено, что Кира Губина устраивала ему сцены, угрожала — хотя никто ни словом об этом не обмолвился, а наоборот, все твердят, как сговорились, что в жене Губин души не чаял. Двадцать пять лет не чаял, а на двадцать шестом решил отправить на тот свет — бывает и такое… К тому же он бизнесмен, а после развода пришлось бы делить имущество… Хороший мотив, крепкий, прямо классический.

Правда, способ для заказного убийства несколько экзотический, нетипичный — удушение. Обычно в дело идет пистолет с глушителем, в крайнем случае — обрезок трубы, ломик или молоток. Впрочем, плюс удушения в том, что нет необходимости избавляться от орудия убийства. Нет такой проблемы.

А вот в твоих рассуждениях есть проблемы, сказал себе Занозин. Зачем Губину так рисковать? Он обычный предприниматель — весь в долгах, не доплачивающий налоги, ведущий бизнес на грани закона, но не более того. Даже если он найдет киллера… А как, кстати, найдет? Без посредника не обойтись — в общем, приходится посвящать в свою проблему слишком много людей. «Заказав» жену, он рискует на всю жизнь стать объектом; шантажа со стороны киллера или даже посредника. Если бы он был вор в законе, руководитель собственной могучей преступной группировки — тогда «заказывай» хоть жену, хоть кого, шантажировать никто не посмеет. Там отношения правильные, да и киллера, вернее всего, скоренько убрали бы — и вся недолга. Ладно, это ты рассуждаешь логически, а Губин мог потерять голову, здравый смысл, чувство реальности и опасности… Все так, и все же сомнительно.

То же самое может относиться и к Регине Никитиной — если допустить мысль, что она «заказала» жену своего любовника. Слишком опасно и большая вероятность попасться на крючок к шантажисту. И потом… Занозин вспомнил свою встречу с Региной Никитиной в офисе издательства. Нет, он не верил, что она способна на такое.

Ладно, сказал себе Занозин. А что, если вариант, который предложила Регина? Киру Губину действительно «заказали» — но не муж, а враги мужа, и убийство Губиной — предупреждение Сергею Губину?

Странный мотив. А кроме того, остаются все те же возражения — удушение нетипичный способ расправы киллера с жертвой. «Мне, во всяком случае, пока не встречался», — признался Занозин.

Консьержка не видела никого постороннего, гости Ивановых все, кроме Губиной, из квартиры не выходили. Откуда мог прийти и куда мог скрыться убийца? Все ходы-выходы проверили — некуда там деться, все закрыто на замок, все заколочено, путь только через подъезд. В том самом доме он, что ли, живет?

Кстати, на всякий случай надо проверить по нашей картотеке и у участкового спросить — не живет ли и впрямь в том подъезде некто с сомнительным прошлым или настоящим? Ерунда, знаем мы это! Консьержка задремала, отлучилась, отвлеклась — а теперь говорит, что смотрела во все глаза.

Что же еще? Остаются еще несколько хиленьких версий вроде той, что Кира Губина знала или случайно узнала что-то важное, грозящее некоему третьему лицу серьезной опасностью.

Ладно, а какие реальные ниточки мы имеем? Нужно искать бриллиантовые сережки. Надо с тем кусочком темного стекла разобраться — Саша его на экспертизу отдал, результатов пока нету. Потщательнее расспросить всех, кто встречался и разговаривал с Кирой Губиной в последний день. Надо бы с ребятами из отдела экономической преступности потолковать — есть ли у них что-нибудь на холдинг Губина?

Да, и посмотреть на всякий случай то дело об автомобильной аварии, в которую Кира Губина попала полгода назад, — о ней у Ивановой и Губиной заходила речь перед самым убийством. Да и вообще — и в конторе у Губина все почему-то про эту аварию помнят, все уши прожужжали…

И еще. По поводу исчезновения Булыгина… Дело, кажется, не открывали. Милиция — знаю я коллег! — по собственной инициативе впереди паровоза не побежит. А родственники, насколько мне известно, в милицию не обращались. Надо бы все выяснить.

«Не нравится мне, что в одной конторе в течение недели сначала исчезает один человек, потом убивают другого… Не нравится».


В кабинет ворвался Саша Карапетян.

— Что, с убийством Губиной маешься? — спросил он и заглянул через плечо в бумажки Занозина, полюбовался на его каракули. — И что думаешь?

— Да что думать? Пока много неясного. Скорее всего, ограбление… Деньги исчезли, золотые сережки с бриллиантами…

— А восемнадцатикаратная золотая цепочка особой дорогой выделки на лодыжке? Ай-ай-ай, какой рассеянный грабитель…

— Ты бы взглянул на лодыжку, если бы грабил женщину?

— Ты мне льстишь, — самодовольно улыбнулся низкорослый и, на взгляд Занозина, довольно уродливый Карапетян, пользующийся почему-то большим успехом у женщин. — Я как человек восточный, конечно же, взглянул бы на ножки…

— Спасибо за идею, — съехидничал Занозин. — Будем считать, что преступник — лицо славянской национальности с истинно нордическим характером.

Ему женские ноги — тьфу!

— Ага, или финно-угорской… А что говорят в конторе Губина?

— Да ничего особенного. У Губина роман с одной из сотрудниц — эка невидаль! С ней он и задержался в вечер убийства в своем кабинете — она подтвердила.

Некая Регина Никитина… В общем, не знаю, что нам это дает.

— Не скажи. Мне Губин сразу показался подозрительным, вот и мотив есть…

— Мотив есть. Предположим, он хотел избавиться от жены, чтобы вступить в новый брак с Никитиной.

Предположим даже, что все знакомые Губиных и сотрудники холдинга ошибаются, когда наперебой сообщают мне, что Губин обожал жену. Отбросим даже вопрос о том, зачем потребовалось ее убивать, когда можно было просто развестись. А возможность? Он был в машине, когда Киру Губину душили в лифте.

— Слушай, начальник, у тебя плохо с фантазией.

Его алиби подтверждают только та самая Регина, с которой, как я понимаю, у него роман, да охранник.

Но это может быть чистая обстава. Они все могли сговориться — кстати, для этого Губину не нужно было посвящать их в дело полностью, просто попросил обоих сказать, что был он, мол, до двенадцати в офисе. Уж на показания Никитиной в любом случае полагаться нельзя… Губин мог где-то в полдвенадцатого выйти из конторы, поймать такси — или даже лучше частника, тогда вообще следов не найдешь, — подъехать к дому Ивановых, убить жену в лифте…

Через какое-то время охранник на машине подбирает его в условленном месте и едет обратно в тот же дом.

И, потрясенные, они находят задушенную Киру Губину…

— Зато у тебя с фантазией полный порядок. А инопланетяне в твоем плане не задействованы? И трое в черных масках? Как Губин мог знать, что Кира сбежит из квартиры Ивановых, и подловить ее именно в лифте?

— Ерунда! Легче легкого! И Таисья Иванова, и сам Губин подтверждают, что они с женой незадолго до полуночи созванивались по мобильнику. Губин мог под каким-либо предлогом попросить жену выйти его встретить в подъезд и никому об этом не говорить — мол, хочу, дорогая, что-то важное тебе сказать…

— Брось! А консьержка? Она Губина прекрасно знает. Если бы он заходил в подъезд два раза, а один раз выходил, она бы точно это заметила.

— Начальник! — обиделся Карапетян. Он отстранился от Занозина и несколько секунд рассматривал его со стороны. — Мы что, консьержек не знаем?

Отошла, отвлеклась, задремала, а теперь боится признаться — не хочет место терять… А что касается развода, то при разводе имуществом надо делиться.

Может, он жадина и ему не хотелось?

— Слишком сложно, слишком много людей ему в таком случае пришлось бы вовлекать в свое предприятие — Регину, телохранителя. Это же опасно. И все держится на цепи случайностей — поймал частника, консьержка в этот же момент отвлеклась, когда выходил, задремала… А времени, между прочим, было в обрез. Все у тебя складно получается, кроме одного — хоть бы такусенькую улику обеспечил помимо буйства фантазии. Впрочем, если ты так настаиваешь — инициатива наказуема. Будешь разрабатывать версию Губина. Только слишком не увлекайся. Кстати, что там с этим осколком стекла?

— Пока ничего, у экспертов там какая-то авария — то ли залило, то ли завалило, то ли тараканов морили.

В общем, раньше следующей недели велели не ждать.

