home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 1

МЕЖ СТАРЫМИ ДРУЗЬЯМИ МОЖЕТ СЛУЧИТЬСЯ РАЗНОЕ


Губин вошел в контору, сопровождаемый шофером и личным телохранителем — ворот нараспашку, полы длинного плаща развеваются позади. Вахтер в фойе поспешно встал, приветствуя его, но Губин демократично махнул ему рукой — сиди, мол, дядь Миш. Он не любил церемоний, не любил видеть в подчиненных страх и дрожь, а хотел, чтобы ему искренне радовались — была в нем эта детская черта, он любил нравиться людям. И еще ему импонировало, что он вошел в СВОЮ контору, все здесь должно было радовать глаз и ухо, вся атмосфера должна была шептать ему: «Вас ждут великие дела, Губин!»

Он прошел мимо лифта и прыгнул на первую ступеньку лестницы. Ради моциона он каждый день пешком совершал восхождение в свой президентский отсек на третьем этаже. Были люди, которые полагали, что главе холдинга не пристало таскаться, как простым смертным, по лестницам. Они советовали ему не только перестать как мальчишке носиться по коридорам, но и построить отдельный персональный лифт, в который никто, кроме него, не допускался бы. Но Губину нравились эти утренние прогулки по коридорам собственных владений, они давали ему возможность ощутить, чем живут и дышат люди в его конторах, а иной раз — увидеть и услышать то, что при иных обстоятельствах он не увидел и не услышал бы ни за что.

Вот и сейчас, пока он шел по коридору третьего этажа, из-за одной двери редакции «Политики» до него донеслись звуки оживленного и язвительного спора.

— ., я как арабист вам говорю: в отношении мусульман к женщинам есть много здравого. И эти паранджи, и исламские платки — это все неспроста и не на пустом месте. А у нас в Европе недавно специалисты тревогу забили — в молодом поколении распространяется юношеская импотенция! Вы подумайте, юношеская!..

В доносившемся из комнаты редакторов голосе Губин узнал голос Паши Денисова — невысокого, сухощавого и желчного шакала пера, готового громогласно и авторитетно разглагольствовать на любые темы — был бы слушатель. Иногда Губин мысленно жалел его жену — ей, похоже, эти лекции приходится выслушивать по десятку раз на дню. Лет двадцать назад в совсем молодом возрасте Паше угрожала потеря почки, из-за чего ему пришлось отказаться от выпивки. Губин подозревал, что многолетнее вынужденное воздержание от алкоголя Паша и компенсирует такими вот назидательными категоричными поучениями окружающим.

— Ну, знаете! — А это была Майя Латунина, молодая строптивая стажерка, недавно поступившая в редакцию. — Импотенция — это ваши проблемы! Я не собираюсь из-за вашей импотенции ходить запакованной до макушки в рулон черной материи, как в ауле Карамахи! И потом — что за проблемы? Найдите себе женщину, готовую ради вас сидеть дома в платке по уши и рожать каждый год. Уверяю вас, вы даже в Москве себе такую найдете. И возбуждайтесь от ее вида сколько хотите. Но нет, ведь вам этого даром не нужно — закутанную тетеху, постоянно сидящую дома и мозолящую вам глаза. А знаете, почему вы ее видеть не сможете? Потому что будете смотреть на нее каждый день и говорить себе: «Я должен исполнять супружеские обязанности только с ней. Только с ней!» И так — до тошноты и отвращения. Следуя исламской логике…

— У мусульман, между прочим, разрешается иметь до четырех жен! — пытался возразить Денисов.

— Куда вам, Павел Иммануилович! — только пуще расхохоталась раскованная представительница современной молодежи. — Вы думаете, это удовольствие — четыре жены? Это ярмо, и в первую очередь даже не в том смысле, о котором вы подумали. Хотя пренебрегать любой из четырех жен В ЭТОМ СМЫСЛЕ тоже не очень законно — каждой требуется уделять равное внимание. Каждой жене надо дать достойное обеспечение — ей и всем ее детям. И желательно отдельный дом. Что, потянете? Для этого надо быть как минимум саудовским принцем. Так что не рвитесь в многоженство — никаких прав, одни обязанности… Зато на девчонок в мини и топиках по пупок вы, Павел Иммануилович, пялитесь во все глаза — даже забываете о судьбах молодого поколения с его юношеской импотенцией. Но порассуждать о пользе паранджи, особенно в присутствии противоположного пола, — это пожалуйста, это кайф, это греет душу мужского шовиниста!

— С феминистками разговаривать невозможно! — взвизгнул Денисов.

«Уела», — с улыбкой констатировал Губин, присуждая победу Майке. Он отправился дальше по коридору, представляя себе, как может сложиться дальнейший диалог между распетушившимся мелким арабистом Пашей и снисходительно дающей ему отповедь длинноногой дылдой Майкой — специалисткой по внутренней политике.

Не доходя до своего президентского отсека, Губин свернул в один из многочисленных коридорных отростков, коими изобиловало это старое московское здание, бывшее когда-то, как утверждали предания, монастырской гостиницей. Перед началом работы он хотел навестить кое-кого. Остановившись перед нужной дверью, Губин обернулся к следовавшим за ним шоферу и телохранителю и махнул им рукой — мол, идите в приемную и ждите меня там.

Губин открыл дверь. Регина сидела за заваленным рукописями (как всегда!) столом и говорила по телефону — лицо сосредоточенное, вся там, в разговоре.

Подняла на него отсутствующий взгляд — непонятно, заметила, что он вошел, или нет.

