home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 2

ВОЗЛЮБЛЕННОЙ МАГНАТА БЫТЬ ОПАСНО


Майка Латунина в понедельник пришла на работу не в духе — накануне ее любимые англичане выбыли из розыгрыша чемпионата мира по футболу. Наша сборная вылетела еще раньше, и Майке до вчерашнего дня оставалось болеть только за англичан. Надо сказать, от Оуэна она просто заходилась, хотя, если поставить их рядом, уроженец туманного Альбиона не достал бы ей и до плеча. После неудачи команды Оуэна и Бэкхема прелесть мирового спортивного события для Майки во многом померкла. Если без разницы, кто победит из оставшихся уродов, то какой от этого футбола кайф?

Редакционная стажерка была фанаткой, чем немало изумляла всех мужчин в еженедельнике. Тем не менее они относились к этой особенности своей коллеги с теплотой, нередко обращались к ней за справкой — она всегда была в курсе событий — и любили обсуждать с представительницей противоположного пола ситуацию в турнирной таблице футбольных чемпионатов и итоги матчей. И вынуждены были признавать, что Майкины суждения вполне толковы и компетентны.

Майка прошествовала к своему месту, плюхнулась на стул и врубила компьютер — по всем ее движениям чувствовалось, что дама не в духе. Ее сосед по комнате Паша Денисов понимающе следил за ней и, когда Майка, одной рукой подперев голову, с тоской уставилась на экран, спросил:

— Ну что, как вчера сыграли?

Майка лишь рукой махнула. Паша без запинки расшифровал этот жест как «А, с таким судейством чего еще ждать?» и снова спросил:

— Значит, полуфиналисты определились?

— Определились, — ответила Майка. — Можно ставки принимать.

Насчет ставок она пошутила, но Денисов неожиданно вдохновился этой идеей:

— А что? Я готов. Давайте устроим тотализатор на два полуфинала, а потом на финал.

Он даже вскочил из-за своего стола и, потирая ручки и хихикая, зашагал по комнате взад и вперед.

Был он что-то нынче особенно розоволиц, холеричен — должно быть, давала о себе знать близость очередного отпуска.

Их третий сосед по комнате Жора Говорков — унылый пожилой и вечно заторможенный обозреватель — к беседе Майки и Денисова проявил активный, насколько это слово могло к нему относиться, интерес. Большую часть жизни он прожил в родном Баку, где служил в газете спортивным корреспондентом. Жизнь в Баку была упоительна и комфортна.

Жора не мог забыть свою доставшуюся от отца большую квартиру в центре города с видом на море, теплый азербайджанский климат, летние бакинские пляжи, базары, гонорары до пятисот еще советских рублей в месяц, кружок своих родных и друзей, свою интересную работу… Все было прекрасно, пока с перестройкой в Баку не начались армянские погромы. Жора, бросив квартиру, с семьей едва ноги унес из столицы Азербайджана. Теперь он ютился в Москве на однокомнатной ведомственной жилплощади, вынужден был переквалифицироваться в политические журналисты, строчить корреспонденции, чтобы заработать на кусок хлеба, простужался и болел. Горбачева он ненавидел. Хотя Жора признавал, что все могло сложиться гораздо хуже, никакого энтузиазма в жизни он больше не испытывал и постоянно пребывал в дурном расположении духа. Как никто, он чуял дни выплаты зарплат и премий — а они наступали с удручающей нерегулярностью. Но у Жоры был настоящий нюх на эти дела, за что в журналистских массах его за глаза любовно прозвали «таракан». Был он уже очень немолод. И спорт оставался для него чуть ли не единственной отдушиной.

— А мы в Баку раньше всегда тотализатор устраивали, — вступил он в разговор. — Только мы начинали еще на ранних стадиях чемпионата — тогда азарта больше.

— Ну! — аж подпрыгнул до потолка Паша Денисов. — Давайте, давайте!

Что-то его тянуло нынче на авантюры. Он бегал по комнате и подзуживал то Майку, то Геворкова. Майка вроде была не против и предлагала поставить по десятке, но Паша ее пристыдил и уговорил на пятьдесят.

— Ставим на победу или на счет? Давайте на счет и сразу на два полуфинала, — нетерпеливо подталкивал соседей Паша. Он вынул полтинник и возбужденно им размахивал.

— Нет-нет, — запротестовала Майка. — Так мы запутаемся. Если на победу и на каждый полуфинал отдельно, тогда мне ясно, как делить деньги между победителями. А если на счет, то кому что причитается?

Скажем, Голландия с Хорватией сыграют 1:0. A y нас ставки на 2:0, 1:3 или там 5:4… И кто в таком случае выиграл?

Скоро на столе у Майки уже лежали десятки и полтинники, а она сама линовала бумагу, заполняла графы и принимала ставки. Когда приняли ставки по первому кругу, вдруг засомневались в правильности полуфинальных пар.

Жора Геворков, хотя внешне по-прежнему не утратил унылости и все телодвижения совершал будто из-под палки, отнесся к процессу наиболее серьезно и, можно сказать, с душой. Он сходил в библиотеку почитать «Спорт-экспресс» (остальным было лень), чтобы уточнить состав полуфиналистов. Как и предполагали, полуфиналы перепутали. Новые пары представляли более неоднозначные комбинации, чем первые, взятые ошибочно. Возникла новая суматоха со сменой ставок. Геворков позвонил домой приятелю, у которого был выходной, и вовлек его в предприятие, Тотализатор начинал сколачиваться.

— Эх, — озабоченно запричитал Жора, обозревая кучку рублей на столе. — Интриги не хватает. Нам бы побольше участников — интереснее было бы.

Майка в шутку предложила позвать главного редактора. Денисов замахал на нее руками:

— Ты что, ты что! Он спорт терпеть не может! Влепит нам по выговору за организацию азартных игр на рабочем месте!

Майка посмеялась над его испугом: она сама знала, что главред — «главный вредитель», как расшифровывали эту аббревиатуру младшие литсотрудники «Политики», — их увлечения спортом не разделял.

— Надо в «Пресс-сервис» сходить к ребятам, — предложила она. — Булыгинские крутые затылки наверняка захотят поучаствовать. Они большие любители футбола и рулетки…

Жора Говорков поспешил за дверь. Майка с удивлением посмотрела ему вслед, но останавливать не стала — она никак не могла привыкнуть, что соседи по комнате воспринимают ее иронию всерьез, а порой и как руководство к действию. Пока Жора ходил, они с Денисовым, толкаясь локтями, пересчитывали деньги, переправляли записи, пока окончательно не заморочили друг другу головы.

— Ну, что? Будут они играть? — поинтересовалась Майка, обнаружив через некоторое время вернувшегося Геворкова рядом со своим столом. Жора выглядел озадаченным.

— Да у них там ерунда какая-то… — сказал Говорков, как обычно заторможенно и невыразительно. — У них Булыгин пропал. Они пятый день без начальника. Бедняги, сидят и не знают, что им делать.

В комнате зависла пауза. Майка и Денисов с застывшими на лицах дурацкими улыбками переглянулись. Оба не были готовы воспринять это сообщение всерьез, однако шутить по этому поводу и вообще относиться к новости легкомысленно тоже не тянуло.

А вдруг правда? Скорее всего, нет, конечно. Но чем черт не шутит…

— Слушайте, — медленно прозвучали в тишине Майкины слова. — А Губин знает?

После разговора Губина с Козловым прошло несколько дней. Больше к этой теме они не возвращались. Губин каждый день напряженно ждал известий.

Но все шло как всегда, и неопределенность уже начинала его угнетать. Губин уговаривал себя, что еще рано, что такие дела быстро не делаются, что даже профессионалы подобные акции тщательно готовят — это ведь не стакан водяры тяпнуть, на это нужно время, чем лучше подготовишься, тем вернее результат… И через неделю дождался — по конторе стали распространяться слухи об исчезновении Булыгина. В кабинетах трехэтажной штаб-квартиры холдинга новость передавали вполголоса, пожимали плечами, чесали в затылках, смеялись, делали большие глаза и задавали друг другу вопрос: «А Губин знает?»

Губин, хотя никто к нему пока с докладом не пожаловал, был в курсе слухов и пересудов и, затаившись, ждал продолжения. И продолжение последовало.

В понедельник днем к нему в кабинет заглянул Дима Сурнов. Вид он имел непривычный — какой-то стесненный и неуверенный.

— Старик, — начал он, — тут какие-то непонятные дела. Булыгин вроде исчез…

— Как это исчез? — очень натурально удивился Губин.

Он очень надеялся, что у него получилось натурально. Что он почувствовал в эту минуту? Губину было не до чувств — он был озабочен тем, чтобы вести себя как можно более естественно, как ведет себя человек, у которого ни с того ни с сего вдруг пропадает старый приятель, даже, можно сказать, верный друг. К новости он долго готовился, передумал все, что только можно, и пришел к выводу, что главное — не переиграть, не начать суетиться. Задерживаясь по вечерам в конторе, он сидел у стола, пил рюмку за рюмкой и ни о чем другом думать не мог. Только о том, как он встретит известие о смерти Булыгина.

И, раз за разом задавая себе вопрос, прав он или не прав, Губин сжимал челюсти, на щеках его начинали играть желваки, а лицо каменело.

Если уж говорить о чувствах, то главным чувством Губина все эти дни было чувство обреченности — все покатилось по своим рельсам, и изменить что-либо невозможно. И убеждение в неотвратимости, вынужденности принятого решения, в отсутствии истинного выбора в действиях освобождало его от чувства вины. «Ты сам этого хотел… — ожесточаясь, обращался он к Булыгину. — Ты сам виноват, ты меня вынудил».

— Как это исчез? Что это значит? — повторил Губин. Он чуть крутанулся в офисном кресле и расположился точно напротив вошедшего Сурнова.

— Да ты понимаешь, — все так же неуверенно, испытывая чувство неловкости от абсурда происходящего, продолжил объяснять расстроенный Сурнов. — Он уже пятый день на работе не появляется, ребята из его конторы говорят. Сначала они думали, мол, домашние дела, или просто пару дней решил порасслабляться. Ты знаешь, его Элеонора сейчас на Кипре отдыхает, большая труженица, сам понимаешь… Так, может, думали они, он решил пока в отсутствие любимой немного отвлечься. Я припоминаю, он мне намекал, мол, не воспользоваться ли случаем, не отвалить ли на несколько дней куда-нибудь в Подмосковье с девчонками… Вот булыгинские никому ничего и не сообщали — прикрывали начальника до последнего. Но вчера у него с Эдиком Подомацкиным было назначено важное совещание по рекламе — Булыгин не пришел и не отзвонил, не предупредил. Эдик шум поднял. Пытались мы дозвониться по мобильнику — отключен. Дома у Булыгина никто не отзывается.

Автоответчик врубается — и голос Мишкин на нем очень странный…

— Запись странная или голос странный? — уточнил Губин.

— Да голос странный — какой-то низкий, мрачный, с непонятными паузами…Чего делать-то? Я даже не пойму. В милицию, что ли, идти?

— Да кому нужна в милиции эта история! Для них обуза лишняя. Не спеши… — задумался Губин. Он встал и, махнув рукой, пригласил Сурнова в заднюю комнатку.

Там Губин подошел к бару, достал две рюмки и налил им с Димой коньяку:

— Давай выпьем пока, что ли.

Комнатка была очень уютная — в тесном пространстве стояли мягкие кресла и такой же диван, низкий и широкий журнальный столик, в углу разместился южнокорейский телевизор последней модели, выглядевший как небольшой киноэкран, тут же видеомагнитофон и музыкальный центр. Случись иной, более радостный повод для выпивки, Губин включил бы музычку.

Они опрокинули по рюмке — Губин рукой указал Сурнову на кресло, пригласил сесть. Они несколько секунд посидели молча.

— Ничего себе новости. Слушай, а может, шутка, розыгрыш? — подал идею Губин.

— Да непохоже. Ты знаешь, я прослушал эту запись на автоответчике — я тебе скажу, ощущение не из приятных. Голос какой-то прямо зловещий… — Сурнова аж передернуло при воспоминании о голосе. — И между прочим, я точно знаю, что еще неделю назад там была совсем другая запись. Я звонил ему на прошлой неделе.

Губин откинулся в кресле, не без труда забросив одну руку на спинку (уж больно разлапистые были кресла), и, качая ногой, рассуждал:

— Может, Элеонору разыскать?

— Ты что! Толку от нее никакого, а визгу и истерики будет выше крыши, — испугался Сурнов. — А вдруг к тому же он сегодня-завтра отыщется? Слушай, поручи Козлову, пусть он что-нибудь сделает — ну, на квартиру съездит, родственников каких-нибудь других найдет…

— Да Козлов-то в командировке! — с досадой сказал Губин и вздохнул. — Конечно, если выяснится, что это что-нибудь серьезное, вызовем его в Москву.

А пока самим придется этим заниматься. Будем надеяться, ложная тревога.

Они снова удрученно опрокинули по рюмке. Дима сидел в глубине кресла какой-то скукоженный, с серым лицом.