А что касается пальчиков, то, как я и подозревал, на сумочке отпечатки только Губиной… Напрасно иронизируешь, начальник, бывает, что вот на таких соплях случайностей и держатся самые изощренные преступления. Пока это самое реальное, что у нас есть.

Карапетян закурил и, усевшись на соседний стол, мечтательно уставился в тусклый серый потолок, видимо, представляя себе эти самые изощренные преступления, висящие на соплях случайностей.

Занозин с умилением посмотрел на напарника — удивительно, но Карапетян, служивший сыщиком не первый год, был подвержен еще романтическим завихрениям. Занозин же смотрел на собственную работу приземленно. А уж что касается убийств…

Жизнь заставила его усвоить, что убийства чаще всего случаются из страха, тупости, пьянства и жадности и осмотрительный убийца-интеллектуал, дотошно продумывающий каждый свой шаг и находящий нестандартные решения, — это на самом деле миф.

Впрочем, склонность Карапетяна к фантазированию его не раздражала. Это было забавно, разнообразило их в общем-то рутинную и не очень приятную работу.

Занозин не исключал, что однажды Сашкино вранье может навести их на действительно стоящую мысль.


Коля Щетинин продрал глаза — перед взором плыли грязно-зеленая стена кухни, клетчатые занавески, заплеванный пол, гора посуды в мойке… В поле Колиного зрения попал заставленный бутылками стол и на нем жестяная банка из-под консервов вместо пепельницы, полная окурков, какие-то обертки от импортных пакетов. Коля углядел, что в одном из стаканов на донышке еще плескалось. Он сильно удивился, ибо о такой везухе и не мечтал. Не бывало такого раньше — чтобы на следующий день после того, как «хорошо посидели» с друзьями, в стаканах и бутылках что-то оставалось. Не хватило — это обычная ситуация. Он задумался, скорчив гримасу от напряжения, — в голове сидело смутное воспоминание еще о какой-то везухе. Видимо, что-то хорошее случилось накануне, а теперь этот подарок в виде глотка живительной влаги на донышке… Коля трясущейся рукой поднял стакан и вылил его содержимое в себя.

Потом повалился на кухонную лавку и снова заснул мертвецким сном. Во сне ему мерещилось, что звонил дверной звонок, но, так как это было во сне, а не наяву, он и не дернулся встать и продолжал храпеть.

Он проснулся через пару часов, не в силах заставить себя ни посмотреть на часы, ни вспомнить день недели, ничего… Он сел на скамье, вчерашний день из его памяти как вырезали. Он опустил глаза вниз и обнаружил, что одет. Правда, рубашка на нем была какая-то незнакомая, почему-то розовая, имела несвежий вид, пуговицы порвались вдоль пупа. Он пошарил ногой под скамьей в поисках тапочек, не нашел их и босиком поплелся в ванную. По дороге завернув в туалет, Коля какое-то время болтался в тесной комнатке, пытаясь найти точку опоры, падал на стены то одним, то другим плечом. Справившись с ситуацией, Коля выполз из туалета и подумал, что надо бы взглянуть на свое лицо. «Фэйс, — всплыло в его голове. — Посмотреть на фэйс». Когда-то в далекой юности Коля увлекался «Битлами», сам ходил с гитарой и пытался петь «Естердэй» по-английски.

Видимо, с тех пор и застряли у него в мозгу иностранные слова. Почему-то ему казалось, что рожа расцарапана. Но нет — опять приятный сюрприз. Рожа оказалась не расцарапана, хотя и выглядела не лучшим образом — серая, небритая.

Коля трясущимися руками пригладил волосы, затем открыл холодную воду и умылся. Достал электробритву из тумбочки. Поводил бритвой по щекам.

Снял рубашку и, вынув из стенного шкафа майку, натянул ее на себя. Зачесав жидкие мокрые пряди за уши, Коля остался удовлетворен своим новым видом.

Теперь он выглядел хотя и слегка утомленным, но вымытым, свежим и минуту назад вставшим на путь исправления алкоголиком. Коля вернулся на кухню, закурил «бычок» «Примы» и стал соображать.

Он многого не помнил, но забыть, что женат, не мог. Жена Валя, должно быть, была на сутках. Если сегодня он проснулся один и так поздно, значит, Валя ушла еще вчера. И это значит, что вернется она сегодня вечером. Судя по этим умозаключениям, мозги у Коли работали неплохо, чему он был рад. Но руки дрожали и голова, казалось ему, не могла ни секунду удержаться на одном месте. До прихода жены требовалось решить одну задачу — срочно выпить.

А потом как-то уничтожить следы вчерашнего времяпрепровождения — он покосился на ряд пустых бутылок. «Сколько же нас вчера было?» — силился вспомнить он. Принялся считать бутылки, сбился, принялся снова, потом бросил, сообразив, что число бутылок ни о чем ему не скажет.

Надо было срочно придумывать, как поправиться.

Коля тщательно осмотрел все бутылки и стаканы на столе — больше нескольких капель не набралось.

Денег, само собой, не было. Коля и не подумал пойти шарить по карманам своего пиджака и куртки, сделав очередное логическое умозаключение — после вчерашнего откуда же? Можно было что-нибудь прихватить из дома и попытаться обменять в магазине. Но магазин вызвал у Коли неприятные ощущения — он не мог понять, почему. Он устал вспоминать, отчего образ магазина ему досаден. Мотнул головой, пытаясь переключиться на другие мысли: что прихватить?

Обвел кухню взглядом. В комнату плестись было лень — впрочем, он и так знал, что ничего стоящего там не осталось.

Сдать бутылки? Вырученного не хватит даже на одну рюмку. «Надо позвонить Саньку, — решил он. — Спросить, может, у него осталось…»

Коля поковылял в коридоре к телефону, набрал номер и стал ждать. Отозвался не Санек, друг из соседнего подъезда, а его стерва Оксанка.

— Эта, — Коля постарался добавить бодрости в свой хриплый пропитой голос. — Мужика своего дай…

— Сейчас! — с готовностью откликнулась Оксанка. — Сейчас побежала вас, алкашей, сводить! Бегу и падаю по вашему желанию, спешу сообщить своему пропойце — тебя к телефону твой любимый собутыльник! Может, вам еще сбегать? Ах, ты…

Оксанка еще повизжала в телефон, пересыпая свою язвительную речь отборным матом, потом хлопнула трубку, так и не позвав Санька. Впрочем, из ее тирады Коля понял, что Санек нынче на работе.

И вообще, по некоторым Оксанкиным намекам и прочим признакам выходило, что вчера они хорошо сидели вовсе не с ним. Это Колю удивило: «А с кем же тогда?»

Был один выход — пойти к вахтерше Нине Прокопьевне. Она была не дура выпить, хоть и старалась делать это с осторожностью, чтобы жильцы не заметили, и избегала начинать с утра. Она человек сочувственный — только бы сегодня работала.

Коля спустился в лифте на первый этаж. Ему опять повезло: Нина Прокопьевна утром как раз заступила на пост и сидела в вахтерской будочке — серьезная, в очках, навалившись обширной грудью на высокий столик. Коля появился в проеме двери босой, в мятых штанах и стал перетаптываться с ноги на ногу. Нина Прокопьевна как будто обрадовалась его появлению.

— Чего тебе, касатик?

— Прокопьевна, может, нальешь в долг?

— Налью, налью! — засуетилась старуха. — И не в долг, а так! Как не налить? Все мы люди, все друг другу должны помогать.

Новый сюрприз — Прокопьевна что-то была слишком любезна. Она полезла под столик и вынула початую бутылку и стакан и, пока наливала, не смогла удержаться:

— Нет, но ужас-то какой! Знаешь?

Ее так и распирало обсудить что-то, отсюда и любезность. Но Коля смотрел на наполняющийся стакан и на ее колыхания не реагировал. Когда он хлопнул полстакана и, как-то сразу сгорбившись и размякнув, присел отдохнуть на ее топчан, способность воспринимать окружающее к нему отчасти вернулась.

— , прямо в лифте. Ужас-то какой! А Надежда-то Кузьминична, что до меня дежурила, и не заметила ничего. Божится, что ни одной чужой души тут не было. А они приехали и ее обнаружили. Кузьминична говорит — прямо в лифте лежала. Задушили… Милиция всю ночь тут шастала, все здесь обшарили.

И Кузьминичну все расспрашивали, выспрашивали…

У нее душа в пятки ушла, весь остаток смены протряслась от страха — а ну как ее кто-нибудь прибьет?