— Вступление у вас затянуто. Пока вы подступитесь к главному, читатель успеет соскучиться и отвлечься. Если начало подсократить… — терпеливо уговаривала Регина своего собеседника. О, Губин попал на кульминацию драмы под названием «Редактор доносит до автора свое мнение о гениальном произведении». По выражению глаз Регины — слегка сумрачных, как бы отгораживающихся от собеседника, — Губин понял, что автор спорит, не согласен.

Есть такие авторы, которые сражаются за каждое свое слово, как за последний наличный доллар. Ему всегда казалось, что люди, настолько дорожащие своим «творчеством», по сути дела, ущербны. Все-таки отсутствие самоиронии — считайте, физический недостаток. Регина — он знал — думала так же и к упорному желанию авторов прекословить ей так и не притерпелась.

Губин постоял, размышляя — остаться или уйти, раз уж Регина занята. Но взглянул еще раз в ее сосредоточенные глаза — и не ушел. Бог знает почему, но именно этот напряженный взгляд, который появлялся у нее, когда она общалась по телефону с кем-нибудь неприятным, заводил его больше всего. Заводило, что она в такие моменты как бы не замечает его присутствия, что в пылу спора со своим телефонным оппонентом может, автоматически не фиксируясь на своих движениях, подтянуть чулок, высоко открыв бедро; или, откинувшись в кресле, заложить руку за голову — жесты, которые любой нормальный мужчина принимает за женский вызов. Но Губин знал, что она увлекается и проделывает все это безотчетно.

Когда же сообразит, что сделала, смутится и покраснеет.

Нравилось, что в эти минуты в глубине ее глаз горел огонек неповиновения и сопротивления. Огонек предназначался неуступчивому автору, но автор его не видел. Его видел Губин — и терял голову. Ему всегда в такие минуты хотелось сделать что-нибудь, чтобы заставить ее обратить на себя внимание.

Он положил ей руку на колено и слегка стиснул, так, чтобы она почувствовала. Ему хотелось, чтобы она перевела взгляд на его руку, чтобы взгляд беспомощно заметался, а внимание стало раздваиваться между ним и тем телефонным «самородком», чтобы она начала отвечать автору сбивчиво и невпопад. А он в это время завел бы свою пятерню ей за спину, стиснул строптивые лопатки, почувствовав ладонью застежку бюстгальтера, а губами сосчитал бы пульс на ее шее… Ну, вот и трубка выпала из руки на стол!

— Регина Евгеньевна! Регина Евгеньевна! Куда вы пропали? Вам плохо? — потерянно взывал «самородок» на другом конце провода.

«Дурак! — мстительно подумал Губин, будто ревновал к вопящему голосу. — Хорошо ей, хорошо…»

Кресло заскрипело.

— Губин, пустите, — смеялась и шептала Регина так, чтобы не услышал зануда автор. — Мне с автором надо договорить. Вы кресло опрокинете…

А голосок уже смазанный, наркотизированный…

Он разогнулся и отошел на два шага от стола. Регина, выгнувшись, поправила блузку на вороте и, снова подбирая трубку, показала ему одурманенным взглядом и эдак плавно рукой — идите, идите, я потом к вам загляну… Закрывая за собой дверь, он слышал, как она сказала: «Да, я здесь», явно стараясь совладать с неустойчивым голосом, придать ему прежнюю безапелляционную интонацию.

Она продолжала разговор, все еще в мыслях наполовину оставаясь в объятиях Губина, и никак не могла понять, как ей ко всему этому относиться. Вообще она не любила сильных нахрапистых мужчин, но Губин — это какой-то особый случай. Она не могла взять в толк, почему до сих пор не послала его подальше. Ничего еще меж ними не решено, ничего не определено, пока есть только его настойчивые ухаживания и ее замешательство…

Регина опустила глаза и увидела на коленке дыру, от которой вниз сползала петля. «Ну вот, порвал колготки…» Хорошо, что у нее в сейфе всегда лежит новая, нераспечатанная пара.


«Я не беспредельщик. Я это твердо знаю. И никто не убедит меня в обратном». Булыгин перевернулся на спину и уставился в потолок. На потолке лежали солнечные блики. С кухни доносился звон посуды — Элеонора собирала ему на стол. Любимая… Не сразу он приучил ее вставать по утрам раньше его и варить свежий кофе, готовить поджаристые тосты и прочее, что он любил съесть на завтрак перед отъездом по делам. Надо же, не уставал удивляться Булыгин с тех пор, как вывез ее из захолустного Кобрина, была обычная провинциальная девица, одуревшая от перспективы жить в столице. Простая, смазливая, с понятным набором жизненных целей — богатый муж, обеспеченная жизнь, социальное положение… Наверняка, думал он с первой встречи, ее заветная мечта — вернуться когда-нибудь в Кобрин в песцовом полушубке (выше ее девичья мысль тогда еще не залетала, не то что сейчас…) и, шагая с брезгливой гримаской шпильками по грязи, навещать подруг юности. А те, бесформенные провинциальные тетки в застиранных советских бумазейных халатах — мужья пьющие, дети сопливые, — таращились бы на роскошную незнакомку, раскрыв рот, а узнав Норку, зеленели бы от зависти…

Булыгин все понимал в Элеоноре и все принимал.

Сам был таким — он не забывал свою многолетнюю зависимость от первой жены, коренной москвички, давшей ему прописку и на этом основании считавшей, что он продан ей в услужение. Распоряжалась им, как своей домработницей, — морда вечно недовольная. Знала, что он дернуться не может. В те времена московская прописка была как пропуск в рай.

Бр-р-р… Булыгин передернулся, вызвав в памяти образ первой жены, — щепка длинноносая с очками.