На Сурнова это странное и пока не разъясненное происшествие с Булыгиным подействовало самым угнетающим образом — преуспевающий менеджер популярной газеты вдруг будто впервые огляделся вокруг и задумался о собственной безопасности. Жил себе, слушал по телику новости, ахал, когда сообщали о 56 убитых за год банкирах, качал головой, но никогда на себя не примеривал. Априори полагал, что его все это не касается. А сегодня с самого утра, как только он узнал об исчезновении Мишки, воображение рисовало пугающие картины будущего. Все утро спине было холодно и неуютно, так что Дима все время непроизвольно оглядывался. Впервые ему пришло в голову, что его место главного редактора многим представляется завидным, да и на сам этот перспективный и доходный бизнес с бесплатными объявлениями многие, должно быть, облизываются и мечтают свернуть им с Губиным шеи, а «НЛВ» перехватить. Ощущение уверенности, защищенности, довольства собой, укоренившееся в нем за годы успешного бизнеса с Губиным, улетучилось. И что теперь делать, Сурнов не мог придумать.

А Губин подумал, что, пропади Сурнов, Булыгин не очень удивился бы. Вот не удивился бы — и все.

И не взволновался.

— Ну, что? Больницы, морги, бюро несчастных случаев, бесхозные трупы… Бери всех булыгинских ребят, которые не очень заняты по делу, — и пусть носом землю роют. Да, пошли кого-нибудь к кадровикам — пусть посмотрят в личном деле Булыгина адреса и телефоны родных… Слушай, — Губин вдруг взглянул на Сурнова и тупо спросил:

— Тебе не кажется, что это какой-то сюрреализм? Мишка Булыгин исчез… Он же не песчинка. Куда могут деться эти сто килограммов?

Когда Сурнов уходил, Губин, слегка опьяневший от двойной дозы коньяку, продолжал расфокусированными глазами смотреть перед собой, недоуменно повторяя: «Это какой-то сюрреализм…» В своих словах он был абсолютно искренен.


Сотрудники в издательском холдинге Губина происходили как бы из двух разных, практически не смешивающихся миров. Соединял две сферы только сам президент Губин — он был одновременно и из того, и из другого мира. С юности его занесло в советскую журналистику. Он, простецкий парень из низов, не имевший никакой протекции, зато обладавший бешеной энергией, закончив полиграфический институт, очутился в секретариате одной массовой советской газеты. Работал он на том участке, где свободное журналистское творчество сталкивается с неумолимой производственной технологией, — отвечал за связи с типографией и сдачу материалов в печать.

С одной стороны, он окунулся в атмосферу художественных идей, летучек с критикой, редакторских правок, где нет предела совершенству, с другой — в атмосферу типографских наборов, версток, графиков сдачи. Ему были знакомы и близки творческие муки юных стажерок с факультета журналистики, халтура борзых газетных репортеров, зарабатывавших себе на квартиру «чесом» в десятке разномастных изданий, высокомерие политобозревателей, ценивших на вес золота каждое свое слово. Но одновременно ему по долгу службы приходилось находить общий язык с технологами, линотипистами, шоферами, которые посылали любого редакционного работника вплоть до главного редактора подальше, вечно грозились применить штрафные санкции при задержке материалов (а где же это видано, чтобы не задерживать?), прекратить печатать, переналадить станки, уехать на обед и вечно орали, что заказ им невыгоден и в следующий раз поблажек от них не дождутся. Губин научился ладить и-с теми, и с другими и придумывал десятки ухищрений, чтобы газета ежедневно выходила в свет.

Сам Губин больших высот в журналистике не достиг, но окружающую его пишущую братию из-за этого не возненавидел — хороший он был мужик, да и все. Губин в полной мере воспринимал либеральный дух, царивший в последние годы правления КПСС в самых распартийных изданиях. Тот самый либеральный журналистский дух, который затем верноподданнически выливался на страницы газет в форме передовиц типа: «Решения съезда в жизнь!»

Братия эта мало что имела за душой, кроме либерального духа и иногда — талантливого пера и, с точки зрения Губина, была избалована опекой ЦК.

Максимум, на что хватало предприимчивости обозревателей, — это подставить ножку конкуренту при отборе кандидатов на загранкомандировку. Боже мой, сегодня эти детские невинные игры вспоминались как голубой сон! Когда пришли рынок и демократия, этих навыков не хватило даже на то, чтобы заработать на кусок хлеба.

Губин, с первых дней перестройки с головой ринувшийся в бизнес, сохранил какую-то сентиментальную слабость к этим журналистам, к их ремеслу, к их, в общем-то, дешевому себялюбивому вольнодумству и, хотя тащил на себе шесть контор — и консалтинговый центр, и рекламную фирму, и газету бесплатных объявлений, и брачный журнал, и еще кое-что, — прикупил недавно заслуженное, но прозябающее советское издательство и политический еженедельник. Когда-то в советские времена эта «Политика» была одним из самых крамольных журналов, игравших со Старой площадью на грани фола, — диссидентствующие в глубине души главные редакторы «Политики» все время жили под дамокловым мечом идеологического отдела ЦК и чуть ли не каждый день ждали последнего вызова на Старую площадь.

Кореша, ворочавшие с Губиным дела, его не поняли. А Губин еженедельник не бросил, несмотря на раздражение своих партнеров и их уговоры плюнуть на эту «Политику» — пусть сами кормятся, если смогут хоть кого-то заманить своим демократическим пустобрехством. Но он-то знал, что загнется без него «Политика», — и не мог бросить. Ностальгия, что ли, по молодости… «Ладно, ладно, — успокаивал он мысленно корешей. — Найду я „Политике“ богатого иностранного инвестора — не плачьте.; Есть кое-кто на примете…»

Губин — отец его умер рано, а мать всю жизнь работала кем придется: кассиршей, уборщицей, воспитательницей в детском саду, вахтершей — в силу необходимости и благодаря природной бешеной энергии предпринимательством занимался всегда. Он знал, что рассчитывать ему не на кого, а выбиться в люди было его пунктиком. Многие тогда делали деньги на книжном дефиците, а Губин потихоньку баловался и маклерством. Сначала занялся этим из нужды — все для Киры старался, всю жизнь для нее, лишь бы была счастлива и довольна. Раздобыть нормальную квартиру, а не ютиться в малогабаритке с тещей и сыном. А когда с квартирой устроилось, глупо было бросать выгодное занятие — у него получалось.

Связи с типографией и умение находить общий язык с работягами очень помогли Губину, когда он основал свой издательский бизнес. Был еще один мир, в котором он был своим, — мир таких ухватистых, но классных, как ему казалось, ребят. Еще в советское время у него сформировался круг знакомых, партнеров по осторожному подпольному бизнесу — впрочем, это была та деятельность, на которую власти глаза закрывали. Ребята не зарывались, вели себя правильно, отстегивали кому надо, благоразумно прикрывались райкомом комсомола. Этот райком помог не раз — особенно в перестройку, когда многое стало разрешено. Разве развернулись бы они с дискотекой в Доме культуры, если бы не поддержка райкома. С той дискотеки все и началось: деньги потекли рекой, руководство пребывало в экстазе — молодежь остается под идеологическом присмотром, и денежки капают!

Тогда и появились в окружении Губина Миша Будыгин и Димка Сурнов. Булыгина — немногословного провинциального увальня — он пристроил работать инструктором райкома комсомола, а Сурнов возник из неформалов — был он то ли хиппи, то ли экологист, сейчас уже не вспомнить. Комсомол неформалов брал под свое крыло — решили перехватить инициативу у Запада. И дискотека — первая в Москве!

А первым диск-жокеем тогда Лиза стала — мышка серенькая, закомплексованная, с белесыми глазками и дурацким каре. Губин не однажды сталкивался с тем, что именно таких невзрачных тихонь тянет на публику, на люди, в перекрестье лучей. Казалось бы, куда тебе, кого ты в дискотеку привлечешь? А мышка зачуханная — ее мужики даже в сильном подпитии в упор не видели — обладала феноменальным чутьем и всегда оказывалась в нужном месте в нужное время, тут как тут со своей несмелой улыбочкой. И отделаться от нее не было никакой возможности — брала настырностью и работоспособностью.

Помнится, в диск-жокеи он наметил другую — длинноногую Ирку-блондинку: на ту изголодавшаяся по свободе припадочная дискотечная молодежь, особенно мужеска пола, слеталась бы как на мед и от рампы не отлипала бы. Но красавица оказалась размазней — вела танцульки без всякого разнообразия, с заторможенным лицом, к тому же то опоздает, то роман закрутит. Губин попробовал на нее орать матом, как это у него было принято, но добился только того, что та распустила губы и заныла: "Ы-ы-ы!

Ну, Сергей Борисович, ну что вы на меня кричите, ну, я не виновата…" Больше никакого толку от этой куклы добиться было нельзя, и Губин махнул на нее рукой. Когда еще раз попытался вправить Ирке мозги, вдруг заметил, что рядом с кулисой — он распекал Ирку на сцене — безмолвно и терпеливо стоит серенькая мышка. Помалкивает, ничего не предлагает, стоит скромненько — и все.

Скромницей она, как потом оказалась, была той еще. Впоследствии выяснилось, что как раз в это время она решила жилищный вопрос. Приехала она в свое время в Москву из провинции и сразу поняла, как остаться в прекрасной столице: отыскала через знакомых какого-то разведенного алкаша с пропиской в коммуналке, которому предложила фиктивный брак. Алкаш на фиктивный не согласился, зато согласился на настоящий, за пять тысяч рублей — тех еще, советских. Лиза из своих провинциальных родственников последнюю копейку вытрясла и стала законной москвичкой. А через полтора года, когда подала на развод и стала претендовать на жилплощадь, ей в жэке намекнули, мол, брак-то слишком того, скоротечный, похож на фиктивный и трех лет не продлился… Но Лиза выхватила из сумочки справку и заорала, размахивая ею перед носом жэковской стервы:

«Что такое? Как это фиктивный? Да я уже аборт делала!» Кстати, справка об аборте была подлинной.

Аборт действительно был и действительно от законного алкаша — вот так-то!

Добиваясь желанного места диск-жокейши, Лиза пару недель безмолвно ходила за Губиным по пятам.

И однажды вызвала его за пыльный задник на сцене, на которой уже устанавливали оборудование и проводили пробу микрофона, и попыталась с ним договориться по-деловому. Они беседовали под гулкие «Раз-два-три! Проверка микрофона! Еще раз! Раз-два-три…» Там она прямым текстом и сказала, чего ей надо. Он из-за этих «Раз! Два!» не расслышал, переспросил. Она не ответила — лишь взглянула в упор и так и смотрела, не отводя глаз… Ее «гнусное предложение», как сказала бы героиня из романа Достоевского, вызвало в нем приступ веселья — она думает, он совсем дешевка, чтобы кидаться на кого ни попадя, собирать этот грошовый гонорар? Впрочем, не удержался, обшарил ее хоро-о-ошим мужским взглядом и… Место досталось Лизе даром — ввиду стремления.

Да уж Лиза! Человек работал над собой прямо по совету Микеланджело — отсекал все лишнее, а недостаточное наращивал. Через каких-нибудь полгода он ее уже не узнал — нет серенькой мышки, как не бывало. На глазах — ярко-синие контактные линзы, вместо дурацкого каре цвета пыльных ботинок — воронова крыла вертикальная химия до пояса. Он потом спрашивал ее товарок, как это у нее за пару дней волосы из коротких превратились в длинные.

Оказалось, это вовсе не парик, как кто-нибудь примитивный мог подумать, — есть такая специальная техника наращивания волос с помощью шиньона.

С бюстом уже даже ребенок знает, что делать, — силиконовый имплантант.

Через полгода она эту дискотеку в кулачке держала. А сегодня наша деточка — президент одного из трех крупнейших рекламных агентств страны и владелица музыкального продюсерского центра. Третьего мужа недавно приобрела…

Много лет Губин с ней не пересекался по жизни — не то чтобы не о чем было поговорить, а как-то не приходилось. У него ведь тоже бизнес не хилый.

В последние два года дело сильно разрослось — Губин перестал ютиться в съемных офисах, а купил здание в центре Москвы, оно принадлежало тому самому издательству, которое он прибрал к рукам. Перетащил туда все свои конторы и свежеприобретенную «Политику». Когда он по утрам из дому от Киры ехал на «мерее» с шофером в свою штаб-квартиру, ему представлялось, что только сейчас он и начинает по-настоящему жить. Долги, конечно, после покупки здания остались огромные, но он не любил о них думать. Он любил думать о том, что он скоро реорганизует издательство, привлечет инвесторов для развития «Политики», выйдет со своим брачным журналом на международный рынок — у него такие планы! Он любил думать о том, что все еще впереди.


Во вторник вечером на Колю Щетинина обрушился удар судьбы. Он стоял перед прилавком совершенно ошарашенный, шевеля губами, и никак не мог понять, что происходит. Бутылка самой дешевой водки еще пару дней назад стоила здесь пятьдесят два рубля, теперь над ней же, той же самой! — висел ценник с цифрой 55. Коля заглянул в свой кулак и пересчитал деньги — ровно пятьдесят два. Пятьдесят купюрами плюс два рубля монетой. Он еще раз поднял глаза на ценник, а потом снова пересчитал — все те же пятьдесят два. Коля разглаживал купюры, еще раз пересчитывал, но ничего не менялось — все равно не хватало трех рублей.