Она теперь говорит — уж и не знаю, уволюсь, наверное. Еще убьют к чертовой матери. Ужас-то какой!

Коля слушал причитания старухи и не врубался.

— Так чего случилось-то? — равнодушно поинтересовался он, не в силах оторвать взгляд от лилового толстого носа Прокопьевны.

— Ты что? Женщину убили сегодня ночью. Прямо в лифте и лежала мертвая. Тут вот, у нас.

— Из наших кто-нибудь?

— Нет. В гости на шестнадцатый этаж приходила.

Все равно ужас!

— Да, времена такие нынче, что и жить опасно! — посочувствовал Коля.

— Не то слово!

— И кто же ее?

— А кто же знает?

В благодарность за налитый стакан Коля еще посидел со старухой и послушал ее охи и ахи. А та наконец отвлеклась и, понимающе посмотрев на Колю, вдруг сказала:

— Жена небось скоро придет. Как в доме-то?

Щетинин вспомнил про дом и поднялся. Прокопьевна высунулась ему вслед.

— Коль! Бутылочки-то принеси!

Щетинин, не оборачиваясь, махнул рукой и поплелся к лифтам.

Дома Коля стал собирать бутылки, перекладывать грязную посуду в раковину, чистить жестяную банку-пепельницу. «Да, и проветрить, проветрить надо», — вспомнил он и полез открывать форточку. Когда мокрой тряпкой стал протирать клеенку на столе, сгребая объедки, окурки, пробки от бутылок, целлофановые обертки от чипсов, на краю обнаружился какой-то маленький скомканный кулечек из куска газеты. Он уже собирался смахнуть его тряпкой в помойное ведро — может, пепел кто в этот кулечек стряхивал.

Есть такие любители — смастерят себе из бумажки мини-пепельницу, держат ее в руке и аккуратненько туда пепел стряхивают… Коля отвернул пальцем бумажку — в кулечке лежало что-то мелкое, но не пепел.

«Откуда это? — подумал он озадаченно. — Валькино, что ли?» Он поковырял кулечек решительнее.

Потом взял и опрокинул его на стол — оттуда шмякнулись две серьги. Коля сел за стол и уставился на находку. Что-то новенькое — может, Валька втихаря от него купила да забыла припрятать. «Ерунда, — подумал он. — Откуда у нее деньги на такие цацки?» Сразу было понятно, что это не грошовая бижутерия. Он озадаченно взял одну серьгу на палец — кажется, золото, в середке искристый прозрачный камушек. «Ни хрена себе…» — подумал он.


Регина открыла глаза и, как часто с ней случалось, не смогла сразу вспомнить, что за день сегодня. Будние дни чередовались с выходными с такой неизбежной последовательностью, что она, бывало, в них путалась. На долю секунды ее пронзил страх, что проспала, опоздала на работу. Самое смешное было в том, что ничего ужасного, если бы она даже и проспала, не было. Она принадлежала к руководящему составу издательства и могла позволить себе и задержаться, и не прийти. Но этот дурацкий страх перед опозданиями накрепко засел в ней еще с детства, со школы — с тех самых пор, когда ненавистная директриса поджидала опоздавших у дверей школы и с садистским удовольствием требовала у них дневник, А родители попались Регине без чувства юмора — после прочтения каждой записи ее ожидало тяжелое объяснение с ними, чреватое репрессиями. По идее, повзрослев, она должна была бы нарочито и с удовольствием всюду опаздывать — чтобы самоутвердиться и компенсировать свой детский страх. Но нет, она не любила опаздывать — и с деловой точки зрения эта привычка была, в общем, кстати.

Регина расслабилась — вспомнила, что вообще сегодня суббота и можно никуда не торопиться. Более того, она вспомнила — вчера были похороны Киры.

Отпевали ее в храме около Речного, народу было довольно много, эта толпа тем более бросалась в глаза, что в храме стоял гроб и с другим покойником — рядом только вдова и еще пара человек; Все было очень торжественно и тягостно. Регина спряталась в глубине толпы и даже не обошла гроб — в конце концов они с Кирой не были близкими подругами, да и не хотелось особенно мелькать. Потом ехали в автобусе на кладбище, под моросящим дождем стояли перед могилой — было холодно, а стоять пришлось долго… Губин держался хорошо. Впрочем, как же иначе?

Все эти дни после убийства Киры Регина держалась от Губина в стороне. Не хотелось ему досаждать в такое время, к тому же она боялась ранить его своим присутствием — кто знает, может быть, он мается чувством вины перед мертвой женой за нее, Регину.

Он сам нашел ее глазами в толпе на кладбище — знал, что она пришла. Он стоял под дождем без зонта, в длинном до пят черном плаще с поднятым воротником — волосы совершенно промокли, капли воды стекали по его неподвижному лицу, он не обращал на дождь никакого внимания. Ей всегда нравились мужчины, которые не прячутся от дождя. Регина не могла отвести от него глаз — ей нравились и его мокрые волосы, и его поднятое и обращенное к ней застывшее жесткое лицо, вся его крепкая фигура в длинном плаще — и понимала, что пропадает навсегда. Вот именно сейчас, после смерти Киры, когда к ее чувствам к Губину прибавилось щемящее сострадание.

«Боже мой, на похоронах его жены! О чем я думаю, это ужасно» — но чувствовала она совсем другое.

В его остановившемся и ничего как будто не выражавшем взгляде она прочитала едва понятный для окружающих упрек — но не за Киру, а как раз за то, что осталась вдалеке… Вечером, уже после похорон и поминок в «Метрополе», она позвонила ему домой и услышала: «Приезжай…»

Регина поднялась с постели. Муж отправился на работу, несмотря на выходной. Он часто работал по субботам, она нередко тоже. Дочка была у бабушки, и весь день Регина будет предоставлена себе самой.

Она сидела на кухне, пила кофе и обдумывала предстоящий день. Они опять договорились встретиться с Губиным сегодня вечером, но до того надо было еще зайти на рынок, в книжный магазин и Сбербанк. Она выглянула в окно — вчерашний дождь так и не перестал, плавно перешел в день сегодняшний. С Трошей придется погулять совсем недолго…

На рынке Регина начала тихо сатанеть от обилия безмозглых идиотов, которые перемещались, еле передвигая ноги, а кроме того, так и норовили наступить на ногу, толкались и рвались пролезть без очереди. Чем больше разрастался этот рынок, расположенный рядом с метро, тем больше набегало народу. При желании в этой толчее можно было найти какую-то живописность и колорит — эти вопли, лица, разудалые реплики на непонятном языке, горы сомнительных товаров, своеобразные взаимоотношения, плутоватые глаза, глуповатые глаза, турецкие помидоры «из Краснодара» и «из Шамхора», заговаривание зубов, драки между лихими кавказцами, стоны толстой, едва говорящей по-русски тетки: «Кофэ-э-э! Ча-аай» и еще третье слово что-то вроде «айра-а-ан»… Но такого желания у Регины сегодня не было — она уже полчаса стояла в очереди к ларьку, и досада заглушала ее способность к созерцанию. Какая-то дама никак не могла отойти от прилавка, выбирая товар, загружая продавщицу вопросами и с трудом считая деньги.

Продавщица выложила на весы клубящуюся связку сосисок, потом отсекла полбатона сырокопченой колбасы и снова шмякнула на весы, потом схватилась за ветчину…

— Да-а-а, мадам ведет аскетич-с-с-сский образ жизни, — хрипло во всеуслышание провозгласил стоящий за Региной мужичонка, как и все, видимо, уставший от суеты покупающей дамы. Та покраснела и стала поспешно запихивать покупки в сумку — гирлянда сосисок так и не влезла в пакет до конца и свесилась из него.

Регина улыбнулась и обернулась назад, чтобы получше рассмотреть мужичонку, благодаря ехидной реплике которого дама наконец отлипла от прилавка.

Обернулась, насладилась его задрипанным видом и .. ее внимание будто что-то царапнуло. Что? Она обернулась еще раз и уже внимательно посмотрела вокруг.

Ничего особенного — все та же хаотично бегущая пестрая толпа, те же очереди…

Регина купила масло и пошла в другой ряд за йогуртами — ощущение какого-то чужого присутствия не покидало ее. Это было странно, не то чтобы пугало, а как-то настораживало. Регина медленно повернулась. «Глупо! — подумала она. — Какое чужое присутствие в такой толпе?» И все же была странность. Пока Регина бродила по рынку, она еще не раз оборачивалась и пыталась понять, что же такого странного было вокруг.