А Элеоноре он готов был дать все, о чем она мечтала, но в ответ ожидал благодарности. Элеонора долго не могла взять в толк, что такое счастье на нее свалилось не за красивые глаза. То есть внешность ее Булыгина вполне устраивала, зато не устраивало то, что первым делом жена купила себе пеньюар, взяла манеру поздно вставать и часами сидеть на неубранной постели, обрабатывая ногти на руках и ногах. И все это — пока он был дома. Плевать, чем она занята в его отсутствие — то ли обмирает над «Космополитеном», то ли с такими же подружками треплется по телефону, то ли сериалы смотрит по телику. Но пока он дома, для нее, кроме мужа, не должно существовать никого и ничего. Зато теперь, как только он переступает порог, Элеонора носится вокруг него колбасой…

А то ведь пыталась взять его под каблук, права качать и скандалы устраивать. Ничего, он ей быстро указал на ее место: купил однажды билет до Витебска в один конец, принес домой и положил ей прямо на телефон — она как раз по телефону болтала. Она глянула — и все, с тех пор как шелковая.

«Тот случай — это исключение, потому что меня довели до крайности… Не надо доводить меня до крайности. Пусть Серега не доводит меня до крайности. Я и сейчас скажу — дружбан он мне, кореш, свой в доску. Хоть формально Серега и стал начальником, но это так, условность. Начинали-то вместе, продолжали тоже, да и дело общее. Хотя опять-таки формально его, Серегино дело. Да при чем тут формально — мало, что ли, я сил вложил в эту рекламную фирму, тащил весь последний год, а Серега — только так, руководил. Руководил — „руками водил“, ха-ха…» — продолжил Булыгин свой внутренний монолог.

Он, не вставая с постели, неторопливо почесал плотное брюхо. С некоторых пор мысли о Сереге занимали его все больше. Он чувствовал — надо что-то менять в их отношениях, он их перерос. Так бывает, был Серега лидером, а теперь все — обхожу на повороте. А тот не понимает, как Булыгин ему ни намекал.

«Попробуй сегодня пробейся на рекламном рынке — все схвачено и поделено среди акул, подобных „Примадонне“. Пришлось горбатиться и пускаться во все тяжкие. И задницы полизать, чтобы не слопали с потрохами, и к той же „Примадонне“ на поклон идти», — втолковывал воображаемому шефу Булыгин. Правда, Серега про это не знает — его не обо всем стоит информировать, темпераментный слишком. Серега тут же бы вскинулся, стал вникать и, глядишь, взбрыкнул бы против условий, что выставила «Примадонна», — потому-то никто из серьезных людей с ним и дел иметь не хочет. Да и известно всей Москве — в долгах он по самые уши, едва воздух ртом хватает над водой, скоро пойдет ко дну.

«Не понимает, что на хрен никому не нужно эксклюзивное право на рекламу в этом его долбаном политическом еженедельнике, — это позавчерашний день. Кому это вообще сегодня нужно — политика, демократы, передовые взгляды? Гроша ломаного не стоит все это вместе с его политическим еженедельником. На телевидение надо пробиваться, там такие горизонты, такое море разливанное возможностей — только доберись до водопоя, уговори кого надо, чтобы допустили к краешку, — и купайся, и залейся…»

Булыгин лежал в утренней затемненной спальне.

Каждый раз, когда он представлял себя через пару лет после того, как присосется к телевидению, у него от предчувствия собственной грядущей крутизны сладко замирало все внутри. Но на лице блаженство не отражалось. Путем долгих тренировок Булыгин привил своему лицу не смываемый никакой человеческой эмоцией рыбий взгляд, который, по его убеждению, помогал ему идти по жизни.

Булыгин давно смотрел на кореша Серегу как бы со стороны и с удивлением понимал, что тот его раздражает: какой-то импульсивный, несолидный, перепады в настроениях. И шмотки у него появились дорогие после того, как бизнес развернулся, а все без толку — и кашемировое пальто на нем, и костюм за тысячу долларов. А морда — все равно как у запоздалого шестидесятника в тот момент, когда у того начала сбываться мечта об «оттепели». Несерьезный какой-то, невесомый — кто с ним будет считаться?

— Миш, все готово, — раздался из кухни голос Элеоноры. Но Булыгин не торопился вставать — пусть еще раз позовет.

Морда у Сереги, конечно, разная бывает — очень уж подвержен настроениям. Иногда мрачная, тяжелые мысли так и читаются — девочки-секретарши в такие минуты обходят его за версту, потому что, кроме хамства и мата, от него ничего не дождешься.

Но бывает, что Серега открыт, улыбчив, громогласен, взгляд хитрый — тут его обаянию трудно противостоять, и все к нему так и льнут. Тогда с ним легко, весело, в такие мгновения даже его партнерам кажется, что дела идут на лад, что Серегина изобретательность, энергия и оптимизм, как всегда, вывезут и что скоро все увидят небо в алмазах.

"Но я-то все это уже видел-перевидел, и лично меня эти перепады в настроениях и щенячье бодрячество только бесят — на обаянии не выплывешь и серьезным людям его вместо залога не предложишь.

А «Примадонна» — боже мой, это спасение. Уже и ролик моей фирмочки прокрутили по первому каналу — всего несколько секунд, чисто имиджевый, но все же — по первому! Блин, это не всем доступно!" — продолжал предаваться приятным мыслям Булыгин.

Если по правде, то его просто распирала гордость за те несколько секунд, когда на телеэкране появлялась эмблема его «Пресс-сервиса». Но это — так, аванец в счет будущих отношений с «Примадонной».

А чтобы любовь состоялась, надо уйти от Сереги, как-то вырваться от него, вывернуться.