Жена ушла на сутки, дети Коли отправлены на каникулы к теще, перспектива провести прекрасный вечер за бутылкой рушилась на глазах из-за чьей-то чудовищной несправедливости. Никакого иного плана, как провести вечер перед выходным, у Коли в запасе не было и быть не могло. Коля Щетинин, обнаружив новые привходящие обстоятельства, перестроиться, как это сделали бы многие, никак не мог.

Вечер с бутылкой должен был состояться — требовалось только найти способ. Но голова из-за волнения и ужаса остаться без «допинга» не работала совсем.

— Э-э-э, — обратился Коля к продавщице.

Девицы в этом частном магазинчике были молодые и ретивые, что для Колиных целей не подходило.

Какая-нибудь грустная, все на свете испытавшая и повидавшая «теть Маша» легче поняла бы печаль Щетинина. Но выбирать не приходилось — в этом магазинчике, торгующем рядом с домом круглосуточно, спиртное было самое дешевое в округе.

— Мне это… — Коля ткнул пальцем в бутылку и выложил на прилавок мятые десятки и мелочь.

Молодая деваха пересчитала деньги и отодвинула их в сторону Коли:

— Еще три рубля.

— Эта… Ну, поверьте три рубля, завтра принесу.

Я не думал… У вас тут… Еще недавно 52 стоило. Поверьте три рубля, завтра… Ну, поверьте… — монотонно забормотал Коля.

Но девка глядела поверх его головы и никак не реагировала. Потом повернулась и последовала в другой отдел. Щетинин пошел за ней, стукаясь о прилавок и повторяя: «Поверьте три рубля…»

Некоторое время они таким образом путешествовали вокруг торгового зала — Коля мычал свое, деваха с презрительной мордой его игнорировала. Коле хотелось взорваться, обложить ее матом, разбить ей прилавок, но он знал по опыту, что будет еще хуже и тогда уж никакой бутылки не видать.

— Иди отсюда! — вдруг заорала девица, которой все это надоело. — Покупателей мешаешь обслуживать! Так тебя растак!

Она выскочила из-за прилавка и угрожающе направилась к Щетинину. Коля ретировался за дверь.

Теперь он стоял на крыльце под магазинным козырьком, выглядывал оттуда в торговый зал и продолжал взывать к милосердию продавщицы: «Ну, поверьте три рубля!..» Наверное, вот так под дверями магазина он простоял бы всю ночь, если бы не случай.

— Чо, не хватает? — раздался голос рядом с Колей.

Коля с готовностью обернулся. Рядом с ним остановился какой-то мужик, одетый обыкновенно — брюки, рубашка, куртка, но чисто и аккуратно. За версту было видно — у такого есть не только три рубля.

— Слышь, мужик, — засуетился Коля, боясь спугнуть удачу, — у них тут бутылка еще вчера стоила 52, а сегодня — 55. Три рубля не хватает… И поверить не хотят, стервы… Я тут всегда… А они поверить не хотят…

— Ладно, — сказал тот лениво. — Местный, что ли?

— Да я тут живу, в этом подъезде… Три рубля поверить не хотят… Стервы… Вчера еще 52 было, а сегодня… — продолжал осторожно оживляться Коля.

— Добавлю, — бросил мужик. — Дома-то у тебя есть чем закусить?

Щетинин замялся, пытаясь вспомнить содержимое собственного холодильника.

— Вроде сырок был плавленый…

— Ясно, — проронил мордатый. — Я куплю чего-нибудь. Давай иди к себе, я отоварюсь — и через пять минут у тебя. Номер квартиры какой?

— Эта… — Коля назвал номер, но от двери не отступил. — Я подожду, помогу донести…

Он мысленно приготовился принять в объятия бутылку. Не мог уйти.

— Иди, иди, — подтолкнул мужик. — Не отсвечивай здесь. Приду, не обману. Иди, а то передумаю.

После этих слов Колю от дверей магазина как ветром сдуло. Он бросился к подъезду, дрожа от нетерпения. Молодое, но уже землистое, одутловатое его лицо, прорезанное морщинами, все дергалось. Он сосредоточенно пытался вспомнить, куда жена поставила чистые стаканы. Не вспомнил. «Ничего, на месте разберусь, найдется чего-нибудь. Хороший человек, золотая душа… Что-то я его раньше не встречал. Хорошо бы две взял. „Стрелецкой“ там или „Завалинки“… Кирюху надо позвать с седьмого этажа, если мужик не против. Везуха! А эти… Стервы… Три рубля не могут поверить…» Но душа Коли все равно уже пела в ожидании выпивки.


Ближе к двенадцати в комнатах притушили свет, оставив гореть только светильники на полу и стенах.

В гостиной топтались пары. А одна пара, видимо, в молодости баловавшаяся профессиональными танцами, выдавала под восторженные вопли окружающих какое-то немыслимое попурри из всех существующих на свете па. В данный момент они выполняли нечто из рок-н-ролла. Перед носом Киры просвистела шелковая юбка дамы и совершенно невообразимым образом пролетел, задев прядь Кириных волос, ее острый каблук. Кажется, это было сальто.

— Не повышайте мне бытовой травматизм! — возопила хозяйка дома, лучшая подруга Тая.

Про травматизм — это у нее профессиональное, Тая — классный невропатолог. Сегодня она была именинница и уже хорошенько разогрелась по поводу славного события. Нехуденькая Тая кинулась в гущу танцующих, стремясь разбить опасную для окружающих пару, а может быть, вздумала вместе с чужим партнером продемонстрировать головокружительный кульбит уже в собственном исполнении.

Выпив, лучшая подруга становилась лихорадочно весела.

Кира сидела с бокалом шабли в кресле и ждала, когда приедет Сергей. Она не могла отделаться от ощущения, что сегодня что-то не так. «Ну, что же, что?» — спрашивала она себя и не находила ответа.

В сознании сидела какая-то противная заноза, какое-то смутное напоминание о чем-то неприятном, опасном. Откуда появилось это чувство тревоги, когда?

Кира мысленно прокрутила в голове прошедший день. Утром все было как обычно — Сергей ушел, пока она спала. Как и всегда, проснувшись, обнаружила, что он оставил ей горячий кофе в термосе. Так повелось давно. Днем она приехала к нему в контору — он просил ее посмотреть последнее издание Фаулза. Увидеться с ним толком она не успела — у него в кабинете шли одно за другим какие-то совещания, заходили посетители. Она пила чай в комнате для гостей на диванчике, наблюдая в дверь за происходящим в приемной, — вдруг Сергей выйдет. Лица в приемной мелькали непрерывно. В конце концов Кира попросила секретаршу Милу передать мужу, что она будет ждать его вечером у Таи, и уехала домой. У Таи день рождения. Конечно, не очень удобно, что празднуют его во вторник, но Тая никогда не переносила празднования своего дня рождения и созывала гостей день в день.

Впрочем, чего голову ломать! Еще вчера, когда Сергей сообщил ей о Булыгине, под сердцем заныло, и появилось какое-то нехорошее предчувствие. Должно быть, в исчезновении Булыгина все дело, именно поэтому ей сегодня не по себе. Хотя что за проблемы, что за переживания! Обнаружится этот Булыгин, куда он денется — загулял, наверное, пока Элеоноры нет, на него это похоже.

Кира с удовольствием наблюдала за подругой. Тая, как ребенок, обидчива, любит шумное веселье и подарки. День рождения для нее — главный праздник в году, что вообще-то удивительно. Многие подруги Киры после 35 переставали праздновать дни рождения — чтобы не расстраиваться… А для Таи день рождения не отметить — все равно что год жизни попусту прожить.

Все-таки Булыгин нам по-настоящему не друг, оправдывала Кира свое равнодушие к исчезновению Булыгина. Честно говоря, он ей никогда не нравился.

Непонятно почему, но не нравился. Ей казалось, без всяких видимых на то оснований, что однажды он их всех неприятно удивит — особенно Сергея. Она намекала мужу, чтобы вел себя с Булыгиным поосторожнее. Но Сергей на эти «женские сопли» слабо реагировал. «Малыш, — говорил он, — мы работаем с Мишкой уже много лет. Я вижу его насквозь, и он это прекрасно знает». Внешне они поддерживали с четой Булыгиных самые милые отношения, регулярно приглашали друг друга в гости, ходили вместе на тусовки… Они с булыгинской Элеонорой слыли чуть ли не подругами. Ну, не совсем подругами… С его расфуфыренной Элеонорой, боже мой! Она, даже отправляясь на пикник в лес, надевала люрекс, шпильки и бриллианты. Но Булыгина обмануть Кира не могла — он чувствовал ее настороженность, ее холодность, несмотря на внешнее радушие, и — она могла поспорить — очень ее за это недолюбливал. Почему-то Кира была уверена, что Булыгин за спиной Сергея говорит про него и про нее гадости. Так и представляла — где-нибудь среди «своих», за стаканом виски, осклабившись… Например, сплетничает про Сергея и Регину.

Про Регину она знала давным-давно, еще, пожалуй, раньше, чем о своем интересе к ней догадался сам Сергей. Служащие его холдинга относились к Кире своеобразно — они почему-то полагали, что это она вывела Губина в люди, что она до сих пор «ведет» его по жизни, и потому считали своим долгом наушничать. Звонили, пересказывали сплетни, докладывали, куда Сергей поехал и что сказал… Тетушка Сергея, которую он взял в буфет при приемной, чуть ли не каждый день предоставляла ей подробный отчет, что происходило в президентском отсеке. Она любила племянника — своей семьи у нее не было, любила Киру, как ее любила вся его родня, и считала, что все делает им обоим во благо.

Сообщение о Регине в свое время не взбудоражило Киру — так, кольнуло чуть-чуть. За двадцать пять лет она привыкла к тому, что муж ее обожает, и не могла придумать, что могло всерьез навредить их отношениям. Она знала, что Губин навеки ее, — знала, и все.

Поэтому Кира предпочитала сохранять спокойствие.

Хотя та же Тая, посвященная в тайну, уговаривала ее не смотреть на роман Губина так уж благодушно. Подруга была не очень высокого мнения о мужиках и убеждала Киру принять меры просто в целях профилактики. "Дура! — твердила она. — Дождешься, что останешься одна. Мужики в этом возрасте перестают головой соображать при виде смазливой бабешки — особенно если та еще изобразит, что от них без ума.

На себе проверяла — мужик на подходе к пятидесяти низом думает. Им перед старостью непременно надо самоутвердиться — мол, они еще ого-го!" Уж Тая-то, можно не сомневаться, устроила бы своему Вовику театр одного актера, вздумай он сходить налево.

Кира советам подруги не внимала. Она видела, как Сергею трудно… И между прочим, права Тая, оба они ухе в критическом возрасте. И если Регина может добавить ему тепла в жизни — что же она-то, Кира, будет ему нервы трепать. Хотя все чаще Кира ловила себя на том, что внимательно наблюдает за мужем, ищет в нем признаки перемены к ней… Нет, она решительно не хотела сомневаться в Сергее и мысли ни о чем не допускала. Вернее, уговаривала себя, что не допускает.

Самое удивительное, что Регина ей нравилась. Она была сдержанна, умна, изысканно-насмешлива и совершенно не пыталась использовать Губина. И это Кире импонировало, она даже находила, что они с ней в чем-то похожи. Сергея всегда притягивали волевые, не поддающиеся укрощению женщины. Недаром говорят, что мужчинам всю жизнь нравится определенный тип женщины, только в разных обличьях. Они внешне совсем не похожи — Кира вызвала в своей памяти облик Регины. Нет, не похожи.

Они с Региной одного поля ягоды, люди одного склада, хотя Регина лет на десять моложе. Изредка они болтали о современной прозе — оценки Регины были любопытны, она знала все новости литературной среды. А Сергею — что-то фантастическое! — нравилось видеть их вместе. Иногда, когда Кира заходила в контору, а у него не было времени и он не мог уделить ей внимания, он звал Регину поболтать с женой.

Раздался бодрящий звук разбиваемого стекла и пронзительный визг — веселье у Таи продолжалось.

Кира сидела и ждала, когда подъедет Губин — он уже звонил с дороги. Его присутствие всегда ее успокаивало.

В кресло рядом плюхнулась разудалая Тая с очередным бокалом в руке. «Нет, ну ты видела, как с мы с Вовиком танцевали танго?» — начала допытываться она. То, что они вытворяли вдвоем на всклокоченном паласе, и отдаленно не напоминало танго, но Кира не стала разочаровывать подругу и просто кивнула. Тая тут же переключилась и возопила: "А твой-то где?