Как все женщины, пользовавшиеся в дни беззаботной юности успехом, Регина знала, хотя ныне уже и подзабыла, что такое подцепить «хвост» в метро, на улице или в магазине. В ее незамужнем студенческом прошлом были разные эпизоды — обычно такой «хвост» рано или поздно (чаще рано) подходил знакомиться и пригласить на чашку кофе, на день рождения, на футбол. Но были другие случаи — один, например, на пятом курсе ходил кругами многие месяцы, боясь подойти близко. Пока она не закончила университет, видела его каждый день — он так и не осмелился приблизиться и любил ее издали.

Вот и сейчас у нее было то же самое ощущение — за ней следовал «хвост». Он-то ее и беспокоил — постоянно попадающий в поле зрения один и тот же молодой человек. «Ну-ну, старушка, а не расфантазировалась ли ты? Молодость вспомнила?» — попыталась посмеяться над собой Регина. Но на самом деле, когда она поняла, что происходит, ей стало совсем не смешно. Ей стало страшно.

Стараясь раньше времени не паниковать, Регина продолжила как ни в чем не бывало поход по рынку, затем вышла на улицу и переулками двинулась в сторону книжного магазина, все еще надеясь, что ей померещилось. В переулках было как всегда пустынно, и она очень быстро «отфильтровала» своего преследователя — молодой мужчина, ничем не примечательный, в кожаной куртке и узкой кепке. Он на нее почти не смотрел, иногда проходил мимо вперед, в другой раз стоял и рассматривал витрину или даже, когда она проходила через арку и снова обернулась назад, исчез на какое-то время.

В книжном Регина походила между прилавками, полистала новые издания — все понарошку, все для вида и с внутренней дрожью. Думать она могла только об этом парне в куртке, который ждет ее то ли за ближайшим книжным шкафом, то ли под аркой на улице… Который может в любую секунду появиться прямо у нее перед носом, вырасти как из-под земли.

Собственно, в переулке у «Ремонта обуви» они нос к носу уже столкнулись. Она внезапно повернулась, пошла обратно, будто вспомнив, что надо заглянуть еще в «Ремонт обуви», и как бы случайно ткнулась в его плечо. Он извинился, улыбнувшись и придержав ее за локти, и пошел дальше. А Регина успела его разглядеть. Ничего устрашающего в его облике и выражении лица как будто не было, но устрашающей была сама ситуация и все обстоятельства, которые ей сопутствовали, — исчезновение Булыгина и смерть Киры, вчерашние похороны и тот же вопрос Занозина: «А не кажется ли вам в таком случае, что и вам что-то угрожает?»

Регина вышла из магазина, быстрым шагом двинулась по Тверской, засунув ладони под лямки своего красного рюкзачка, и пыталась сообразить, что же ей делать. Она была уже готова запаниковать, хотя из последних сил удерживала себя от этого. "Ладно, положим, он за тобой ходит — и что? — обращалась она к себе самой. — Он же тебя не обижает, никаких попыток к общению не предпринимает. В чем здесь криминал? С этим даже в милицию не пойдешь.

«Спасайте, меня кто-то преследует!» Пожалуй, еще подумают, что я ненормальная, и отправят на обследование. А с другой стороны, что же мне, ждать, когда он меня «обидит»? Тогда уже и в милицию некому будет бежать…" Мысли прыгали, лихорадочно проносясь в ее голове. Она очень боялась предстать в глупом свете, сама терпеть не могла склонных к бессмысленной панике дур и совсем не желала превращаться в одну из них. Сердце ее колотилось, обернуться она уже боялась. Она шла с гадким ощущением неприкрытой спины, будто ожидала выстрела. Представилось, что вот она обернется, а он — тут, вплотную за ней, смотрит в упор с издевкой и идет по пятам как ни в чем не бывало. А вдруг он попытается напасть?

А вдруг как с женой Губина? Отчасти Регина понимала, что у нее просто разыгралось воображение, — она, кстати, не ожидала от собственного воображения такой подлости. Очень хотелось сохранить самообладание.

Регина почти бегом дошла до Маяковки и, свернув к залу Чайковского, нырнула в кондитерскую. Она села за свободный столик, бросила рюкзак на соседний стул и перевела дух. Осторожно обернулась и по" смотрела на вход, затем не удержалась и пошарила — но тоже осторожно — глазами по пространству кондитерской, обследовала панораму, открывающуюся из окон, — ее преследователя нигде не было видно.

Регина вздохнула с облегчением, но не поверила, что кошмар закончен, — скорее всего, временная передышка, он просто остался ждать ее на улице. Она попыталась успокоиться. «Сначала успокоюсь, а затем решу, что делать дальше. Надо взять хотя бы чашку горячего чая». Она подумала, потом нервно потянулась к рюкзаку и вынула из внешнего кармашка мобильник.


Вадим Занозин уже выходил из управления — и зашел-то сегодня случайно, думал, что оставил у себя в кабинете книгу Фрейда. Приятель, который дал ее почитать, страшно переживал за книгу, звонил чуть ли не каждый день и пел по телефону — мол, издание антикварное, такого сейчас не найдешь. Он так достал Вадима своим Фрейдом, что Занозин решил вернуть ему раритет, даже не дочитав, но обнаружил, что не может его найти. Не иначе Карапетян взял без спросу. Вообще в этой конторе ничего не найдешь — все тащат из-под рук, причем не из корысти или злого умысла, а так, от разгильдяйства. Кто-то взял на минуту, а вернуть забыл или не посчитал важным. Своя чашка разбилась — возьмем стакан у соседей. Из кабинета Занозина регулярно пропадали ручки, ножи, зажигалки. «Колхоз», — вздохнул Вадим. Надо было придумывать, чем оправдываться перед владельцем Фрейда.

Занозин шел по мрачному, покрашенному в неопределенно-грязный цвет коридору и размышлял, почему во всех управлениях внутренних дел стены выкрашены в грязный цвет, вся обстановка тоскливая, мебель казенная и ни одной человеческой вещи, ни одной человеческой детали не найдешь. Чтобы пойманные преступники, попав сюда, сразу же впадали в тоску и понимали, что им светит в ближайшие годы, если они не станут сотрудничать со следствием? Ну хорошо, а каково им, сотрудникам-сыщикам, видеть эту безрадостную обстановку каждый день? Да нет, наверное, никто из хозяйственников не задумывается — красят, чем есть, мол, учреждение казенное, а милиционеры — не кисейные барышни и комфорт им ни к чему, а то разбалуются.

В мрачных размышлениях по поводу не найденного Фрейда Занозин уже собрался выйти на улицу, когда его перехватил дежурный у входа:

— Вадим! Тебя по телефону разыскивают!

— Кто еще там?

— Не знаю. Женщина…

Вадим подошел к телефону, не ожидая ничего хорошего. Наверное, жена или подруга какого-нибудь подозреваемого сейчас будет канючить, что «Вася не виноват, ну отпустите вы его, пожалуйста», а Вася сел на десять суток до предъявления обвинения и рад, что не видит физиономии своей благоверной и голоса ее скрипучего не слышит…

— Вадим? Это вы? Это Регина Никитина.

Вот это сюрприз. Приятный женский голос в субботу утром. Голос Регины Никитиной.

— Что случилось, Регина Евгеньевна?

— Вадим, не подумайте, что я сумасшедшая… Мне очень не хотелось вас беспокоить. Но мне страшно, мне надо с кем-то посоветоваться. Мне кажется, меня кто-то преследует. Вернее, я просто в этом уверена. Я не знаю, что делать.

— Где вы?

— Я сейчас в кондитерской в зале Чайковского.

Вадим задумался, опустив трубку телефона.

— Але! Але! Вадим!

Занозин снова заговорил:

— Сделаем так: сейчас полдвенадцатого. Ровно в двенадцать выходите из кондитерской, остановитесь на мгновение в дверях и оглядитесь. Я вас засеку. Вы где живете? Кажется, на Остоженке?

— Откуда вы знаете? Впрочем, неважно. Да, на Остоженке, рядом с «Кропоткинской».

— Идите домой пешком по Тверской, потом по бульварам. Идите спокойно, не оборачивайтесь, не пытайтесь искать меня глазами. Можете куда-нибудь зайти, если вам надо…

— Я зайду в Сбербанк — в тот, что рядом с Пушкинской площадью.

— Хорошо. Ваш муж сейчас дома?

— Нет. Он ушел на работу. Он иногда работает по субботам.