«А как? Я не беспредельщик, я до крайности доводить не хочу! По закону — все козыри в руках у Сереги, его фирма, а я так — наемный управляющий. Просил же его по-хорошему — отпусти с фирмочкой из своего холдинга, отступного дам… Черт с ним, что уже оплатил я эту фирмочку своим горбом сполна, еще заплачу. Отпусти — моя ведь уже по сути, я ее веду. Получается у меня…» — вспоминал Булыгин последний серьезный разговор с Серегой.

Слышать не хочет. Разорался — моя, мол, идея была, я тебя как друга в дело посвятил и бизнес доверил, а ты — соскочить хочешь… Да у тебя таких денег нет, чтобы откупиться. И мат обычный, Серегин, — как товарный знак и фирменное наименование. А какого хрена я должен втридорога переплачивать за собственное дело?

Надо поговорить с Региной, хотя и ох как неохота… Она имеет на него влияние — любой шанс нужно использовать. Если бы она согласилась намекнуть ему, чтобы не упирался… Даст бог, все бы разрешилось по-мирному. А не разрешится — пусть вместе с Серегой так и запишут: сами виноваты, сами довели…

— Миша-а-а-а, — пела из кухни Элеонора.

— Иду, — отозвался Булыгин и стал вылезать из постели.

И чего Сергей так на Регину запал? Непонятно.

Если бы не дело, в жизни бы с ней не заговорил — редактор отдела прозы, так ее. Правильная такая… Всерьез думает, что ее за профессиональные заслуги поставили отдел прозы возглавлять. Нет, в деле она, конечно, волочет, но как-то уж больно СЛИШКОМ.

К такой не знаешь, с какого боку подойти, — такой только свое мнение по делу дай высказать.

«Отчего у вас, Михаил Николаич, доходы от рекламы в еженедельнике падают? Может, не стоило добиваться монопольного права? Может, поделитесь с другой компанией?»… Дожил, всякая баба ему будет указывать, что делать и что нет в его же фирме… А то и падают, что не интересует его этот хренов десятитысячный еженедельник — какой с него навар? Смотрит на тебя как на партнера по бизнесу, а в глазах превосходство так и сквозит. Москвичка умненькая, образованненькая! Глаза строгие, отсутствующие, вечно что-то про себя думает — непонятно, чего хочет.

"С юности не выношу непонятных баб — не фиг мне загадки загадывать. Интеллектуалка, о прозе толкует, бьется за книгу какого-то неизвестного самородка, недавно завернула рукопись Ильинского — мол, хоть он и живой классик, но тут для нас схалтурил. Неужели, лапочка, тебя и впрямь современная российская проза интересует? Иной раз так и представляю — схватить бы тебя аккуратненько рукой за горло, чтобы вытаращились удивленно строгие глазки, прижать к стенке и показать тебе твое место — затрахать так, чтобы орала от неистовства: "Еще!

Еще!"…

— Миш, — в ванную заглянула жена, прервав его фантазии о Регине. Булыгин с неудовольствием посмотрел на нее и оторвал от щеки электробритву.

— Ну, что?

— Винегреду хочешь?

— Хочу, а также сервеладу.

Элеонора, не уловив иронии, уже помчалась к холодильнику доставать финский сервелат. «Винегреду, лапа ты моя…» — подумал Булыгин. Элеонора, хоть и жила теперь в Москве, так и не научилась правильно произносить некоторые слова. «Ничего, у нее все впереди».

А все заместитель Губина по издательству Подомацкин — «Регина способный человек, ее надо продвигать… Это так респектабельно, когда среди руководителей предприятия женщина». Европеец, блин!

Сам на нее виды имел, но подкатывался изящно, без нажима. Не обломилось, но, впрочем, он не очень и настаивал. Любит, чтобы женщина к нему сама пришла, — а Регина вот не пришла. Не догадалась, что он этого ждет. А может, догадалась, но не сочла нужным откликнуться на запрос старшего товарища. Считает, видно, что профессиональной работой в отделе отплатила Подомацкину за поддержку при назначении — откуда только такие стервы непроходимые берутся?

Сергей от нее тащится — днями торчит у нее в кабинете. Или наоборот — из-за каждой мелочи вызывает ее к себе в президентский отсек: «А что мы планируем издать в июле? Мне тут из типографии звонили — ты срываешь график…» Особенно увлекся в последнее время — даже жену перестал бояться. А у Киры везде в издательском доме глаза и уши — ей все доносят.

Неохота с Региной говорить… "Почему я испытываю неловкость, когда приходится с ней общаться?

По виду она не заносчива, дружелюбна, не чувствует стесненности — вот-вот, не чувствует стесненности, держится на равных, чуть насмешливо. Каждый раз ощущаю себя каким-то червяком — а я вице-президент холдинга, между прочим, могла бы выказывать мне больше почтения, хотя бы притворного… Сука!"

Умытый и одетый Булыгин проследовал в столовую к накрытому столу. Элеонора в розовом пеньюаре (у нее их было много, но любимый — розовый) наливала ему в чашку кофе. Пока он завтракал, она сидела рядом, скромно отпивая из своей чашки и ловя его взгляд. Она уже уразумела, что муж ждет от нее уважения, и, на взгляд Булыгина, сносно научилась его изображать. Когда трапеза подходила к концу, а муж выглядел вполне удовлетворенным, она, томно прикоснувшись пальцами к виску, как бы невзначай обронила:

— Что-то плохо себя чувствую.

— Чего так? — поинтересовался Булыгин.