Манкирует!" — «Скоро приедет, уже звонил», — ответила Кира, пытаясь отобрать у Таи бокал, Но тут подскочил Тайн муж Вовик, ловко сам отобрал у Таи бокал и, подпрыгнув, отправил его на шкаф — теперь, чтобы выпить, Тае пришлось бы нести стремянку. Налить другой она не догадалась — в таком приподнятом была настроении. Вовик — тоже врач по профессии — критически оглядел обширную фигуру жены и проворчал: «Что ты какая-то маленькая! Заметил бы раньше — не женился!» — и увлек Киру на середину гостиной танцевать. Танцевать он хотел то самое «танго». И пока он ее швырял, перегибал в талии, заламывал руки и запрокидывал ей голову, Кира все стоически сносила, хотя плясать настроения не было. Она вернулась в кресло с ощущением проделанной утренней физ-зарядки.

— Ну что, как будто в новую автомобильную аварию попала? — загоготала поддатая Тая, довольная остроумием мужа Вовика. В трезвом виде такие идиотские шутки для нее не были характерны. Кира вздрогнула — она не любила вспоминать тот случай.

Но сейчас дело было не только в этом.

…Ее «Ауди» с тонированными стеклами стояла на перекрестке, ожидая зеленого света. Кира любила эту машину — складную, легкую, любила водить сама и всегда отбрыкивалась, когда Серей пытался навязать ей фирменные «Вольво» или «Мерседес» с шофером.

Вот и тогда выпросила у него эту издательскую «Ауди», чтобы съездить в тренажерный зал. Дали зеленый, приемистая «Ауди» рванула с места, и тут Кира краем глаза увидела, что справа в борт на нее несется внедорожник. Марку заметить она не успела.

Запомнилось — он казался огромным, заслонявшим весь мир чудовищем. А дальше… Она затормозила.

Наверное, надо было, наоборот, поддать газу, тогда был бы шанс проскочить. Впрочем, кто знает. Она давила на тормоз и не могла оторвать глаз от приближающегося, нависающего над ней глыбой автомобиля.

Она тормозила, а «Ауди» все равно несло все ближе и ближе к решетке внедорожника. Ее поразило, как медленно все происходило в те доли секунд. И еще — она не могла думать ни о чем, кроме того, что непосредственно видела, никаких абстрактных мыслей.

Она смотрела на внедорожник и очень четко и ясно думала: "Сейчас он врежется мне в правую дверцу…

Нет, не врежется" — ей вдруг показалось, что они разминутся. Но через мгновение — «Все-таки врежется». Больше ничего.

Снова зазвонил ее мобильник. Кира откинула крышку телефона, несколько секунд слушала. Потом как будто очнулась и медленным взглядом обвела Тайну гостиную.

— Ты чего? — суетилась рядом Тая. — Обиделась?

Глупость я сморозила про аварию, ну извини.

Но Кира уже не слышала. Она схватила с кресла свою сумочку и кинулась к двери.

— Ты куда, ты что? — перепугалась лучшая подруга. — Да прекрати из-за моей болтовни так психовать!

Что я Сергею скажу, он сейчас приедет!

В прихожей она, пошатываясь, рвала из рук Киры сумочку и накидку. Кира перехватила ее руку и задержала в своей, пытаясь успокоить.

— Я не обиделась. Я не из-за твоих слов. Мне срочно надо идти. Я Сергея внизу встречу, — у самой глаза огромные, невидящие. И хлопнула дверью.


Теперь она поняла, что зацепило ее сознание и не давало весь день покоя. Лицо, лицо… И эти всего лишь однажды, нет, дважды виденные знакомые глаза. В этом лице, в этих глазах, была убеждена она, угроза. Какая угроза, кому? Почему вдруг угроза?

Авария — это же несчастный случай, случайность.

Она не могла себе объяснить. А после звонка поняла — не зря у нее весь день было дурное предчувствие.

Кира нетерпеливо тыкала уже утопленную кнопку вызова лифта. Сейчас ни одной мысли она не могла додумать до конца. Просто бежала к Сергею. Внутри у нее все дрожало от нетерпения — скорей, скорей, мысли в голове скакали какими-то обрывками. «Ну, чего, чего я так боюсь? Ведь я только что с ним разговаривала… Ведь он сказал, что все обошлось. Нет, нет, не может быть… Ничего дурного…» — пыталась урезонить она себя. Это лицо — всего лишь совпадение, а может быть, ей и померещилось. Но в холодной глубине сознания она знала — не померещилось.

И глаза в проеме двери — она вспомнила их выражение — подтверждали ей, что не померещилось. И голос, знакомый голос по телефону… Страх не уходил, не слушался доводов разума. Она закрыла глаза и попыталась взять себя в руки — задержать дыхание, сжать кулаки — «спокойно, спокойно». Все напрасно.

Подошел лифт, Кира влетела в него, нажала первый этаж и все мысленно подгоняла его: «Ну же, ну же!» Лифт, казалось, шел целую вечность. Наконец дверцы раскрылись — но это был не первый этаж.

Попутчик. Кира подняла глаза — и заледенела. Она узнала вошедшего — но вид этого неподвижного, надвигающегося на нее безжалостного белого лица был жутким — и реальным, и одновременно нереальным.

Она непроизвольно дернулась назад, не в силах вымолвить ни слова. Подумала: «Этого не может быть» — и попятилась — неловко, будто через силу. Впрочем, пятиться особо было некуда. Она сразу же почувствовал под лопатками угол лифта. И, как тогда на перекрестке, ее мозг зациклился на одной фразе. «Этого не может быть, не может быть», — крутилось у нее в голове. Наблюдая за этим жутким лицом, она понимала, что надо закричать, выдернуть из сумки баллончик, бежать, что-то делать, как-то сопротивляться, но не могла сбросить оцепенения. И лишь это жалкое, беспомощное, бродящее по кругу «не может быть»…

Кира только и сумела, что поднять дрожащие руки и выставить их перед собой, защищаясь. Но какая же это защита?


Губин посмотрел на часы — скоро половина первого, а он все еще не доехал до именинницы Таи. Как бы им там не показалось это подозрительным. Дела делами, но все же… Губин откинулся на спинку заднего сиденья, нет, неудобно. Он уронил голову на грудь и помассировал пальцами мышцы шеи. Ах, Регина это делает гениально! Он поморщился от резкой боли в закаменевшем загривке — почему именно после долгой работы на компьютере или даже после напряженных переговоров шейные мышцы болят так, будто на нем воду возили?

Он недавно расстался с Региной, они задержались в его кабинете. Он стал вспоминать — она сидела боком на его высоком столе и листала Фаулза. Голова чуть склонена, но спина прямая, волосы упали на щеку… Одна нога Регины упирается в пол, другая болтается на весу. Она читала и думала о Фаулзе, а он смотрел, курил и думал о ней.

Губин давно перестал ее избегать — понял, что бесполезно. Она была не где-то там, в своем кабинете в издательстве, или в командировке в Вене, или дома с мужем у себя на окраине, она была в нем. А себя как избежишь? Что в конце концов говорят мудрые? Как избавиться от соблазна? Пойти ему навстречу и оставить его в прошлом.

Регина рассмеялась — встретила у Фаулза что-то смешное. А может, рассмеялась просто от удовольствия — так он ей нравился.

— Губин, это гениально, вы молодец, что первым додумались купить права.

Он разлил по бокалам шампанское.

— Это ты так считаешь, а некоторые говорят, что я хрен на этом заработаю.

— Ах, да разве в этом дело? — ответила Регина совсем в духе Подомацкина. — Деньги тут ни при чем.

Губин посмотрел на Регину — вот максималистка!

Продолжать их давнишний классический редакционный спор о том, может ли принести прибыль хорошая литература или массовый читатель в России темный, тупой и примитивный, не любящий в процессе чтения предпринимать никаких умственных усилий, ему не хотелось.

— Все равно — выпьем за гениального Фаулза и за умницу меня! — предложил Губин.

Регина оставила книгу на столе, перешла в глубокое мягкое кресло и взяла бокал — ни грамма тревоги, ни капли рисовки, сама естественность. Она не боялась мужчин. «Наверное, потому что знает: ни один ее не стоит», — подумал Губин. Регина, высоко запрокинув голову, допивала шампанское, а он не отрываясь смотрел на ее горло. Потом очень спокойно, размеренными твердыми движениями Губин тщательно затушил сигарету в пепельнице и, пока она еще не успела открыть глаза после длинного сладкого глотка, взял ее лицо в свои ладони…

В последнее время, когда он ехал от Регины к Кире или наоборот — от Киры к Регине, его всегда посещало чувство постыдного самодовольства. «Какие женщины — и обе мои!» Он прогонял эту мысль — слишком уж глупо. Но несколько секунд, пока мысль не уходила, испытывал самый настоящий кайф. Он старался не мучить себя дурацкими вопросами — можно ли быть влюбленным одновременно в двух женщин, и что будет дальше, и хорошо ли это. На эти вопросы не существовало ответов, и ни к чему было начинать бесполезную изматывающую рефлексию. Он просто сразу их разделил: Кира — это одно, а Регина — другое. Он никогда их мысленно не сравнивал и не видел здесь никакой проблемы.

Ну, конечно, Регину он не может назвать стопроцентно своею. Она из тех женщин, которые никогда не станут чьими-то, даже если будут принадлежать мужчине, — слишком независима. Даже став любовницей или женой, такая продолжает оставаться недостижимой, умеет создавать впечатление, что в любой момент вспорхнет — и только ее и видели. Мало кто из его знакомых мужиков мог терпеть такую муку — большинство предпочитало женщин по типу «крепкий тыл» — надежных, домашних, преданных и зависящих от них материально. Но Губину именно шальной женский тип щекотал нервы, держал в напряжении — и это ему нравилось. Он и за Киру всю жизнь дрожал, несмотря на двадцать пять вместе прожитых лет. Он знал, что она не уйдет. Но она была из тех, кто может уйти — как и Регина. А дорожат, как известно, тем, что можно потерять… Губин честно признавался себе, что хотел бы сохранить при себе их обеих. Но недавно он начал замечать, что Кира стала слишком задумчива, часто смотрит на него молча и будто чего-то ждет. Боже мой, думал он в такие минуты, неужели придется делать выбор? И самое ужасное, что он не знал, кого он в конце концов выберет. Он не мог смотреть Кире в глаза. Это было невыносимо.

Весь день прошел в не самых приятных хлопотах: требовалось принимать решения по «Пресс-сервису» — там и так из-за отсутствия Булыгина дела несколько дней стояли на месте, а теперь надо было решать, кто пока заменит Мишку. В очередной раз возникли проблемы с типографией — партнеры рвали и метали и божились, что прекращают печатать «Политику». Долг за печать предыдущих номеров достиг неприличной цифры в миллион. Приходили из налоговой службы и требовали заплатить за вывеску над входом — боже мой, в этом городе деньги дерут за каждый чих! Подомацкин рассвирепел и сказал, что они эту вывеску лучше снимут к чертовой матери, чем станут за нее платить, — еще неизвестно, в каком кармане эти деньги потом окажутся! Про налоги лучше и не упоминать… Срочно требовалось оплатить телефонные счета, а то вот-вот все номера вырубят. А еще приходил брат Булыгина. Сурнов, начавший поиски пропавшего Мишки, обнаружил, что в Москве жил брат Булыгина — старший, как выяснилось. Он оказался довольно неприятной личностью. Похож на Булыгина — такой же грузный, с залысинами, но в отличие от Михаила Николаевича — с полным отсутствием даже намека на светские манеры. Он приходил выяснять отношения, смотрел на Губина исподлобья своими маленькими свиными глазками, говорил неохотно, и выражение лица такое, что, мол, «если что с Мишкой случится, убью».

Сидел с угрожающей физиономией, интересовался долей Мишки в деле (с чего он вообще взял, что у Мишки есть доля?), позволял себе какие-то намеки…

Брат Булыгина непременно хотел знать, с чего это Мишка пропал, и не убили ли его, и не замешана ли здесь какая сука, потому что с рук суке это не сойдет.

Этот окорок действовал Губину на нервы, но Сергей терпел, отвечал на вопросы брата, успокаивал его:

«Ну что вы! Мишу все у нас так любили. Кому могла понадобиться его смерть!» Говорил и чувствовал — брат Булыгина не верит ни одному его слову. Было ясно, что эта нервотрепка скоро не закончится, — физиономия Булыгина-старшего говорила об этом более чем красноречиво…

Губин постарался переключиться на день рождения Таи. Там сейчас гуляет развеселая компания, на шестнадцатом этаже Тайного дома в Тушине. Он представил полумрак — верхний свет потушен, гости расположились в низких креслах, а кто-то в центре комнаты танцует в обнимку с партнером. Вовик развлекает гостей последними анекдотами из своей врачебной практики. В холодильнике специально для Губина оставили полную тарелку разных вкусностей.

Хозяйка Тая уже крепко поддала и вряд ли сдвинется с места, чтобы его покормить… Все как обычно.

Машина затормозила — приехали. Его личный телохранитель Олег — невысокий и на первый взгляд щуплый паренек, хотя и хорошо сложенный, — пошел проверить подъезд. Олег только казался безобидным, на самом деле не было такого вида единоборства, каким бы он не владел. Каждый день он два часа проводил в спортзале, без устали волтузя и пиная тренировочные снаряды. И каждую неделю упражнялся в стрельбе. С некоторых пор Губин сократил свою гвардию и из телохранителей оставил только Олега — денег не хватало.