— Когда доберетесь до дома, никуда пока больше не ходите и ждите моего звонка. Да, и вот еще что: не доходя до станции метро «Кропоткинская», сойдите с бульвара вправо и идите к переходу там, где на углу булочная и напротив памятник Энгельсу. Вы поняли?

— Да.

Регина немного помолчала, потом заговорила снова:

— Вадим, спасибо вам. Я что-то растерялась. Я думала, вы мои слова всерьез не воспримете. А теперь у меня будто камень с души упал. А уж как вы начали командовать, я сразу почувствовала себя лучше (смешок).

Занозин усмехнулся и положил трубку — Регина не смогла без шпильки. Впрочем, если шутит, значит, действительно почувствовала себя лучше, в первые секунды разговора голосок у нее был совсем не бодрый.

Занозин быстро взбежал в свой кабинет и достал из сейфа пистолет, скинул куртку, пристроил кобуру, снова оделся и направился вниз.

Ровно в двенадцать Регина вышла из кондитерской и, постояв несколько секунд, двинулась под колоннами на угол Тверской. Вадим ее узнал, но разглядывал теперь с удивлением: Регина была совсем другая, не та, которую он видел в конторе Губина. Не та уверенная в себе, независимая и изящная женщина — руководительница отдела прозы. Сейчас она казалась совсем невысокой и щупленькой. Ну, конечно, там она была на каблуках… В голубых джинсах, кроссовках, ветровке с капюшоном и красным рюкзачком за спиной она выглядела почти девчонкой — да, она еще и не накрашена сегодня.

Регина, оглядевшись на углу по сторонам, повернула к Пушкинской площади, Занозин последовал за ней на значительном удалении, а около Театра Станиславского перешел на другую сторону улицы, чтобы ему было удобнее за ней наблюдать. Он очень скоро убедился, что Регина не ошиблась — за ней действительно следили. Молодой парень в куртке и кепке не спеша двигался за ней в утренней толпе на Тверской — толпа будет густеть час от часу, и к вечеру столпотворение здесь достигнет пика. Когда Регина зашла в отделение Сбербанка, парень остановился на троллейбусной остановке. Но дождался не троллейбуса, а Регину и снова пошел за ней как приклеенный.

Занозин вдруг опомнился — он стоял при входе на Пушкинскую площадь, здесь поле обзора резко расширялось, и была не просто толпа, а настоящий людской водоворот. Регина и парень вот-вот растворятся в потоке людей, идущем снизу от «Макдоналдса»…

Чтобы продолжать наблюдение, ему надо было срочно перебираться на другую сторону. Он, натыкаясь на прохожих, кинулся в подземный переход. Внизу был обычный сумасшедший дом. Там сталкивались идущие с разных сторон человеческие потоки, людей выплевывали двери метро, по длинному переходу с другой стороны площади напирали какие-то оторванные рокеры, перед киоском, торгующим кассетами и дисками, как обычно, топтался клуб любителей контрафактной продукции, бесцельно фланировали праздношатающиеся молодые люди восточного типа, у ларьков толклись зомбированные видом товаров покупатели, торговки с рук висли у всех на ушах. Занозин, распихивая окружающих, пробивался к выходу.

Рядом возникла какая-то тетка с вопросом: «Молодой человек! Вам свадебные платья не нужны?»

«Рано еще!» — рявкнул на нее Занозин. "Господи!

Неужели я похож на жениха?" — ужаснулся он про себя мимоходом. Перепрыгивая через ступеньку и постоянно врезаясь в чьи-то животы, он пробкой выскочил на тротуар и оглянулся. Его опасения оправдывались — Регины и ее «хвоста» нигде не было видно. Вадим топтался в толпе на углу — там, где когда-то располагался универсальный магазин «Наташа», непреходящая мечта советских модниц — и крутил головой как сумасшедший. Он очень надеялся, что Регина не вздумала спускаться к «Макдоналдсу» и дальше на Бронную. Он посмотрел в том направлении. Безнадежно — сплошные головы, люди толкутся, как рыбы во время нереста.

Он быстро перешел к скверу с фонтаном и попытался разглядеть Регину там. «Будем рассуждать логически, — призвал себя к порядку Занозин. — Я ей что сказал? Идти бульварами. Будем исходить из того, что она так и сделала». Рассуждения эти были не очень убедительными. Занозин знал по опыту, что от женщин неизвестно чего ждать — мало ли о чем они договорились… У Занозина была одна такая знакомая, которую невозможно было оставить на одном месте и найти там же через пять минут. Он говорил:

«Жди меня здесь, никуда не ходи, я вернусь через секунду» — и, конечно, когда он возвращался, ее там уже не было. Она обязательно шла куда-нибудь его искать, Занозин в конце концов набредал на нее в километре от того места, где они договаривались встретиться. При этом она обычно оправдывалась следующим образом: «Мне почему-то показалось, что ты пойдешь туда…» Она была неисправима. Но Занозину тогда казалось, что это лишь добавляет ей очарования.

Но сейчас выбора не было — он кинулся вниз по скверу к дорожке, которая наискосок выводила прохожих на Тверской бульвар. Пока Занозин топтался, пережидая поток машин, несущихся с Пушкинской, там, на аллее между тополями — правда, уже довольно далеко от себя — заметил мелькнувший красный рюкзачок. Регина Никитина как заинька старательно шла бульваром.

«Ай, умница!» — не мог не восхититься Занозин.

Теперь он был уверен, что и дальше Регина все сделает как надо. Он решил не перебираться на бульвар, а пошел по улице вниз, к Театру Пушкина. Прибавил шагу. Красный рюкзак — хороший ориентир. Вадим вгляделся в фигуру Регины — спина напряжена, голова наклонена вперед, смотрит под ноги, нервничает…

Регинин прилипала обнаружился очень скоро — он тоже двигался бульваром, но держал дистанцию и шагал не по центральной, а по боковой песчаной дорожке. Пока все по плану.

Не доходя до «Кропоткинской», Регина сошла по лесенке с бульвара на правую сторону улицы и направилась дальше, к переходу на углу. Вадим ускорил шаг (теперь он почти нагнал парня в кепке и чуть не упирался ему в спину) и приготовился. Когда они поравнялись с подворотней, Занозин резко, от души толкнул парня вперед и вбок направо, так что тот оказался внутри подворотни и с размаху шмякнулся грудью о кирпичную стенку. Занозин навалился ему на спину, прижав левой рукой поперек лопаток к кирпичам. Парень был на полголовы выше и тяжелее, поэтому пока он не опомнился, следовало действовать очень жестко. Вадим быстро обшарил его левой рукой, правой упирая под ребра ствол.

— Поворачивайся, только медленно, — скомандовал Вадим.

Парень медленно повернулся. Кепка с головы его слетела, на щеке красовались свежие царапины — «поцеловался» со стеной. Занозин обшарил его спереди. Оружия у парня не было. Он посмотрел ему в лицо — ничего особенного. Лет тридцати, мордатый, обычная нынче стрижка почти под ноль, бритый высокий затылок, маленькие серые глаза. Удивило то, что парень не только не испугался — а девять из десяти человек, знал Занозин наверняка, в такой ситуации испугались бы, но даже, кажется, и не опешил.

«Нехорошо», — подумал Занозин.

— Ты что, мужик? Охренел?

Вопрос задан нарочито грубо и фамильярно — именно так у мужчин определенного социального слоя, даже если они видят друг друга впервые в жизни, принято общаться между собой. По крайней мере, в России.

— Не дергайся. Быстро отвечай, кто ты такой, — сквозь зубы процедил Занозин. Его тон тоже был далек от любезного. Он не забывал чувствительно тыкать парня под ребра стволом.

— С какой стати я должен тебе что-то отвечать?

Не опуская пистолета, Занозин вынул левой рукой из внутреннего кармана куртки удостоверение — левой рукой из левого кармана делать это было неудобно, корочки застряли. Вадим напрягся и досадовал. Наконец он выдернул книжечку и раскрыл ее перед носом сероглазого.

— Управление внутренних дел… — прочитал тот. — А в чем дело?

И улыбнулся собственному невольному каламбуру. Он держался довольно спокойно, лишь слегка настороженно.

— Документы. — Занозин не ответил на его вопрос — еще чего не хватало. — Только медленно.

Парень полез в карман куртки и вынул оттуда паспорт.

— Мигура Юрий Степанович, — полистал паспорт Вадим. — Зачем вы преследовали женщину с красным рюкзаком?