— Голова кружится, слабость… Миш, может, мне отдохнуть? У тебя все дела да дела. Даже и не замечаешь… А я так измоталась, еле хожу…

— Где же ты так измоталась? По магазинам? — криво усмехнулся Булыгин и продолжил:

— Ладно, говори толком…

— Миш, я на Кипр хочу. Я не могу, я чувствую, что без моря больше не выдержу. Посмотри на меня, посмотри на лицо, — Элеонора пододвинула к мужу крепкощекую, уже с утра накрашенную мордаху, — это ужас, как я выгляжу, перед людьми стыдно. А еще жена Булыгина! Что они про нас подумают!

— А Турция в апреле? — напомнил Булыгин для порядка. На самом деле он был совсем не против, чтобы жена уехала на какое-то время. Более того, ему пришло в голову, что эта ее отлучка может прийтись очень кстати…

— Когда это было? — ощетинилась Элеонора. — Сто лет назад!

Голос ее упал на тон ниже, а сила звука достигла уже пограничных величин. Еще немного — и она начнет базарную перепалку. Переходы от сюсюканья к трамвайному хамству у нее до сих пор были плохо отработаны — чересчур резкие. Сейчас начнется привычное — «тебе бы только по курортам таскаться, хоть бы раз поинтересовалась, как я деньги на них зарабатываю!», «вечно меня попрекаешь, уже отдохнуть нельзя, другой бы радовался, что жена хорошо выглядит — загорелая, веселая, нарядная!..», «да уж, что касается нарядов, это ты права! В таких нарядах на площадь Тяньаньмынь выйти не стыдно!», «что ты понимаешь в современной женской моде! Хочешь, чтобы я в какой-нибудь „Большевичке“ одевалась?».

Но Булыгин решил не начинать дискуссию:

— Ладно. Езжай на Кипр.

Элеонора взвизгнула и кинулась ему на шею. Булыгину стоило труда отодрать ее от себя — он опасался, что она замажет ему обильной своей косметикой всю рубашку.

— Ой, мне надо купить новый купальник, парео, шляпу!.. — щебетала Элеонора, решив ковать железо пока горячо.

Между прочим, Булыгин ее не баловал и денег на руки почти не давал, не расспросив основательно — зачем, на что, и не уточнив, сколько стоит то, на что она положила глаз. Как, спрашивается, она ухитрялась при этом припрятывать от него доллары? Секрет фирмы.

— Ладно, ладно, позвони мне на работу, когда соберешься за покупками, — благодушествовал Булыгин. — Отвали! Мне надо спешить.

Элеонора поскакала в холл к двери, чтобы проводить любимого на работу прощальным поцелуем.

Подол розового пеньюра развевался перед носом Булыгина.


Когда Губин наконец добрался до своего кабинета, мыслями он уже перенесся целиком в дела. Секретарша Мила, войдя к нему, доложила о намеченных на сегодня встречах, звонках и мероприятиях. Но кое о чем Губин помнил и сам — утром из типографии должны были привезти первую партию нового романа Фаулза. Он ждал роман из печати с нетерпением.

И первым делом спросил у Милы:

— В типографию посылали?

Услышав, что да, посылали, шутливо на нее обрушился:

— Так что же ты молчишь? Быстрее неси! — А сам по селектору позвонил Подомацкину:

— Эдик, зайди ко мне на минуту!

Мила удалилась, через несколько секунд принесла стопку экземпляров Фаулза и положила Губину на стол. Когда в кабинет вошел Эдик Подомацкин, Губин с видимым удовольствием вертел книгу, проверяя, все ли сделано, как договаривались. Этим изданием Губин гордился. Что касается Фаулза, то тут Губин был молодец, вне всяких сомнений, — права купили быстро, пока конкуренты не опомнились, переводчика взяли самого классного, дорогого. Губин презирал нынешнюю манеру книгоиздателей отдавать переводить роман зарубежного автора сразу десятку переводчиков — каждому по главе. Бригада работала одновременно и в самые сжатые сроки — как правило, через пару недель переведенный роман уже лежал на столе у заказчика.

Большая часть этих «переводчиков» были родственники, дружбаны или любовницы шефа издательства, едва владеющие языком, переводящие оригинальный авторский текст со словарем Миллера. Он насмотрелся этих корявых скороспелых переводов, в которых имя главного героя менялось от главы к главе — просто потому, что каждый из горе-переводчиков транскрибировал его по-своему, а на квалифицированного редактора пожалели денег. Тексты пестрели резавшими слух и глаз англицизмами вроде:

«Когда ты наконец сделаешь хоть немного денег?» Не говоря уже о ежестрочных корректорских ошибках, небрежностях в синтаксисе и прочем.

— Посмотри-ка! — обратился он к Подомацкину, показывая глянцевую обложку Фаулза.

— Здорово, Сереженька, здорово! Просто великолепно! — разахался Подомацкин.

И он точно так же, как несколько минут назад Губин, стал вертеть пахнувшую типографской краской книгу — поглаживал по суперобложке, изучал аннотацию и фотографию автора, любовался качеством бумаги и печатью. Нельзя сказать, что Губин и Подомацкин во всем ладили, но что касается книг… Губин знал, что среди высших руководителей холдинга только Подомацкин может разделить его восторг в отношении и творчества Фаулза, и, собственно, издания его нового романа.

— Художник постарался! Какой макет! За такую работу не стыдно! Совсем не стыдно! — улыбаясь, искренне говорил Подомацкин приятные слова, как будто сам не готовил это издание к печати и не утверждал макет, иллюстрации и набор. Но Подомацкину нравилось повосторгаться книгой в унисон с кем-нибудь. Излагать свои мысли тому, кто их полностью разделяет, наперебой сообщать друг другу то, что обоим известно, возвращать в процессе восторгов собеседнику его же слова — в этом есть какое-то необъяснимое удовольствие. Для Подомацкина все это составляло особую прелесть, поскольку он принадлежал к тому типу людей, которые любят устраивать себе только приятные события. Они в упор стараются не видеть событий неприятных, потому что те требуют каких-то решений и действий, чреватых конфликтами с окружающими и нарушением комфорта.