Пока Олег проверял подъезд, Губин думал, что все эти Олеговы проверки и меры предосторожности — от честных людей. Если кому-то понадобится его убить, сделать это будет проще простого. Вот хотя бы сейчас, пока они парковались к подъезду, справа, где сидел Губин, к дверце подошел бы скромный молодой человек в черной кожаной куртке и черной вязаной шапочке — таков, кажется, типичный портрет наемного убийцы? — спросил бы, который час, а затем через стекло выпустил бы обойму в Губина и в самого Олега, который обычно располагался на переднем сиденье.

Олег вернулся и вместе с Губиным снова зашел в подъезд — узнавшая их консьержка кивнула им заискивающе: «К Ивановым, к Ивановым, знаю…» Когда подошел лифт, Олег по привычке прикрыл Губина плечом и слегка оттеснил к стене.

Когда дверь лифта отъехала в сторону, Олег, еще не успев толком ничего рассмотреть, спинным мозгом почувствовал что-то странное. Дальше все произошло автоматически — он плечом толкнул Губина еще дальше назад и в сторону, выхватил пистолет из-под мышки и направил его в глубь кабины. Он мгновение стоял, замерев и соображая, откуда может появиться опасность. Все было тихо, и только тогда Олег позволил себе осмыслить, что же он все-таки увидел.

На полу в лифте лежала женщина. Лежала так, что Олег сразу понял — это уже не человек, а нечто неодушевленное. Тело опирается лопатками в стенку лифта, подбородок касается груди, лица не видно. Он зажмурился на долю секунды — мозг не готов был воспринять сразу все увиденное. Потом снова стал смотреть, стараясь разглядеть детали — одна нога босая, запястье неловко подвернуто, колени в разные стороны, рядом валяется сумочка, какой-то шарф комком на плечах загораживает лицо…

Олег внезапно, толчком сознания вспомнил про Губина у себя за спиной и обернулся. И тут он обнаружил, что Губина нет. Губин исчез.


Регина добралась домой на издательской машине.

Открыла дверь ключом — в прихожей горел свет. Значит, муж был дома и еще не спал. Из большой комнаты к ней радостно приковылял бассет Троша — красиво-уродливый домашний божок, которому дружно поклонялись все домочадцы и друзья их семьи. Регина наклонилась почесать его за ушком — бассет с удовольствием завертелся у нее под руками, подставляя то один бок, то другой. Обычно с той минуты, как Троша подбегал к ней, задрав голову с волочащимися по полу ушами, а она начинала гладить его по лоснящейся складчатой холке, все мысли о работе отступали. С этой минуты она оказывалась дома — когда у ней под руками вертелся восторженный Троша, радующийся и хозяйке, и набитым чем-то соблазнительным сумкам, которые Регина, как все российские женщины, таскала домой ежедневно. Дальше, куда бы она ни пошла в квартире, Троша рысил рядом, не отступая ни на шаг. Естественно, пока у нее в руках были сумки. Как только сумки оказывались на стуле, он садился рядом сторожить.

Вслед за Трошей из большой комнаты появился муж. Он встал в дверях, опершись плечом на притолоку, и выглядел немного странно, необычно для себя. На лице его застыла какая-то смущенная и одновременно настороженная легкая улыбка.

— Привет, — кивнула ему Регина.

— Привет, — ответил он. — Как дела?

— Порядок, — ответствовала Регина, сбрасывая туфли с ног. Затем направилась на кухню выгружать .сумки, ставить чайник, смотреть новости по маленькому телевизору, который стоял на холодильнике.

Муж последовал за ней на некотором отдалении.

— Где ты была? — спросил он у нее.

Так получилось, что спросил в спину, пока она выкладывала из сумок купленное в местном «Перекрестке». По его тону она поняла, что он не хотел задавать этот вопрос, но не смог с собой совладать. Вопрос рвался наружу, в душе гнездилось мучительное сомнение — ни о чем другом муж думать не мог. Она это понимала, но все равно его поведение вызывало раздражение. «Чего он хочет услышать? Чего добиться? Чтобы я рассеяла его сомнения, сказала что-то утешительное?» Но это казалось глупо, смешно — как он сам этого не понимает? Регина обернулась:

— На работе задержалась, рукописи читала. Не думала, что ты уже дома, что-то рано ты сегодня.

— Я звонил тебе на работу.

«Боже мой, начинается…» — мысленно вздохнула Регина. Противно вести такой разговор, когда ты ни в чем не виновата. Если виновата — не менее противно. В общем, такой разговор вести в любом случае противно. И бессмысленно, считала она, но заявлять об этом вслух не собиралась.

— Я до девяти была в кабинете, а потом пошла к шефу — он попросил посмотреть Фаулза, а это последнее достижение нашего издательства, — постаралась спокойно объяснить она, хотя не любила, когда ей навязывали игру «в оправдания». У нее было мерзкое ощущение, что ее пытаются припереть к стенке, а это Регина ненавидела.

— Сегодня мне сказали, что у тебя роман с Губиным… — напряженным тихим голосом произнес муж.

— Кто сказал? — устало спросила Регина.

— Некто позвонил по телефону и предупредил.

«Да, мир не без добрых людей…» — подумала она.

Зависла пауза. Регина поняла, что муж ждет ответа, того самого утешительного ответа, и медленно проговорила:

— Я бы так не сказала…

— Что это значит? — нервно откликнулся муж.

— Это значит: нет, — вздохнула Регина, тяготясь объяснением.

— Но почему мне звонят? Если у тебя нет романа, почему мне звонят и ставят в известность? Почему некто так сильно переживает за крепкую советскую семью, что звонит и предупреждает? Все-таки? Нет .или да?

"Ну, что ты хочешь услышать: что да, у меня роман, я тебе изменяю, я тебя больше не люблю? Зачем ты принуждаешь меня сказать тебе эту ерунду, тем более что эта ерунда — не правда? Тебе легче станет?

Я сама не знаю, есть у меня роман с Губиным или нет.

Роман, любовь… Не знаю. Тебе очень хочется услышать о том, как мы сегодня с ним пили шампанское и целовались, и я бы не сказала, что я при этом испытывала отвращение? Это измена (пошлое мелодраматичное слово!) — или нет? Но ведь и влюбленности я не чувствую… С Губиным я чувствую скорее спокойный комфорт… Я сама не разобралась и ничего пока не поняла. А ты упрекаешь меня в том, что я не спешу тебе об этом докладывать. Нонсенс". Регина лукавила — разумеется, она знала, что муж не хотел слышать рассказ о поцелуях, он просто хотел, чтобы ничего такого никогда не было, чтобы подобное было совершенно исключено и чтобы Регина так ему и сказала.

Она могла сказать — уж это-то она могла для него сделать… Но из какой-то вредности и духа противоречия не говорила.

Муж продолжал задавать одни и те же вопросы.

"Оставь, не надо расставлять все точки над "i", иногда эти точки лучше оставить в покое…" — мысленно обращалась к нему Регина. Напрасно — Игорь ее мысли не читал.

У них были прекрасные отношения и страстная любовь — она после рождения ребенка поступила на работу в издательство и иногда, утром появляясь на работе, боялась поднять на сослуживцев глаза. Ей казалось, только они взглянут на нее, как сразу поймут, какому безумству она, благопристойная, образованная, претендующая на роль интеллектуалки молодая женщина, предавалась ночью…

До какой степени следует посвящать мужа в свои душевные дела и надо ли вообще это делать — интересный вопрос, над которым до недавнего времени она не задумывалась. Всегда считала, что полностью присвоить себе человека нельзя, что у него должен оставаться свой внутренний мир, в который никому ходу нет. Но сегодня Регина столкнулась с практической дилеммой: есть Губин, его настойчивые ухаживания и ее интерес к нему — интерес глубокий, настоящий, не праздный. Кто-то считает это началом романа.

Нужно ли сообщать об этом мужу? Если по-честному, то да, надо. Но если подумать — то зачем? Она нанесет ему душевную травму — вот "и вся польза от этой откровенности, которой он, кстати говоря, не оценит. Просто придет в ярость. А дальше начнется сумасшествие — он станет вызнавать подробности, терзать себя и ее объяснениями, будет подозревать ее каждую секунду, и самое невинное слово, сказанное по телефону, и самое невинное сообщение о происходящем на работе будет расшифровывать по-своему… Будет на нее давить и требовать, чтобы она нашла другую работу, но, даже если она и послушается, он не успокоится и не остановится на достигнутом. И потом разве другая работа поможет? Никакая другая работа не помешает ей встречаться с Губиным.

Сообщить Игорю о чем-либо подобном просто невозможно, немыслимо. «Что же, теперь ты знаешь, чем оправдывается мужчина, изменяя жене…» — язвительно подумала Регина о собственном страстном, только что про себя произнесенном монологе.

Но если ничего не говорить, скрывать? Разве не жестоко? И все равно получишь то же самое — просто Игорь будет меньше знать, зато больше подозревать.

«А что касается терзаний, то они уже начались, — вздохнула Регина, слушая мужа. — И они продолжатся». Получалось, что ни делай, большой разницы нет.

Корнем проблемы был ее интерес к Губину, но тут она ничего не могла поделать. Был он, этот интерес, и все. Строго говоря, существовали способы все уладить и успокоить Игоря — спокойно лгать, притворяться, перекочевывая из постели любовника в постель к мужу и обратно. Или еще один способ — искренне, страстно любить обоих. Она даже слышала, что второй вариант — совсем не фантастика, что такие случаи, пусть и не так часто, встречаются. Первый же — просто общее место.

Впрочем, пока оба варианта представлялись несколько странными, а задумываться, во что все это выльется, она не могла и не хотела. Когда-то давно, в разгар их любви, Регине казалось, что день, когда она потеряет Игоря — то ли смерть разлучит их, то ли судьба, — станет самым ужасным днем в ее жизни.

Сегодня она смотрела на него, слушала его вопросы, наблюдала за выражением его лица, и больше ей так не казалось. Совсем не казалось. «Как мимолетны, зыбки, неверны, сиюминутны все наши ощущения, на которые мы ориентируемся и по которым сверяем жизнь… И сколько в нас самоуверенности. Нам и в голову не приходит, что через полгода мы будем чувствовать нечто прямо противоположное. Каждый раз тыкаемся мордой в собственную глупость», — философствовала Регина: так причудливо подействовала на нее тягостная размолвка с мужем.

— Извини, я устала, — сказала Регина. — Давай прекратим этот разговор. Нет ничего особенного в том, что я задержалась на работе, — с тобой тоже случается. А что касается звонка от доброжелателя — просто дурак какой-то хотел тебе и мне сделать больно… Забудь.

Но пока она переодевалась, заходила в ванную, пила чай, Игорь ходил за ней по пятам и задавал уточняющие вопросы, пытаясь поймать ее на противоречиях в ответах. Она понимала, что Игорь мучается — и еще больше мучается от того, что не в силах остановиться со своими расспросами. Но она не могла не раздражаться тем, что он не умеет переживать свое страдание в одиночку. Она бы, возникни у нее подозрения в отношении Игоря, поступила именно так.

Заснуть она не могла долго — думала о Губине.

Вспоминала прошедший вечер, как он сидел в кресле, курил и смотрел на нее. Лицо спокойное и чуть усталое, внимательные карие глаза… Курил он неторопливо и молча. Хотя он обладал взрывным темпераментом, когда курил — никогда не размахивал, как иные, сигаретой, не захлебывался речами, никогда судорожно и торопливо не затягивался…

Странная история у них с Губиным. Когда он купил издательство и впервые появился у них в конторе — тогда они и познакомились. Он собрал издательский совет, чтобы познакомиться с новыми сотрудниками. Они долгое время совершенно не воспринимали друг друга, если не сказать больше. Ее коробила его манера чуть что изъясняться матом — у них в издательстве было принято сохранять пристойность, хотя про себя и меж собой издательские мужчины — можно не сомневаться — свободно употребляли нецензурщину. Голос у Губина был мощный, низкий, густой, и если он кого-то распекал у себя в президентском отсеке — так называли его рабочие апартаменты в конторе, — все этажи имели удовольствие выслушивать эти жемчужины мысли народной.

У Регины был один недостаток, а в наших условиях, можно даже сказать, социальный порок: она не выносила мата, считала эти звуки злонамеренным загрязнением окружающей среды и ни от кого этой своей странности не скрывала — и от Губина тоже.

Он каждый раз преувеличенно акцентированно, но и со скрытым раздражением извинялся перед ней за каждое нецензурное слово, сказанное в ее присутствии, но она будто читала при этом его мысли. "Цаца?

Какие мы трепетные! Мы до сих пор не привыкли!

Я работаю, как мне удобнее, и мне плевать, кто что думает по этому поводу. Не нравится — двери открыты, никого не держу…" Но Регина эти его выпады игнорировала и мысленно же ему отвечала: «Вы думаете, это ваше издательство? Я отдала ему больше сил и времени, чем вы, уважаемый собственник! Уходите лучше сами…»

Их вялотекущая взаимная неприязнь однажды прорвалась как нарыв и перешла в фазу острого конфликта. Как-то, проходя по коридору, Регина снова услышала раскатистый губинский мат — он доносился из одного из кабинетов. Она заглянула в проем двери и сделала по этому поводу какое-то шутливое замечание — просто, чтобы обозначить свое присутствие и тем самым поощрить его к переходу на литературный язык. Но Губин, бывший почему-то на большом взводе, глядя ей в глаза, повторил все сказанное еще раз — с нажимом, сознательно смакуя каждое слово… Регина ничего не ответила, повернулась и ушла, но, перед тем как она удалилась, он увидел в ее глазах самое восхитительное бешенство.