— Ты чего? Никого я не преследовал, — усмехнулся парень. Было видно, что он заметно расслабился. — Иду, никого не трогаю…

— Починяю примус, — закончил за него Занозин.

— ..няю примус, — парень рассмеялся — последние слова они произнесли одновременно, в унисон.

— Смотри-ка, начитанный, — жестко проговорил Занозин. После того, как они хором повторили слова Бегемота, он почувствовал симпатию к этому парню, и Вадиму это опять не понравилось. К противникам чувствовать симпатию опасно.

— Слушай сюда, — продолжил Вадим. — Не валяй дурака, иначе я вызываю наряд и мы поедем разбираться с тобой по полной программе уже в отделение.

Еще раз: зачем ты шел за женщиной с красным рюкзаком?

— Ладно, ладно, — с досадой сказал тот. — Опусти «пушку», не бойся, мне неприятности не нужны.

Он помолчал несколько мгновений, повернув голову вбок и глядя задумчиво в проем подворотни в сторону бульвара. Потом нехотя снова обернулся к Занозину.

— Зачем, зачем? Что за идиотские вопросы? — с вызовом проговорил он. — Ты что, не мужик, что ли?

Не понимаешь? Понравилась. Познакомиться мечтаю.

Дальше сероглазого будто прорвало. Он заговорил оживленно, пытаясь вызвать в Занозине сочувствие и стараясь поймать его взгляд:

— Я давно ее приметил. Я тут живу недалеко. Ее каждый день здесь у метро можно встретить. Я как ее увидел, так просто отпал — посмотрела на меня будто вскользь, а глаза такие завлекающие, приглашающие… Но из тех, к которым так просто не подъедешь, сразу видно. Хоть и знаки глазами подает, а любит поиграть, недотрогу строит из себя, чтобы за ней походили. Идет как королева. Я понял тогда, что ей понравился… Что тут такого? Сам, что ли, в молодости за бабами не ходил?

Вадим недоверчиво слушал эту ахинею. Весь этот бред ему совсем не нравился. «Псих, что ли?» — подумал он, однако обратил внимание, что бред бредом, но выглядит парень как супернормальный и в высшей степени контролирующий себя человек. Смотрел он спокойно, держался уверенно, говорил складно и, что совсем неприятно, — умело вызывал в Занозине сочувствие.

— Хватит, — прервал его Вадим. — Говоришь, живешь рядом. А судя по паспорту (он снова полистал книжицу) живешь ты на далекой окраине… А, что скажешь?

Но парня вопрос отнюдь не поставил в тупик.

— Это я прописан на далекой окраине — у жены.

Но мы с ней разъехались, я теперь квартиру в центре снимаю, вот здесь, на Пречистенке.

В его тоне уже звучало чуть ли не снисхождение.

Вадим подумал, что выжал из этой сцены максимум возможного и пора ее завершать.

— Значит, так. Чтобы я тебя больше рядом с этой женщиной не видел. Твою фамилию я запомнил — в случае чего найду без вопросов. Понял?

— Вполне, — спокойно улыбнулся тот. — Больше не увидишь, хранитель женской чести. Как бы баба ни нравилась, а если из-за нее столько возни, то и даром не надо. Оставляю ее в твоем распоряжении.

Какая у нас, оказывается, ментовка шустрая…

— Придержи язык, урод, — напутствовал его Занозин, протягивая паспорт.

Парень выдернул из руки Занозина паспорт, убрал его в карман, поднял с земли свою кепку, хлопнул ее о колено и, насвистывая, вышел из подворотни. Судя по последней реплике и свисту, Вадиму все-таки удалось подпортить ему настроение. Он постоял немного в тени подворотни, потом спрятал пистолет в кобуру под мышкой, одернул куртку, расчесал пятерней волосы и как ни в чем не бывало вышел на свет. Подумав, направился к метро — там рядом с входом должны быть телефоны-автоматы. Надо было позвонить Регине Никитиной. «Регине Евгеньевне…» — повторил про себя Занозин.

— Алло! Регина Евгеньевна?

— Вадим! Это вы? Где вы? Все в порядке?

Голос у Регины Никитиной был заметно обеспокоенный и нервный.

— Да, это я. Все в порядке. Я надеюсь, за вами больше не будут ходить.

— Где вы?

Занозин не спешил отвечать, но потом все-таки сказал:

— Да здесь, у метро «Кропоткинская».

— Вадим, пожалуйста, поднимитесь ко мне, расскажите подробности. Да и чаем я вас хотя бы должна напоить…

Занозин мгновение подумал — идти, не идти? Когда терзают сомнения, делать что-либо или не делать, то лучше не делать, знал он по опыту. И…

— Лучше кофе… — проговорил он наконец медленно. «Успокойся, — убеждал он себя, — ты идешь по делу. В конце концов, на тебе висит это дело об убийстве Губиной. Это обычная работа. Все равно так или иначе с ней придется встретиться и кое о чем еще расспросить. Что за интеллигентские метания?»

Регина ждала его на лестнице у открытой двери.

У ее ног переминался оживленный бассет.

— Это Троша, — представила собаку Регина. — Он очень любит гостей.

Бассет из кожи вон лез, чтобы подтвердить слова хозяйки. Он прыгал вокруг Занозина, виляя не только хвостом, но и всем телом.

Регинина квартира когда-то была большой коммуналкой. Постепенно соседи — почти все они были одинокие пенсионеры — разъехались, расселились.

А когда наступил рынок, Никитины помогли выбить новые квартиры остающимся старушкам, а сами выкупили все комнаты, приватизировали жилье и сделали ремонт. Теперь это было большое лабиринтообразное пространство с высокими потолками и тяжелыми старыми деревянными дверями. В квартире из-за разросшихся за окном деревьев всегда стоял полумрак и ощущалась прохлада. Мебель была не новая, и пошлым евроремонтом даже не пахло.

Бывшая коммунальная кухня была большой, уютной и самодостаточной — как прикинул Вадим, в ней спокойно можно было жить как в отдельной квартире. Здесь стоял диван, телевизор, под рукой располагался холодильник (а там, предположим, пиво). Занозин сел на диван, утонув в пружинах, и представил, как классно здесь, должно быть, сидя на диване с пледом и мягкими подушками, смотреть футбол. На диван прыгнул бассет и пристроился рядом, касаясь Занозина теплым боком.

Регина поставила перед ним чашку горячего кофе, а сама села напротив, опершись на руку. Сейчас она не казалась особенно красивой — волосы растрепаны после прогулки под дождем, ресницы совсем бесцветные, губы бледные, лицо издерганное. Зато теперь она выглядела милой, понятной, трогательной, домашней, хотя и было видно, что сегодня она нанервничалась.

— Вам что-нибудь говорит имя Мигура Юрий Степанович?

— Абсолютно ничего, — отозвалась Регина. — Это его так зовут?

— Да. Он сказал, что вы ему просто понравились и он хотел с вами познакомиться.

— Бред! — фыркнула Регина. — Тоже мне мальчик резвый..

— Давно вы заметили слежку?

— Нет, только сегодня.

Регина задумалась, нахмурившись. Потом немного поколебалась и все-таки задала беспокоивший ее вопрос:

— Вадим, что это было, по-вашему?

— Не знаю. Пока не могу сказать. Я, в отличие от вас, вполне допускаю, что вы могли кому-то сильно понравиться…

Вадим пошутил специально, чтобы развеселить Регину, а то она, кажется, уже была готова впасть в уныние. Ему самому эта ситуация со слежкой была в высшей степени не по душе. Главное, никто не знал причин происходящего и настоящих намерений преследователей. И не мог узнать, пока они не предпримут решающих шагов. Ну, проверил он документы у того мордатого — все. Парень ничего не нарушал — по улицам у нас ходить не запрещено. А кто же он все-таки? Сексуальный маньяк? Охотник за женщинами Сергея Губина? Какой-нибудь уже забытый Губиным друг детства или юности, которому тот когда-то перебежал дорожку, отбил любимую девочку, первую любовь? Или, предположим, любимая девочка этого бывшего друга погибла в далекой юности по вине Губина? Теперь он мстит и подсылает к возлюбленным нашего издательского магната убийц и преследователей. Но в этом нет никакого смысла.

«А что, в убийстве алкашом пятидесятилетнего почтенного отца семейства за то, что тот, встреченный им случайно на улице, не дал пятерку на опохмелку, в этом больше смысла? А когда вырезают семью из пяти человек с малолетними детьми, чтобы скрыть преступление — кражу ста рублей из тумбочки, в этом больше смысла? У нас сейчас вообще эпоха бессмысленной и безмозглой преступности».