— Натерпелись-то, натерпелись-то сколько! — вспоминал Подомацкин.

С покупкой прав все шло сначала не очень гладко — просочились сведения, что за тем же романом охотятся конкуренты из Питера. Пришлось потратить много усилий, чтобы убедить агента, что с конкурентами связываться не стоит. В числе «усилий» был не один поход в ресторан за счет фирмы. «Пришлось даже запустить окольными путями небольшую дезу, компрометирующую питерцев», — подумал Губин.

О «дезе» Подомацкин не знал. Потом намучились с переводчиком — тот, которого хотели они, долго отказывался, мурыжил, отговаривался занятостью и сперва даже не реагировал на повышение гонорара.

Пришлось пробовать другого переводчика — не понравился. Все-таки уломали первого, повысив гонорар до предела, — и не пожалели. А дальше маета с художником… Этот постоянно срывал сроки.

— Что скажешь? — пригласил Губин присоединиться к восторгам вошедшего в кабинет Диму Сурнова, главного редактора «НЛВ». Но тот хмуро глянул на книжку и, не сказав ни слова, плюхнулся в кресло.

Пока Серега и Эдуард Александрович умилялись, он сидел с каменным лицом, не вмешиваясь в разговор.

Оба вызывали у него раздражение — а что же вы хотите? Он ни на секунду не мог забыть, что роскошный Фаулз издан на деньги, заработанные «его» газетой.

Собственно, особой заслуги Димы Сурнова в успехах «НЛВ» не было — это Губин несколько лет назад гениально угадал, что нужно людям и что они любят больше всего — продавать и покупать. На страницах «НЛВ» Губин предоставил такую бесплатную возможность всем. Но постепенно забылось, что идея принадлежала Губину, Сурнов вел газету уже три года и с делом, естественно, сроднился. Все-таки он не мог смириться с тем, что его «никчемная» (он был уверен — Подомацкин думает именно так) газетка, целиком состоящая из «высокохудожественных» текстов вроде «мужч. в.о. эконом., стаж исп. дир. и прочее» кормит и издательство, и пока не вышедший на прибыль брачный журнал, и прочие проекты Губина.

Своей восторженной болтовней Губин с Подомацкиным сыпали ему соль на раны, будто специально еще раз его унижали. Суперприбыльной газеткой Сурнова они никогда не восхищались — знай гребли деньги, и о его усердии и изобретательности не вспоминали.

Все восторги — на долю психологической зауми…

— Да не окупится ваш Фаулз! — с нажимом врезался в их разговор Сурнов, не удержавшись. — Ясно же.

За права, переводчику, художнику, бумага дорогая, тираж не очень большой, цену задрать не можем — тогда вообще никто не клюнет, и расходиться будет медленно. И читать эту мудреную муру невозможно.

Ладно я, положим, могу прочитать и прочту. Но вот выйдите на улицу, остановите первого встречного и спросите: «Вы можете это прочитать?»… Ответ — нецензурный, сами знаете. И чего, спрашивается, вы так подпрыгиваете от радости?

— Ну-у-у, — снисходительно протянул Подомацкин после секундного замешательства, пока еще не теряя улыбки. — Разве дело в этом? Разве можно все измерять деньгами? Посмотрите, какая прелесть, какой слог, какая тонкая мысль, какая причудливая интрига! Это престижно, это высокая марка, наконец.

Не надоело еще нам публиковать все эти женские бестселлеры, написанные по шаблону, известному уже самой безмозглой полуграмотной журналистке, и переведенные кое-как? Как мы будем привлекать серьезных партнеров?

— Серьезных партнеров привлекает прежде всего возможность заработать с нами деньги! — взвился Сурнов из кресла как ошпаренный. — Уж я-то знаю!

Сергей, — обратился он к Губину. — Помнишь, мы планировали запустить серию «бабского» романа, библиотеку ужасов, сборники комиксов? Я понимаю, Эдуард Александрович, для вас это низкий жанр. Но извините меня, все ваше высокохудожественное издательство с его высокохудожественными запросами существует — и неплохо, как я понимаю, существует — именно на те средства, которые мы выручаем за рекламные заказные опусы «безмозглых полуграмотных журналисток», как вы выразились…

Подомацкин, как все хорошо воспитанные люди, избегал разговоров о деньгах и взаимные счеты. Он поджал губы и слегка нахмурился — светлое утреннее настроение было испорчено. Сам Губин до некоторой степени считался с особенностями Подомацкина, но губинские бесцеремонные кореша время от времени позволяли себе ткнуть рафинированного интеллигента в больное место. Раз Губин деликатничает, то кто-то должен сказать Подомацкину правду.

— Опять вы о деньгах, — с достоинством, но несколько принужденно проговорил Подомацкин, заметно остервеняясь лицом. — Я не думаю, что у вас есть право упрекать издательство, — вы, кажется, забыли, что мы внесли свою долю и сегодня весь холдинг располагается в нашем здании. Между прочим, нам пришлось потесниться, хотя никакого удовольствия наши сотрудники от этого не испытали.

— Зато они получают удовольствие, каждый месяц расписываясь в кассе! — Сурнов уже почти перешел ни крик.

— Дима! — одернул его Губин.

— А! — махнул рукой Сурнов, как бы говоря, что толковать о деле с Подомацкиным бесполезно. Он нутром чувствовал, что Подомацкин ни капельки не уважает то, что он делает, и даже, наверное, считает их с Губиным всего-навсего удачливыми торгашами.