Справедливости ради следует сказать, что в тот момент Губин был здорово поддат. Но сколько раз потом, вспоминая этот момент, Регина стискивала зубы — в душе у нее поднималась волна такой темной мутной ярости, что она зажмуривалась и несколько секунд уговаривала себя успокоиться.

За следующий год она не перемолвилась с ним и словом — ухитрялась избегать общения даже тогда, когда оно было необходимо по делу. Все деловые контакты с начальством она замкнула на директора издательства губинского зама Подомацкина, и он эту роль без лишних вопросов принял — наверное, догадывался, что между ней и шефом произошло небольшое «землетрясение». Но у него было правило — помогать дамам…

Как бы там ни было, прошло время — и Регина с Губиным помирились. Был какой-то такой момент…

Весенний светлый день, они в издательстве общими усилиями пропихнули выгодный контракт, который сулил благоденствие всем. В конторе царила эйфория, а Губину, когда он был в хорошем настроении, сопротивляться было невозможно. В обшей сумасшедшей суматохе они столкнулись у праздничного стола, распили по рюмке коньяку и заключили мир. И…

И после этого ничего не произошло. Он больше при ней не ругался и относился к ней с преувеличенным почтением. Но приблизиться не пытался…

Ночью Регина внезапно проснулась — из прихожей раздавались какие-то звуки. Она глянула на светящиеся цифры будильника — три часа с минутами.

Там кто-то был. Регина зажмурилась и лежала с закрытыми глазами, вся сжавшись и спросонок не понимая, что за звуки, кто там мог быть. В груди притаился холодный ужас, она замерла как ящерица, старающаяся прикинуться мертвой на ладони у поймавшего ее ребенка. Постепенно, пока текли секунды, а шорох не прекращался, она поняла, в чем дело: там, в прихожей, муж обыскивал ее сумку и карманы ее плаща.


Губина не было. «Спокойно, — мысленно приказал себе Олег. — Никакой мистики. Сейчас все разъяснится». Даже не краем глаза, а всей кожей он уловил какое-то движение и, еще не успев ничего сообразить, вдруг все увидел. Губин не исчез, а просто сполз по стене на пол и сейчас каким-то серым, большим и нелепым комком застыл где-то на уровне Олеговых колен. Взгляда его телохранитель не видел — можно было только понять, что шеф не может отвести глаз от содержимого лифта.

— Кира, — просипел он.

«Кира? Жена Губина? — удивился про себя Олег. — Да нет, он обознался или заговаривается…» Он снова заглянул в кабину лифта и увидел — ошибся он сам, а не Губин. Просто то, что лежало в лифте на полу, Олег никак не мог соотнести с Кирой Губиной, какой он ее помнил. Как и многие из знакомых этой пары, он не мог понять, как Губин ухитрился заполучить на всю жизнь такую женщину. Губин — неплохой, конечно, мужик, но ведь, с точки зрения баб, заурядный, задумывался Олег, будто и впрямь мог представить себе «точку зрения баб». Сказать, что Кира была красива, — это не интересно. Хотя можно было себе представить, от чего выпал в свое время в осадок несчастный Губин. В лице Киры было что-то восточное — высокие скулы, немного плоский нос, тонкие губы и при этом — голубые глаза. Дело не в этом. Она была лучше чем красива — она была значительна.

Всегда притягивала взгляд, хотя и невозможно было объяснить, чем и почему.

— Иди, звони в милицию, — бесцветным голосом произнес Губин.

Олег секунду поколебался.

— Вы в порядке?

Губин лишь тупо кивнул.

Олег сбежал по лестнице к будке консьержки — там был телефон. Перепуганная дежурная, пока Олег звонил, поднялась к Губину, заглянула в лифт и отшатнулась, крестясь. Они стали ждать милицию.


Пока добирались до нужного дома на милицейском раздолбанном «уазике», Вадим Занозин дремал.

Сообщение, поступившее в дежурную часть РУВД о трупе в многоэтажке, застало его в момент, когда он только начал засыпать на диванчике в своем кабинете. Кто-то ворвался в дверь, проорал: «Подъем!» — и скрылся — Вадим даже не успел этого гада опознать.

«Прибью!» — думал он, впрочем, беззлобно. Все-таки по делу разбудили. Вот если бы это был очередной дурацкий розыгрыш, тогда бы шутник так легко не отделался — из-под земли бы его раздобыл, пусть для этого пришлось бы всю ночь глаз не смыкать. Он вытянул руку с часами — час ночи. Почему рожать и умирать люди предпочитают ночью?

Вадим Занозин работал в убойном отделе давно и уже не испытывал чувства азарта, отправляясь на убийство. Отправлялся спокойно, сосредоточенно, не торопясь. Со стороны можно было подумать, что он все делает нехотя, с ленцой — а он просто был профессионал и многое из необходимых телодвижений выполнял как на автопилоте. Подробностей о трупе ему не сообщили, он ехал и думал, что процентов на девяносто это привычная мерзейшая бытовуха: «пили-поссорились-зарезали друг друга». Тут Занозин решил, что слишком рано начал работать по этому случаю, — чего гадать, скоро все увидим. И весь остаток дороги проспал.

Занозин зашел в подъезд, когда группа уже работала вовсю, — задержался покурить на улице. Ребята фотографировали, измеряли, снимали отпечатки, писали, звонили — словом, все как всегда. Он подошел к лифту и заглянул внутрь. Женщина средних лет, ухоженная, одета неброско, но стильно. Его взгляд задержался на ноге трупа — той, что была в нескольких сантиметрах от двери. Интересная деталь — жертва носила золотую цепочку на лодыжке. О чем это говорит? «Только о том, что у покойной были красивые ноги — иначе глупо носить украшения на лодыжке. Вообще у нас такие украшения не очень распространены», — размышлял Занозин.

— Похоже, задушена, — тихо сказала ему медэксперт, распрямляясь после осмотра. — На правой скуле след от удара — видимо, перед смертью ее оглушили. Поточнее скажу после вскрытия.

«Оригинально, — подумал Занозин. — Чистая работа. Если задушили, то на одежде убийцы пятен крови нет, на подошвах тоже. И очень похоже, что и орудия убийства в природе не существует». Не бытовуха, подумал Занозин, но радости от этого не испытал.

У стены стояли двое мужчин — один молодой, щуплый, другой лет сорока пяти крепкий мужик, сейчас, впрочем, явно бывший не в форме и выглядевший неважно.

— Вы обнаружили труп?

Мгновение длилась пауза — молодой вопросительно оглянулся на более старшего и ответил сам — собранно, четко, деловито:

— Да, мы вызвали лифт, чтобы подняться наверх.

Он подъехал, а там…

— Вам знакома эта женщина?

— Да. Это моя жена.

На этот раз заговорил второй. Каждое слово он, казалось, пропихивал через глотку.

— Ее зовут Кира Ильинична Губина.

Ну, что же. Личность установлена, труп опознан, очень хорошо. Занозин кивнул. Он еще раз подумал, что муж убитой выглядит неважно и его стоит отправить к врачу, но не удержался на мысли о том, что сейчас испытывает этот Губин. Он не писатель, не инженер человеческих душ. Он сыщик. Когда Занозин начинал работать, то, как все молодые сотрудники, мучил себя сочувствием к людям. Сегодня это сочувствие было профессиональным — Занозин знал, что родственникам жертвы, как правило, бывает тяжело, поэтому с ними надо говорить аккуратно, осторожно, стараясь не дать повод к эксцессам. Но знал он и о том, что первая информация, добытая от свидетелей, пока человек еще ничего не забыл, не успел подумать о том, как себя вести, может быть очень ценной. Если, конечно, супруг Киры Губиной не спланировал и не совершил убийство сам — тогда свою линию поведения он мог продумать загодя. «Не похоже», — констатировал Занозин. Хотя исключать он пока, разумеется, ничего не будет.

— Вы здесь живете? — спросил Занозин мужа убитой.

— Нет, здесь живет наша знакомая — мы должны были встретиться с Кирой как раз у нее. Я припозднился, думал, Кира ждет меня там… Но она оказалась… здесь, в лифте, — через силу проговорил Губин.

Занозин подозвал одного из оперов, и они на пару потолковали с Губиным и его телохранителем (молодой человек оказался телохранителем) — как все было, не заметили ли чего-то необычного. Они подробно расспросили мужчин по отдельности. У мужа Занозин на всякий случай спросил, чем занималась жертва («Она была моей женой»), не было ли у нее врагов (ответ — недоуменный взгляд, потом краткое «нет»), нет ли у него предположений, кто мог бы это сделать (опять «нет»). Есть ли дети? Сын уже взрослый, учится за рубежом.

Занозин спросил у своих, не забыли ли проверить черную лестницу, и, получив в ответ: «Обижаешь», объявил:

— Ладно, вы тут завершайте, а мы поднимемся наверх.

Тая, обнаружив в два часа ночи за открытой дверью не только Губина, а целую свору мужиков, нимало не пришла в замешательство.

— Штрафную! — завопила она, схватив и втягивая за рукав в квартиру первого, кто ей попался под руку, — это был Занозин.

Остановить ее радостные вопли было трудно — она не замечала попыток Занозина вставить слово в поток ее приветствий и лишь отвечала:

— Ничего, ничего, не стесняйтесь, проходите…

Вовик!

На нее произвело впечатление лишь лицо Губина, на котором она остановила взгляд после третьей попытки.

— Слушай! Ты с Кирой встретился? — озаботилась она.

— Кира убита. Она… лежит в лифте, — проговорил Губин отстраненно — будто говорил не о жене.

Молчание в прихожей длилось секунду.

— Как это убита? Как убита? Как она может быть убита? Она пять минут назад была здесь. — Тая с упреком воззрилась на Губина, словно удивляясь, как можно нести такую чушь. — Она пять минут назад была здесь, отправилась вниз тебя встретить.

Тая, подняв лицо к Губину, тянула его за лацкан и не оставляла надежды втолковать ему простую вещь — Кира только что была здесь и убита поэтому быть не может. Она оглядела стоявших кругом оперов, как бы пытаясь пригласить их в единомышленники.

— Как это убита? Что это еще значит, убита? — вопрошала она строго, насколько позволяло ей праздничное состояние.

За ее спиной появился Вовик с совершенно протрезвевшим лицом.

— Тая, пойдем на кухню, — потянул он жену за локоть.

Она оглянулась на него, не понимая:

— Подожди, что они такое говорят?

Занозин счел, что пора вступить в дискуссию и ему. Он вынул удостоверение, распахнул его перед носом Таи и членораздельно сказал:

— Действительно, Кира Губина около часа назад была найдена мертвой в лифте. Можно задать вам и вашим гостям несколько вопросов?

Тая позволила мужу уволочь себя на кухню, и уже через секунду она сидела там, опершись на обеденный стол локтями, и жутко, безнадежно выла. Вовик крутился вокруг нее с чашкой и валокордином. Занозин задавал им вопросы, они отвечали на пару. Вовик держался более или менее спокойно, ответы его звучали вполне адекватно и толково. Тая встревала только изредка, прерывая свою речь всхлипами и воплями.

— Когда Кира Губина ушла из вашей квартиры?

— Чуть после двенадцати.

— Как она объяснила свой уход? Ведь она, кажется, ждала, когда приедет муж?

— Да никак. Сорвалась и убежала — мол, встречу Сергея внизу.

— У них так было принято?

— Да вроде нет…

— Как она выглядела? Была ли взволнованной?

— Да она выглядела как полоумная! Глаза как тарелки! Я ей твержу — куда ты, что я Сергею скажу!

(Всхлип.) А она — я не из-за тебя, не из-за тебя! Ы-ы-ы!

— Что значит «не из-за тебя»?

— Ну, я глупо пошутила насчет автомобильной аварии (всхлип), а Кира, знаете, полгода назад в аварию попала… Ы-ы-ы!

— Что было перед этим?

— Да ничего особенного. Играла музыка. Мы танцевали, веселились.

— Вспомните, о чем шел разговор?

— Обычный ничего не значащий треп. Даже вспомнить толком невозможно — настолько он был ничего не значащий.

— Кира говорила — Сергей скоро приедет, уже звонил с дороги по мобильнику! (Всхлип.) А потом про эту дурацкую аварию-у-у-у… Как я ее отпустила!

Зачем я пошутила про аварию-у-у-у!..

— Значит, после разговора про аварию она и поспешила уйти?

— Да-а-а-а! Еще перед этим, правда, ей опять Сергей звонил. Сразу после звонка она и сбежала-а-а-а…

— Вы заметили какие-нибудь странности в ее поведении?