Регина ответила Занозину коротким смешком — шутку оценила. Слава богу, что мыслей его она не слышала.

— Вы просто хотите меня успокоить, — сказала она. Встала, подошла к окну и замерла, скрестив руки на груди. Но, как ему показалось, вела себя уже гораздо спокойнее.

— Не знаю, — продолжил Вадим уже серьезно. — Пока надеюсь, больше он за вами ходить не станет.

Если все продолжится, проверим его по полной программе. Но я думаю, вам лучше на время куда-нибудь уехать.

Регина обернулась и посмотрела Занозину прямо в глаза. «Ведь вы все знаете. Куда я сейчас уеду от Губина? Как я объясню свой отъезд мужу? А ведь я еще отвечаю за ребенка и за Трошу…» — прочитал он в этом откровенном взгляде. Но вслух Регина не сказала ничего подобного. Она повернулась спиной к окну и встала, привалившись к подоконнику.

— Спасибо вам, Вадим. Я не знаю, что бы я делала…

— Перестаньте меня благодарить. Я заинтересован в раскрытии убийства Губиной, а вы сами подали мне мысль, что все это может быть через Губина связано и с вами..

Регина подняла голову и вопросительно взглянула на него.

— Ну, что истинной целью покушения была не Кира Губина, а ее муж, — пояснил Занозин. — Что ее убийство — это предупреждение ему.

В эту теорию Занозин не очень верил. На его взгляд, врагам Губина — конкурентам или кредиторам — было бы гораздо логичней убить его самого, а не его жену и («Типун мне на язык!» — про себя оговорился Занозин) любовницу.

— А кстати, вы сказали Губину о слежке?

Регина отрицательно покачала головой. И глядя в окно, проговорила:

— Нет, ему сейчас и так достается…

Вадим усмехнулся — Губин здоровый мужик, имеющий собственное рисковое дело, а она оберегает его от душевных перегрузок. Безотчетно считает себя сильнее, уверена, что сама способна вынести большее… Что за странная манера у хрупких женщин!

Впрочем, его слегка кольнула зависть — его бы кто так щадил, это было бы забавно, во всяком случае внове.


Несколько дней булыгинские ребята бегали по моргам и больницам Москвы. Поиски ничего не давали. Элеонора с Кипра пока не объявлялась, и все решили, что это к лучшему. С братом Булыгина ездили на квартиру, тот примчался с запасной связкой ключей. Ничего интересного в жилище не обнаружили — никаких там следов борьбы, беспорядка и скелета в шкафу. Дня через три пришлось расширить зону поиска — уже пошли проверять по психиатрическим клиникам. Булыгин пил, конечно, но не до чертиков, рассуждал Сурнов, однако кто же его знает, что могло с ним случиться. Мало ли какой срыв…

Смерть и похороны Киры спутали Сурнову все карты — он и так ходил все дни подавленный из-за исчезновения Булыгина, а уж прибавившееся ко всем неприятностям известие о смерти Киры произвело на него прямо какое-то мистическое впечатление. Он втайне от Губина и прочих корешей зачастил в храм, по собственной воле начал неурочно поститься, по ночам читал «Откровение Иоанна Богослова», пытаясь вникнуть в таинственные и потому наводящие ужас пророчества. А днем продолжал гонять булыгинских ребят по больницам и моргам. Он решил не досаждать Губину рассказами о бесполезных поисках Булыгина — понимал, что тому не до Булыгина теперь.

Поздно вечером в субботу, на следующий день после похорон Киры, Сурнов, совершенно убитый, позвонил Губину домой. Губин со стаканом сидел перед телевизором, смотрел на экран застывшим, ничего не видящим взглядом — как раз шел финал чемпионата мира по футболу. Вопли болельщиков, их гуделки, трещалки, свистки судьи и слова комментатора мешали Губину расслышать, что толкует Дима. Он перешел в другую комнату, дверь, захлопнувшись, отрезала шум футбольного праздника, и Губин услышал:

— Сергей, Сергей… Мне только что звонил брат Булыгина. Извини, я понимаю, каково тебе… Но я должен сказать. Это какой-то ужас. Сначала Кира, теперь… Его нашли… в одном подмосковном морге.

Брат его уже опознал. Это точно он.

Губин, зажмурился и опустил руку с трубкой. За дни, прошедшие после смерти Киры, он забыл про Булыгина, про свою просьбу к Козлову. Он поначалу слушал Сурнова без всяких чувств и тупо думал:

«О чем он, какой брат?» Постепенно он стал понимать, о чем толкует Сурнов. Но стоял, слушал и не врубался, что это значит и как теперь на это надо реагировать, — все вдруг показалось таким ничтожным, мелким, далеким, диким. «Какое мне дело, — хотел сказать Губин. — Разбирайтесь сами».

— Встретимся завтра в конторе, — преодолевая комок в горле, хрипло проговорил он и отключил телефон.

В комнату заглянула Регина. Два дня Губин выслушивал по телефону соболезнования друзей и знакомых, но дома никого не принимал. Единственная, кого он хотел видеть, — это Регина. Все дни после смерти жены он хотел, чтобы она была рядом. Он понимал, что окружающие воспримут это как вызов и бесстыдство, но реакция людей была для него не самым главным. Он вдруг с ужасом осознал, что слаб, что не может вынести все один. Сын приехал только на похороны и прямо с поминок отправился обратно в аэропорт — Губин вынужден был признать, что за годы его учебы за границей эмоциональный контакт между ними был потерян. Сын любил мать, скорбел, но жил уже собственной, отдельной от Губина жизнью. Тогда на кладбище, когда хлестал дождь и звучали прощальные речи, Губин отыскал ее глазами… Регина все поняла и тоже не мучилась вопросом о том, что скажут люди, — просто приехала… Они были нужны друг другу, что бы кто ни думал об их нынешних встречах.

Увидев Губина, застывшего с телефонной трубкой в руке, Регина спросила:

— Что случилось?

— Мишку Булыгина убили, — ответил Губин механически и обернулся. Регина медленно прислонилась к косяку и застыла. А Губин мысленно прикусил язык и выругал себя: "Идиот, откуда ты знаешь, что его убили? Надо было сказать: «Мишку нашли мертвым».

А впрочем, ничего страшного, оговорка простительная — так мог оговориться кто угодно…"


Коля Щетинин вечером в воскресенье маялся перед подъездом, ожидая, когда появится Санек. Он уже и на лавочке посидел, и постоял перед нею, и прошелся туда-сюда, а кореша не было видно. Коля по опыту знал, что другу нужно время, чтобы отвязаться от гражданской жены Оксанки, — небось плетет ей сейчас, что за сигаретами пойдет.

Наконец из-за угла в конце асфальтовой дорожки, ведущей к Колиному подъезду, появился неторопливый долговязый Санек. Коля от нетерпения замахал руками — мол, что еле-еле ноги передвигаешь, время теряем! Колино лицо дергалось. Но Санек и не подумал прибавить шагу. Он вообще был такой — вялый, апатичный и вредный. Он иногда так доставал Колю своими скептическими и некомпетентными замечаниями о политике, что у них чуть до рукопашной не доходило, но каждый раз, когда наступал выходной день, они вспоминали друг о друге.

— Ну, что, пойдем? — спросил Коля друга вместо приветствия.

Санек кивнул, и они дружно направились к магазину. Взяв пива, они какое-то время соображали, куда пойти, где можно посидеть со вкусом. За домом располагался заросший бурьяном пустырь, на краю которого сохранился островок деревьев. Там было хорошее местечко, знакомое всем местным любителям отдыха на природе, но сегодня за стволами мелькали белая рубашка и чьи-то тела, местечко уже было занято.

Тогда Коля и Санек просто вошли в липовую аллею, обрамлявшую пустырь с одной стороны, и остановились под приглянувшимся деревом. Коля повесил на сук пластиковый пакет, с которым с утра не расставался. Бутылки им еще в магазине откупорила продавщица, они отхлебнули, Коля полез в пакет за чипсами. Они солидно стояли, с достоинством пили из бутылок, шуршали картофелем, разбрасывая обертки вокруг, и чувствовали себя прекрасно. Как мало нормальному человеку надо для душевного комфорта, если разобраться! Аллея была излюбленным местом собачников. Вот и сейчас они проходили мимо друзей вместе со своими псинами, косились на валяющиеся на земле обертки, но ничего не говорили.

— Ты слышал, — озабоченно начал Коля. — Акцизы собираются повысить. От блин! Житья от них нету.