Эдуарда Подомацкина заставляло мириться с такими, как Булыгин и Сурнов, то, что сам он решительно не был способен ни к какой хозяйственной, а тем более предпринимательской деятельности. С началом перестройки, которую он приветствовал как всякий советский интеллигент — диссидент в душе, его славное издательство стремительно летело в тартарары. А что делать, он не знал. И честно говоря — не хотел знать. Необходимость что-то предпринимать, крутиться, идти к кому-то на поклон, ждать в приемных, что-то придумывать ему претила. Он слишком себя уважал.

Шеф издательства, процветавшего в советские времена, Подомацкин был высококлассным специалистом — литературным критиком и редактором. Он был талантлив, вырос в Стране Советов, в совершенстве овладел умением показывать власти кукиш в кармане и потому прослыл большим вольнодумцем и прогрессистом. Человек он был светский, милый, остроумный и большой бонвиван. Как природный либерал, он всегда, все годы перестройки и начала правления демократов во главе с Ельциным, яростно выступал за рынок и демократию, но реальный рынок и реальную российскую жизнь презирал. Презирал молча, но внутренне — очень агрессивно. Он не понимал, с какой стати он должен забивать себе голову проблемой цен на издаваемые книги или переживать — предположим — по поводу коммерческого провала какого-нибудь издания. С какой стати он должен ради денег издавать дамское чтиво, которое ничего, кроме тошноты, у него не вызывало? Почему он должен портить себе нервы, увольняя сотрудников, по тридцать лет проработавших в издательстве, а теперь ставших, по мнению коммерческого директора, «балластом»?..

Подомацкин не только не мог найти способ спасти утопающее издательство — он вообще, наверное, не вмешайся другие, так бы и стоял, не предпринимая ничего, и смотрел, как загибается дело его жизни.

Такая позиция казалась ему полной внутреннего достоинства — грустный мудрец перед накатывающим беспощадным валом пошлой жизни. Но оставались такие условности, как общественный вес, социальный статус… Идти на улицу литературным поденщиком совсем не хотелось… Вмешались его друзья со связями — это они искали вариант, который помог бы славному Эдику остаться главой издательства, а не просто известным, уважаемым и квалифицированным, но только критиком. Друзья и нашли ему Губина.

Пикировка Сурнова с Подомацкиным уже перешла на повышенные тона. Подомацкин покраснел и выглядел расстроенным, его оппонент разозлился и по виду готов был к выяснению отношений до конца.

Но Губин положил конец производственной беседе, отослав Подомацкина к Миле, у которой можно было разжиться дополнительными экземплярами Фаулза для сотрудников издательства. Сам Губин не собирался принимать чью-либо сторону, ибо находил, что оба правы отчасти. Но тон Сурнова ему не понравился. Вообще старый друг Дима сегодня не был похож на себя — обычно сдержанного, корректного. Уж с кем, с кем, а с ним-то у Губина никогда не было проблем. В отличие от «лимитчика» Булыгина, Дима Сурнов происходил из интеллигентной московской семьи, был умен, образован и умел держать свои чувства при себе.

— Что с тобой? — с неудовольствием поинтересовался Губин, встав и перекладывая с места на место какие-то бумаги на столе. — Зачем ты все это вывалил? Эдик тебя не поймет, только озлобится. Какой смысл?

— Надоело потому что, — отозвался Сурнов все еще довольно агрессивно. — Я вообще не за этим пришел. Я зашел спросить: ты читал мой проект развития «НЛВ»?

— Читал, — подтвердил Губин. Он не стал тянуть резину, а хотя и без особой охоты, но стал излагать Сурнову свои соображения по его записке. — Мне кажется, пока таких возможностей у нас нет. А с новыми кредитами сейчас трудно — нам бы со старыми разобраться…

— Извини, — перебил его Сурнов. С первых слов Губина он стал заметно волноваться, настраиваясь на тяжелый, нервный разговор и стараясь поддержать в себе огонек еще не потухшей после сшибки с Поломацкиным внутренней агрессивности. — Но мы в газете заработали вполне достаточно средств на развитие. Нам кредиты не понадобятся.

— Дима, не прикидывайся идиотом, — начал раздражаться и Губин. — Прекрасно знаешь, что бабок нет. У меня не только ваша газета…

— Вот если бы ты не кидал деньги на всякую муру… Если бы ты этого не делал, денег на мой проект было бы достаточно. На рынок пора выводить модификацию «НЛВ» — сам знаешь, даже очень успешный товар надо обновлять раз в три-четыре года.

Давай подумаем, как диверсифицировать дело. Нам надо удержать инициативу на рынке — конкуренты на пятки наступают. Нужны идеи…

— Нужны, нужны! — взорвался Губин, он вдруг почувствовал дикую усталость. — Идеи нужны всегда, всем и везде! У тебя там отличная идея — приложения к «НЛВ» печатать в Германии. Но нужна еще такая мелочь, как деньги! Где их взять?

— Какого черта вы с Подомацкиным забросили «бабский» роман? Эдика надо заставить печатать прибыльный товар. Я понимаю, что он предпочитает получать одновременно и деньги, и удовольствие.

Я предпочитаю то же самое — но нет, я каждый день занимаюсь своей косноязычной газетой и думаю, как ее заставить продаваться еще лучше и еще дороже. Но не могут же за счет «НЛВ» жить все твои престижные конторы! Мы же на всех зарабатываем, и нам же не хватает! Ни рубля лишнего не даешь!