— Кроме того, что она сорвалась встречать Сергея, — нет. Сидела, правда, какая-то тихая, задумчивая. Пила немного.

— Она что, злоупотребляла?

— Нет, что вы. Просто сегодня такой повод — день рождения у Таи…

— После двенадцати кто-нибудь еще из квартиры уходил?

— Нет.

— А может быть, наоборот, кто-нибудь из запоздавших гостей прибыл в промежутке между двенадцатью и часом?

— Нет. Да мы и ждали только Сергея — Среди сегодняшних ваших гостей есть какие-нибудь малознакомые вам люди, которых вы, может быть, пригласили в первый раз?

— Нет. Только свои, привычная наша компания, все знакомы друг с другом по многу лет.

Вадим оставил пару на кухне — Вовик в очередной раз безуспешно пытался напоить жену валокордином. Та отводила его руку, не слишком соображая, чего от нее хотят, и продолжала выть. В комнатах ребята проверяли документы гостей и вели первичный опрос. «После бала…» — оценил атмосферу Занозин.

Все притихшие как овцы, хмельные, нелепые в выходных платьях…

В открытую входную дверь заглянул напарник Занозина Саша Карапетян, зашел и огляделся. Квартира Ивановых была отделана в стиле, который он про себя назвал «мавританским», — блестела крашенная золотом резная рама от огромного зеркала, внутренние двери были оклеены пленкой с какими-то золотыми коронами, кругом виднелись полукруглые ниши и тяжелые тканные золотом шторы. Он вертел головой, страшно заинтригованный — надо же, в простой советской многоэтажке…

— В лифте что-нибудь интересное нашли? — прервал его раздумья Занозин.

— Толком ничего. Какой-то небольшой осколок темного стекла под спиной у жертвы. Изъяли на всякий случай, хотя чует мое сердце — пустышка это…

Уборщица, должно быть, плохо веником прошлась нынче утром. По закону подлости, вот увидишь, так и окажется.

— У Киры Губиной что-нибудь пропало?

— Супруг утверждает, что обычно она носила с собой пару тысяч рублей и около пятисот долларов.

Сейчас денег в сумочке нет. И серьги с бриллиантами исчезли из ушей.

"Интересно, — подумал Занозин. — А цепочка на лодыжке осталась — недешевая, между прочим…

Серьги надо объявить в розыск украденных вещей".

— Отпечатки?

— Отпечатки? В лифте? Хорошая шутка… С сумочки что-то сняли, но… ты меня знаешь, я зануда и пессимист, думаю, что на сумочке обнаружатся только пальчики Киры Губиной.

— Ладно, не каркай. Я поболее тебя пессимист, так что не задавайся.

Пока Занозин мало что понимал и предположений никаких не строил — информации для составления версий было явно недостаточно. Надо будет сегодня пораньше наведаться в контору господина Губина — он у нас, оказывается, почти олигарх. «А в логове олигарха наверняка попадется что-нибудь интересное — не может быть, чтобы не попалось». Хотя Занозин только что назвал себя пессимистом, сейчас он настраивался на удачу. Без этого работать просто нельзя.


Губин сидел за рабочим столом в своем президентском отсеке и смотрел перед собой. Вот и наступила та эпоха «после нее», которой он всегда боялся.

Было пять утра. Губин приехал сюда прямо от Таи — не смог отправиться домой и лечь там спать.

Он не стал зажигать огня и так и сидел в тоскливых серых сумерках. Губин поднял голову и в напротив висевшем зеркале увидел свое лицо — светло-серое пятно с дырками глаз. Вся картинка в зеркале оказалась выдержана в разных оттенках серого. В глубине за его серым лицом сгущались темно-серые тени, на сером лице черной полоской темнел рот Гладкий светлый череп — остатки волос терялись в тенях.

«Вурдалак…» — подумал Губин и неожиданно испытал удовольствие от вида жуткого лица в зеркале.

Глупо, но, наверное, дело было в том, что в вурдалачьем лице было что-то стильное, оно было насыщено какой-то особой странной выразительностью. Или просто это лицо отвлекло его на секунду от мыслей — от какой-то каши утилитарных и горестных мыслей.

"Сыну надо позвонить, сообщить — как ему сказать? Я должен, никому не перепоручишь… И мама пока ничего не знает. Выяснить насчет кладбища…

Фотография Киры нужна крупная… Поминки — в «Метрополе» или… Боже мой, как все ужасно и, главное, — непоправимо. До изумления непоправимо — вот что ужаснее всего, вот во что невозможно поверить". Он смотрел в пустоту и не мог объять умом произошедшее. Почему все так устроено: что-то происходит — и ничего изменить, повернуть вспять уже нельзя? Он вспомнил мечущуюся Таю — она хоть и в сильном подпитии, но просекла и пыталась задать безответный вопрос, который можно бесконечно обращать к небесам: «Как это убита? Что значит „убита“? Она еще полчаса назад была здесь…» Полчаса назад была — а теперь нет. Остается только совершить целый ряд действий, которых от вас ждут люди.

Действий бессмысленных, малопонятных — организовать похороны, поминки через девять и сорок дней, хлопотать о памятнике и так далее.

«Кира, прости. Ты должна простить, ты бы поняла… Я всегда любил тебя, ты же знаешь. Прости, теперь прости…» — твердил он мысленно.

…Однажды в летний пасмурный день — в тот год их молодости лето было холодным, неприветливым — они добирались в летний домик. Час для дачников был неурочным, предвечерним, и дорога, ведущая от станции к их поселку через поле и лес, была совершенно пустынной. Лил дождь, серые тяжелые облака висели низко, рассеивая по полю незаметный свет. Кира шла впереди, он сзади видел ее джинсы в подтеках воды, ветровку с капюшоном. Когда она оборачивалась, он видел ее бледное лицо, светившееся в тусклом подоблачном свете сквозь нити дождя как перламутр, ярко-голубые глаза и насыщенного цвета темные пряди, прилипшие к щекам. Кругом не раздавалось никаких звуков, кроме шума дождя, ветра и колышущихся деревьев, что было необычно и создавало атмосферу тревожно-мистическую, таинственную. По обочинам дороги рядом с кромкой желтого песка (все краски в дождевом сумрачном свете обрели тусклую яркость) росли высокие и поникшие под тяжестью воды стебли иван-чая. Они прошли поле и вступили в лес — темнота усилилась, звуки стали отчетливее и тревожнее… Он нес годовалого сына под ветровкой, чтобы на него не попал дождь, — тот крепко спал в тепле и уюте. Дождь барабанил по его ветровке и капюшону, стекая с краев. Дорогу развезло, но Кира, обутая в кроссовки, спокойно шагала по грязи, нимало не заботясь о том, что ноги промокнут. Он старался ставить ноги след в след. До дачи было километра три — они долго шли молча в сумерках по расквасившейся дороге. Сын теплым комочком спал на груди Губина, и Кира шла впереди… В заброшенном домике будет холодно и промозгло — там печки нет, зато есть горячий чай, мягкие старые кресла и плед. Говорят, люди не понимают своего счастья, пока его не потеряют. Но он шел и понимал, что ничего лучше, чем это, быть не может…

Губину не хотелось выныривать из воспоминания — так там было хорошо, светло и покойно.

Ему пришло в голову, что надо пойти в комнату отдыха и привести себя в порядок — в шкафу он найдет и костюм, и свежие рубашки, и все что надо. И электрическую бритву. Успеется…

Кира была женщиной его жизни — как увидел ее в первый раз у доски с расписанием пар в полиграфическом, так и пропал. Двадцать пять лет он ни на кого не смотрел, холил ее, лелеял, пушинки сдувал, боготворил. Когда полгода назад Кира попала в автомобильную аварию, он впал в какой-то беспросветный ужас. Он не мог заставить себя заглянуть за эту черту — а что будет без нее?

Собственный интерес к Регине его поначалу даже испугал — такое ему в голову не приходило. И кроме того… не нужны были лишние заботы и хлопоты.

И все равно — проскользнуть мимо нее не удалось…

Губин, протрезвевший на следующий день после знаменательного матерного спектакля, устроенного для Регины, понял, что несколько перегнул палку.

Впрочем, переживать он не собирался — пару раз позвонил ей по делу, пару раз заглянул к ней в кабинет, но, встретив, мягко говоря, прохладный прием, решил наплевать и забыть. Но обнаружил, что почему-то не получается. Когда они с Региной сталкивались в издательском коридоре, скажем, шли с разных концов навстречу друг другу, у нее делалось такое лицо, что, кажется, дойдет до него, вцепится в горло и придушит на месте. Губин предпочитал быстро свернуть в какой-нибудь кабинет, чем сходиться с ней лицом к лицу. И с удивлением понимал, что его к ней дико тянет. Поэтому, когда они в конце концов помирились, он стал избегать ее — особенно избегал оставаться наедине.

А у нее в издательстве разладилось, она подыскивала другое место работы и на какой-то конторской вечеринке подошла к нему и в шутку спросила:

«Губин, возьмете меня к себе секретаршей?» Они сидели на низеньких пуфиках в каком-то маленьком кабинете, заставленном тарелками с объедками и бутылками с опивками. Сотрудники, которые еще недавно толклись здесь, как-то незаметно по одному растворились в пространстве. Он нетерпеливо ерзал, порываясь поскорей закончить разговор и уйти от нее, взгляд его то и дело ускользал от ее лица и тянулся к двери.

«Секретаршей не возьму, возьму экспертом», — ответил он, будто всерьез поверил в ее готовность переквалифицироваться в секретаршу. Когда он представил, что она весь день будет болтаться у него в приемной президентского отсека…

Ему не нравилось, что она звала его на «вы» и «Губин» — иронически, чуть насмешливо. Хотелось услышать от нее «Сергей», «Сережа». Он представлял себе те ситуации, в которых это могло прозвучать — тихим нежным шепотом, или смятенным сдавленным фальцетом, или звонким чистым выкриком. Он тогда мысленно придушил свои фантазии. Это уже слишком…

Сотрудники холдинга прибывали на работу от девяти до одиннадцати. Губин был либералом и на строгом присутствии от звонка до звонка не настаивал — лишь бы дело не страдало. Он попытался представить, что и как ему придется говорить людям.

Губин по-прежнему сидел в кабинете, слышал, как наполняется дневными звуками улица за окном. Если на окраине города жизнь ночью не замирает — в любом доме горят до утра несколько окон, гуляет у подъездов молодежь, лают собаки, трезвонит иногда часами автомобильная сигнализация, — то ранним утром в центре Москвы пустынно, как в городе, оставленном жителями, городе мертвых… «Ну, и сравнения приходят мне в голову… — ахнул он. — Надо взять себя в руки».

Из приемной доносилось шебаршение, топот, но пока никто не заходил. Там дежурил Олег, и можно было не сомневаться, что уже все всем известно и сотрудники собираются в президентском отсеке. В одиннадцать приоткрылась дверь, и зашел Дима Сурнов, за ним Подомацкин, потянулись остальные с серьезными лицами.

— Сергей…

Губин поднял голову и понял, что ему придется выдержать долгий шквал соболезнований. Мысль об этом наводила еще большую тоску, но деться было некуда.

В течение последующих нескольких часов в его кабинете толклись люди — подходили все новые сотрудники с соболезнованиями. Мужчины крепко обнимали Губина и утешающе хлопали его по спине, женщины тоже обнимали, но не хлопали, а гладили по спине, при этом еще и плакали у него на плече, шепча ему жалкие слова на ухо. Все прижимали свои щеки к его щекам и говорили одни и те же слова. Кто-то сразу после этого уходил, кто-то оставался. Сформировалась прочная группка из женщин-сотрудниц человек в пять-шесть — они так и стояли с утра, готовили чай, держали наготове лекарства. Оставалась и группка из мужчин, это были приближенные сотрудники Губина — его заместители, охранники. Они стояли кружком и тихо переговаривались — обсуждали, кто возьмет на себя руководство, пока Губин будет занят, как ему помочь и как организовать похороны.

Регина появилась на пороге губинского кабинета около полудня — в комнате, где не стихая звучали причитания женщин и рокот мужских переговоров, повисло напряжение. Регина подошла к Губину и сделала то же самое, что до нее уже сделали несколько десятков сотрудников холдинга, — прильнула к нему и, гладя по спине, стала шептать на ухо слова утешения. Но хотя она не делала ничего особенного — лишь то, что делали в этот день все женщины-сотрудницы холдинга, то есть пыталась выразить шефу свое сочувствие, — смотреть на них с Губиным было невыносимо: такая аура чувственности распространялась по комнате от этой обнявшейся пары. Все неловко отводили глаза. Женщины поджимали губы и думали:

«Бесстыжая…»

Конторские дамы, конечно, все всегда знали.

«Все», то есть даже то, чего никогда не было, они знали и о Губине с Региной. При этом они всегда были склонны в мыслях торопить события. Когда год назад Губин с Региной разругались вусмерть, конторские дамы знали, что у них в разгаре безумный роман.