Ну, ты подумай! То блокираторы, то акцизы…

Машины у Коли не было, но вопрос волновал его из принципа. Он ревниво следил за мерами правительства, специально чтобы в очередной раз убедиться, что главное для них — извести простого человека.

— Давно пора, — мизантропически изрек вислоусый Санек. — Это от твоих автомобилистов житья нету. Во!

Он ткнул пальцем в сторону ближайшей «ракушки», которая целиком заехала на газон, вклинившись между двумя тонкими липами. Бедные липы были еле живы.

— Почему я не могу в выходной погулять по аллее?

На каждом шагу эти машины воняют, «ракушки» торчат, ночью обязательно у какого-нибудь гада сигнализация заработает и будет выть целый час… Почему про нас, пешеходов, никто не думает? Зато как речь зайдет о бензине или гибэдэдэшниках, сразу крик — а что там бедные автовладельцы? Лужков пальцем их тронуть боится — как же, избиратели хреновы. Ты им попробуй «ракушку» запрети, они тебя на выборах прокатят.

Санек произносил свою речь мрачно и, как школьная учительница по литературе определила бы, «без выражения».

— Ты чо, ты чо? Не понимаешь, — взволновался Коля. — У простого человека, какого-нибудь там ветерана ВОВ, и радости-то в жизни всего осталось, что его ржавый «Запорожец». У него, может, пенсия ниже прожиточного минимума, а тут бензин…

Коля так и пританцовывал от возмущения вокруг Санька с бутылкой в руке, удержать руки в спокойном состоянии он не мог — постоянно ими размахивал, и из пивной бутылки незаметно для него время от времени вырывался фонтанчик драгоценного напитка. А Санек стоял как вкопанный, бутылку поставил на землю, прислонив к стволу липы, чистил воблу и продолжал свои обличения:

— По дорогам носятся как припадочные. На зебре и не думают притормозить, затерроризировали всех. Едут — одной рукой за руль, другой — за мобильник, вечно чего-то бубнят в трубку. Убийцы за рулем.

— А что делать простому человеку? Он, может, в последние годы советской власти свой «жигуль» купил, всю жизнь копил, теперь мечта сбылась — так нате вам кризис. Машина есть, а денег на бензин нет!..

— Ну, и не хрен ныть! Пусть продает свой «жигуль» или в гараже держит до лучших времен. Бедный ветеран, как же. Вон посчитай хоть в нашей округе, сколько брошенных машин гниет во дворах — годами стоят со спущенными покрышками. Им даже продать машину лень, хотя она еще и в товарном состоянии, легче бросить ее на улице. И все плачутся, что нищие…

— А как же мечта всей жизни? Как? — не мог успокоиться Коля.

— А как со статистикой дорожных происшествий?

Каждый день по несколько человек на тот свет отправляют…

— А потому что гибэдэдэшники — бандиты! Они произвол творят на дорогах. Поборы сплошные, несправедливость! Взятки вымогают! И название себе какое придумали лошадиное — г-и-и-и-бэ-дэ-дэ!

Коля загигикал, иллюстрируя лошадиное название. Проходившие мимо собачники шарахнулись от него, оттаскивая на поводке нервничающих псов. На одного особо взвинченного ротвейлера, разъевшегося до размеров небольшой коровы и такого же неповоротливого, Колины визги подействовали столь пагубно, что бедная собака долго не могла успокоиться.

Даже после того, как хозяин с трудом оттащил ее за нагрудный поводок подальше от приятелей, пес все оборачивался на ходу в сторону Коли и Санька и рвался поквитаться с ними за неприличный вопль — облаялся, бедняга, до пены на клыках. Приятели, самое обидное, драмы не заметили, так были увлечены своим принципиальным разговором.

— Да сами твои же любимые автовладельцы им в лапу и суют, навязывают, еще и угрожают. Устроили террор. И название им эти твои автовладельцы, буржуи недорезанные, придумали. Было как просто и мужественно — ГАИ. А теперь, конечно, позор один, а не название, — вздохнув, согласился Санек и задумался о происках автовладельцев, а Коля аж пивом подавился от подобной напраслины.

— Что же, по-твоему, пусть бензин дорожает? — поставил вопрос ребром трясущийся Коля.

— А хрен с ним. Пусть дорожает, — вынес свой приговор Санек, обсасывая воблино ребрышко.

Коля не нашелся, что сказать, и только отхлебнул из бутылки — там оставалось едва на донышке. Отдав должное политике, Коля подумал, что теперь можно поговорить и о деле.

— Санек, — снизив голос почти до шепота, он придвинулся к приятелю. — Слушай, такое дело, посоветоваться надо. Глянь-ка, чего я у себя дома нашел.

Коля полез в карман брюк и долго там шарил с побелевшим лицом. На какое-то мгновение ему показалось, что искомого у него в кармане нет — пропало, да и все. Но потом он все-таки извлек оттуда маленький бумажный комочек. «Уф!» — отлегло у него от сердца. Коля расшевелил комочек грубым коричневым указательным пальцем и протянул Саньку.

Тот внимательно рассматривал содержимое кулечка.

— Золото… — громко просипел Коля.

— Какое золото, — с сомнением отозвался Санек. — Небось подделка.

— Ты что! — забыв про осторожность, вскинулся Коля, но потом опять вспомнил про конспирацию и зашевелил губами прямо в ухо Саньку:

— Точно тебе говорю, золото. А камушки-то, видишь…

— И откуда? — задал вопрос на засыпку неисправимый скептик Санек.

— Откуда… — растерялся Коля. — Вот я и думаю, откуда…

— У Вальки спрашивал?

— Что я, дурак? Наоборот — вот уже несколько дней ни слова. И она будто и знать ничего не знает о сережках — тоже как воды в рот набрала. Слушай, я вот чего думаю… Может, любовник у нее богатый завелся?

Санек посмотрел на Колю как на придурочного.

Он вспомнил облик Колиной жены — приземистой, черноволосой, стрижка под мальчика, с увядшей кожей на лице и глазами, вечно ждущими плохих новостей.

— Да откуда… — отмахнулся он.

— Оттуда! — заволновался Коля. — Откуда я знаю!

Просто так золотые сережки в доме вдруг не обнаруживаются! Не я же их ей купил, значит, кто-то другой.

С какой такой стати, за какие такие услуги и красивые глаза? А она, видно, тоже чует, чье мясо съела, — ничего не спрашивает, не интересуется, куда ее сережки подевались… Вот сука! Все бабы суки, честное слово!

— А ты бы напрямик спросил, — предложил Санек, с сомнением выслушавший всю тираду.

— Отпираться будет, ясное дело, — напустился на него Коля. — Признается, что ли? Наоборот, станет вопить, что я где-то сережки украл и что тюрьма меня ждет. Начнет плакать о детях, что они из-за моих пьянок плохо учатся, и проклинать тот день, когда за меня замуж вышла… Хрен я ей покажу — еще отберет.

Я так считаю, эти сережки мне по праву принадлежат — потому что не фиг хахалей заводить! Она за моей спиной будет трахаться с кем попало, а я ей золото любовника возвращать?

— Да не суетись ты раньше времени, — посоветовал Санек, покосившись на блестящие бирюльки в руке Щетинина. — Кому твоя Валька нужна? Она у тебя не из таких — все о детях да о детях… Да и не золото это. Бижутерия. Дай посмотреть поближе.

Санек взял у Коли сережки, повернул к солнцу, поднял и посмотрел на просвет, отодвинул руку и поглядел на украшения издалека. Совершив все эти манипуляции, он вынес вердикт:

— Бижутерия…

— Бижутерия? — возмутился Коля. — Дай сюда!

Он выхватил сережки обратно, замотал их в кулечек, сунул в карман и придержал рукой, убедившись, что они там смирненько лежат.

— А вот давай проверим! Спорим, что золото! — предложил возбужденный Коля. — На что спорим?

— На бутылку, — основательно подумав, ответил Санек. Что еще в самом деле он мог сказать?

Приятели дружно повернулись и двинулись обратно к магазину, при этом мелкий распетушившийся Коля шел рядом с Саньком, безотчетно напирая на собутыльника и тесня его к краю дорожки, повторяя:

«Вот увидишь, вот увидишь…».


Глава 2 ВОЗЛЮБЛЕННОЙ МАГНАТА БЫТЬ ОПАСНО | Две дамы и король | Глава 4 В ПОИСКАХ БОГАТОГО ОЧКАРИКА