Когда они помирились, дамы наверняка знали, что Губин ползает перед Региной на коленях и умоляет бросить мужа, а та не соглашается. Когда Губин вызывал Регину к себе в отсек и спрашивал о наборе нового романа, дамы ахали и жалели Киру, озабоченно делясь друг с другом мыслям и о том, как же бедная жена Губина переживет развод… Дамы с увлечением наблюдали за развитием их отношений, и не сказать, чтобы Регина вызывала у них какую-то неприязнь и озлобление. Их роман, в отличие от какого-нибудь гипотетического проходного романа Губина с одной из молоденьких секретарш, тривиального до пошлости, был интересен для окружающих. Интересен потому, что до сих пор все знали Губина как влюбленного в жену, который ни в чью сторону больше не смотрит, а Регину — как высокомерную интеллектуалку с завышенными требованиями. Но их объятие в день гибели Киры, на которое было невозможно смотреть и от которого невозможно было оторвать глаз, — это уже было вне всяких правил. Поэтому дамы краснели, переглядывались, как бы говоря друг другу: «Нет, вы посмотрите только! Бесстыжая…»

Мужчины так не думали. Они сочувствовали Губину по поводу погибшей жены, но вполне понимали его поведение и по отношению к Регине. Но, признавая, что ситуация несколько необычна, лишь покряхтывали: «Н-да…» — и качали головами.

Регина в кабинете не осталась. Выходя, в дверях она столкнулась с новым посетителем — невысокого роста незнакомцем со среднестатистическим лицом.

Пробормотав извинения, она кинулась дальше по коридору, провожаемая его заинтересованным взглядом. Занозин обернулся и понял, что не он один смотрел вслед удалившейся особе — устремленные ей в спину взгляды присутствовавших в кабинете Губина не отличались чрезмерной доброжелательностью.

Улов Занозина от бесед с сотрудниками холдинга был невелик — ничего определенного и ничего ценного. Врагов у Киры Губиной не было. Муж ее на руках носил, в холдинге все любили. Все ахали по поводу трагических совпадений — сначала исчезновение Булыгина, теперь смерть жены шефа. Однако два этих события в головах сотрудников имели исключительно мистическую, а не логическую связь. «Одно к одному…», «Удар судьбы…», «Черная полоса… А все началось полгода назад, когда Кира Ильинична в аварию попала…», «Беда в одиночку не ходит…» — вот и все, что думали люди по этому поводу. Но вот уж чего он наслушался вдоволь, пока ходил по кабинетам, — это сплетен о Губине и Регине Никитиной. Не сказать, чтобы его очень вдохновляла в профессиональном смысле эта любовная линия — он по опыту знал, что убийства из ревности нынче не в моде. Из-за любви в нашей жизни убивают гораздо реже, чем, скажем, из-за водки. И стократ реже, чем из-за денег, из-за больших денег. И тем не менее он чего-то ожидал от разговора с Никитиной.

Занозин нашел Регину в ее кабинете. По всей видимости, она ничего не делала, а просто сидела в оцепенении, пытаясь переварить известие о смерти жены Губина и проанализировать сцену с собственным участием, которую он застал в президентском отсеке.

Еще направляясь на поиски пресловутой Регины Никитиной, Занозин догадался, что ею была та рыжеволосая молодая женщина, с которой он столкнулся в дверях губинского кабинета. И сейчас имел возможность убедиться, что догадка его верна. «Так вот она какая, Регина Никитина, укротительница Губина…»

Ничего откровенно обольстительного в ее облике не было — ну, фигура стройная, спортивная, движения безотчетно грациозные, свободные, но — минимум косметики, на носу очки, а главное… Вот сейчас взглянула на Занозина — а взгляд незаинтересованный и даже, пожалуй, строгий, смотрит на него, как на неудачно сколоченный шкаф. Разве так должна смотреть привлекательная женщина на незнакомого мужчину? Занозину, как многим, нравились женщины, готовые при первом намеке поймать брошенный им мячик флирта и перейти на игривый тон.

Занозин представился. Она задержала свой индифферентный взгляд на его лице и указала на стул, сбоку приставленный к ее огромному редакторскому столу, — в свое время она попросила у завхоза самый большой из тех, что пылились на издательском складе. Стол занял чуть ли не половину ее небольшой рабочей комнаты, но места рукописям все равно не хватало — они теснились, наползали друг на друга, и каждое утро Регина начинала с того, что расчищала на поверхности стола небольшой пятачок, на котором можно было бы писать.

Занозин занял место, специально оборудованное для приходящих авторов. Он попытался пристроить локоть на край стола, но это ему не удалось — лежащие сбоку массивные папки в результате его манипуляций чуть не посыпались ему на колени. Регина вскочила и придержала стопку бумаг. Несколько секунд они вместе утрамбовывали, ровняли и приминали эту стопку, мешаясь руками. Эти несколько секунд были кстати. В кабинете Регины Занозину передалась тревожная робость, какую обычно испытывали соискатели Регининой профессиональной благосклонности в ожидании приговора их творениям. Вообще он заметил, что чувствует себя не совсем свободно в присутствии этой женщины. В конце концов Занозин разозлился на себя. «Ну что я деликатничаю, ищу верный тон? Мне работать надо…» И он приступил к делу:

— Вы были знакомы с Кирой Губиной?

— Да, но не очень хорошо. Мы общались лишь изредка.

Регина отвечала без большой охоты, но и без боязни. Занозин не видел и намека на то, что она пытается что-то скрыть.

— Извините, что я говорю об этом, но, как утверждают, вас с Губиным связывают особые отношения?

— Не извиняйтесь. Нас с Губиным связывают теплые отношения, но они здесь совершенно ни при чем. Я имею в виду смерть Киры…

— Но насколько я понимаю, до покойной Киры Губиной тоже могли дойти эти слухи…

— Не только могли дойти. Я уверена, что они до нее дошли.

Регина была теперь слегка раздосадована, лоб нахмурился. Все-таки намек на ее роман с Губиным задел ее и заставил нервничать. Знала же, что обязательно зайдет об этом речь. Чувство вины? Регина действительно испытывала чувство вины перед Кирой, сама не могла понять почему.

— Кира и сама была достаточно проницательна и за двадцать пять лет изучила мужа, видела его насквозь. Я смотрю, вы берете на вооружение старую теорию о любовном треугольнике, — продолжила она. — Как старомодно! В наше время треугольник — фигура не жесткая и более того — даже не самая распространенная. Сегодня в ходу любовные четырехугольники, семиугольники и даже какие-нибудь додекаэдры. («А это еще что?» — удивился Занозин.) Да и к нашему случаю треугольник не очень подходит.

— Вы хотите дать мне понять, что у Киры Губиной были любовники?

— Нет, — улыбнулась Регина — ее позабавило, что этот милиционер столь быстро применил ее абстрактную мысль к ситуации с семьей Губина. — Я имею в виду то, например, что у меня тоже есть муж… Да нет, не думаю, что у Киры были любовники, — уже серьезно добавила она. — Губины — особенная пара. Свою жену Губин обожал — вам кто угодно это скажет. В общем, я Кире не была соперницей…

— Вчера вечером вы задержались на работе…

— Вы все уже знаете сами. Да, я задержалась. До девяти я читала рукописи — не успеваю в рабочее время, а потом мы с Губиным были в его кабинете. Он показывал мне новое издание Фаулза, его недавно отпечатали.

— Что-нибудь еще?

Регина поняла, что имел в виду Занозин.

— Мы болтали. Пили шампанское, посмотрели вместе девятичасовые новости, обсудили поправки в налоговое законодательство, прошедшие в Думе первое чтение… Удивляетесь столь странному времяпрепровождению? Одно из предприятий холдинга — журнал «Политика», так что все мы держим руку на пульсе… Около половины двенадцатого расстались, я отправилась домой, а Сергей Борисович поехал по своим делам.

— Вы уходили вместе?

— Нет, он позже, сказал, что еще кое-что уладит.

— Вы знали, куда он поехал?

— В подробностях — нет. Знала только, что не домой, а на какой-то день рождения к друзьям — и все. Видите ли, у нас с ним сложилось одно неписаное и даже ни разу вслух не произнесенное правило — мы никогда не говорили о Кире. Как и о моем муже.

— Сергей Борисович куда-нибудь выходил, пока вы вместе были в кабинете?

— Нет.

Регина внимательно посмотрела на Занозина, как бы пытаясь проникнуть в его мысли.

— Вы подозреваете Губина? — с изумлением спросила она.

— Я пока просто выясняю обстановку, задаю вопросы и ничего не исключаю, — ответил Занозин.

— Он никуда не выходил больше чем на пять минут — это и Олег может подтвердить, он ждал его в приемной. Это глупость! Это немыслимо!

Регина откинулась в кресле, задумчиво покачала головой.

— Впрочем, зачем я возмущаюсь, — проговорила она. — Это ваша работа, а Губиных вы совсем не знаете. Если бы знали, то не допускали бы такой мысли.

— Но, может быть, Губин мечтал соединиться с вами и…

— ., и убил или «заказал» жену? Господи, вы будто с неандертальцами дело имеете. Это в школе милиции вас учат мыслить так шаблонно? Как вам объяснить, что нас всех связывали совсем иные отношения — отношения, в которых никто никому не мешал? Губин жену обожал и никогда бы ее не оставил.

Его якобы планы, как вы выражаетесь, «соединиться» — дурацкое слово! — мне в новинку. Нам ничто не мешало «соединиться». Между прочим, у меня тоже не мешало бы спросить — собиралась ли я с ним «соединиться». Я не собиралась и не собираюсь. Мы и так соединены… Я Кирой восхищалась. Может быть, мне и Губин нравился именно потому, что у него такая удивительная жена, и потому, что он в нее влюблен. А она, мне кажется, относилась ко мне без враждебности.

Тут, надо сказать, Занозин несколько потерял нить Регининых рассуждений. «Кто же все-таки ей нравился — Губин или его жена?» — не без язвительности подумал он.

— Жены «новых русских» — довольно зависимые и часто несчастные женщины. Муж все время в делах, жене уделяет мало внимания, делать женам особенно нечего. Дети, как правило, уже выросли. А в случае развода — вообще полная тоска… Может быть, Кира Губина боялась развода, нервничала, дергала мужа, особенно после того, как узнала о вашем романе, — рассуждал Занозин.

— Кира не производила впечатления дерганого человека, — возразила Регина. — Разговор о разводе вообще неуместен — я говорю, он обожал Киру. К тому же нельзя сказать, что она так уж сидела без дела.

Кира выполняла роль неформального делового советника у Губина. Он иногда показывал ей рукописи, спрашивал ее мнение. Кира ведь по образованию редактор и журналисткой тоже работала…

— У вас есть соображения, кто и зачем мог убить Киру Губину?

— Я в недоумении. Честно говоря, в случайность — скажем, в ограбление, неожиданно закончившееся трагически, — я не верю.

Регина задумалась. Занозин видел, что она колеблется — сказать ему что-то или нет.

— Есть у меня одно предположение, но оно слишком чудовищно, чтобы быть правдой…

— Какое же? — не преминул вежливо поинтересоваться Занозин.

— Может быть, ее убийство — предупреждение Губину? Я понимаю, что это бред. Как бы ни запутался в своих делах Губин, как бы кому-то ни задолжал, убивать его жену, чтобы намекнуть ему — он будет следующим, — это за пределом добра и зла. Кира-то при чем? Она в делах Губина совсем не участвовала. Хотя наша сегодняшняя жизнь такова, что перед ней пасует самая разнузданная фантазия…

— Вы думаете, Кира Губина была не в курсе дел Губина? При том, что, как вы все утверждаете, они с мужем были очень близки?

— Мне кажется, Губин щадил ее, не любил расстраивать. Думаю, он не посвящал ее в свои неприятности.

— Какие неприятности?

— Ну, дела в холдинге идут не блестяще — это, в общем, известно. Скоро срок погашать большинство кредитов, а денег нет. И потом, это исчезновение Булыгина — все восприняли его как дурной знак. Словом, не сказать, чтобы атмосфера в конторе в последнее время была веселой и оптимистической.

Регина замолчала — задумалась, сказать или не сказать про визит Булыгина и его намеки в отношении Сергея. Она решила не говорить — в конце концов Булыгин, похоже, тоже мертв и какое имеет значение, что он говорил, кому он угрожал.

— Нет-нет, — замотала она головой. — Я чушь порю. Тот, кто знал Сергея, понимал, что после смерти жены ему терять будет нечего. Свою жизнь без Киры он ставит невысоко. Помните синдром Бушетты?

Когда мафия в назидание убила всех его родственников, вот тут он и начал давать показания, несмотря на закон молчания. Сдал всех полиции, потому что ему больше нечего было терять, кроме собственной жизни…

Занозин покивал головой с умным видом, хотя синдром Бушетты ему ни о чем не говорил. В целом он понял, что имеет в виду Регина.

— Простите, а не думаете ли вы, что в таком случае и вам теперь что-то угрожает? — спросил Занозин.

И в ответ встретил недоуменный и одновременно озадаченный взгляд Регины.


Глава 1 МЕЖ СТАРЫМИ ДРУЗЬЯМИ МОЖЕТ СЛУЧИТЬСЯ РАЗНОЕ | Две дамы и король | Глава 3 НЕ ПРИВОДИТЕ ДОМОЙ «ХВОСТ»