— О чем ты говоришь… Будто я сам об этом не думаю. — Губин опустился в кресло. — Не сгущай краски — у Булыгина небольшая прибыль, брачный журнал постепенно выходит на безубыточность…

Сурнов выслушал последние слова Губина, отворотясь, уже спокойно и чуть ли не равнодушно — как человек, который внезапно понял, что все разговоры напрасны и ни к чему не ведут.

— Ладно, — подытожил Губин. — Давай заканчивать. Твою записку я пока не похоронил. Мы к ней еще вернемся — дай срок…

Сурнов, сохраняя то же равнодушное и недоверчивое выражение лица, вышел и хлопнул дверью. Губин с досадой откинулся в кресле — настроения Сурнова были для него неприятной новостью. «Чего он дергается? Плачу им в „НЛВ“ под завязку…»

Регина маялась с набором нового романа, когда дверь распахнулась и, гремя каблуками, в ее кабинет без стука ввалился Булыгин. «Что-то многовато с самого утра посетителей», — подумала Регина.

— Что это вы, Михал Николаич, входите, как эсэсовец? — осведомилась она.

Как ни уговаривала себя Регина относиться к Булыгину толерантно — от Губина она знала о его тяжелой комсомольской юности, — ничего у нее не получалось. Знакомая история: провинциальный парень, подававший надежды боксер, сегодня превратившийся в борова, в свое время, для того чтобы остаться в Москве, женился на постылой дурочке, которая не вызывала у него никаких чувств, помимо отвращения, и пошел по комсомольской линии, которая вызывала у него ровно те же эмоции. В общем, многих славный путь… К этой части булыгинской жизни Регина относилась терпимо — чего не сделаешь под гнетом проклятого тоталитаризма. Более того, Булыгин в этой части своей жизни вызывал у нее даже сдержанное восхищение — такое отсутствие брезгливости, как у Булыгина, полагала она, свидетельствует об исключительных волевых качествах.

Она представляла себе, как он год за годом от омерзительного дневного лицемерия на комсомольской работе ночью переходил к супружеским обязанностям в постели с нелюбимой женой, а назавтра все повторял — сжав зубы, собрав волю в кулак. И все годы мечтал о другой жизни и другой женщине.

Прямо разведчик в тылу врага.

Нет, это она могла понять. Ну, не было никакого ходу энергичному провинциальному парню в СССР, помимо комсомола и женитьбы по расчету. Но сегодня, когда сбываются его мечты, когда он почти хозяин жизни, во всяком случае, все выбирает сам, — какая же ходячая пошлость из него получилась! Это оскорбляло Регинино чувство стиля Булыгин старательно, без всякой фантазии, изображал из себя «нового русского» Не было такого стереотипа, связанного с понятием «новый русский», какой Булыгин не примерил бы на себя и не приспособил к своей персоне. Он носил дымчатые очки, ходил с бессмысленной мордой, на которой застыло выражение неопределенного, но агрессивного недовольства, цедил слова сквозь зубы, почти не расставался с телохранителем, не выпускал из руки мобильник, вешал златую цепь на выю. На «мере» пока не наворовал, но на «Вольво» уже ездил.

Вторая жена Элеонора — та, которую он выбрал уже по собственному вкусу, — полностью вписывалась в его новорусский идеал. Молодая, длинная, крашеная блондинка с выражением тупого чванства на лице — ей казалось, что именно так выглядит воплощенное чувство собственного достоинства. Все остальные прелести тоже были при ней — провинциальный акцент, леопардовые платья, нутриевые манто, замшевые ботфорты и — как у мужа — неизменный мобильник в руке, с которого она названивала ему из модных салонов и дорогих бутиков. Звонила ни за чем — просто, чтобы эти кошелки вокруг, эта салонная обслуга чувствовали, с кем имеют дело…

Никакой Жак Дессанж с Джанфранко Ферре ей помочь не могли — разрушить, да что там, даже поколебать этот цельный законченный образ им было не по зубам.

Когда Губин купил издательство и «Политику», пришедший с ним вместе на хозяйство Булыгин поразил пишущую братию тем, что, появившись утром в редакционном зале, где проходила летучка, на полном серьезе вопросил: «А почему никто не встает, когда входит вице-президент?» После этого случая он превратился для ехидных журналистов в предмет насмешек и больше не любил посещать те этажи холдинга, где гнездились борзописцы.

«Как их свело с Губиным?» — размышляла Регина, пока Булыгин, засунув руки в карманы, соображал, с чего бы начать разговор Губин, конечно, не был ангелом, но он живой человек с горячей кровью, обладающий яркой индивидуальностью, а этот . Вот сейчас, например, Регина безошибочно распознала, что Булыгину от нее что-то очень нужно. Еще одна его черта — пошлейшая из пошлых. Он общался с человеком, только если чего-то от него хотел. А раз он решился обратиться к ней — а Булыгин ее терпеть не мог, Регина это знала, — значит, действительно вопрос жизни и смерти — разумеется, для него. И хотя она недоумевала, зачем могла ему понадобиться, не стала его торопить и ждала, когда он сам все расскажет.

Булыгин осклабился, обнажив редкие зубы, и прошел на середину комнаты. За ним последовал шлейф из тошнотворного запаха пота. Регина в это время проводила сеанс аутотренинга: «Этот запах мне совсем не мешает, я его даже не ощущаю, я это выдержу, это ненадолго». Знала бы, что пожалует Булыгин, заранее открыла бы форточку, а теперь только и остается, что тоскливо глядеть в сторону задвижки на окне…

Странное дело — как ни поливался Булыгин совсем по-новорусски заграничными дезодорантами и одеколонами, каждый флакон которых стоил с десяток минимальных пенсий, избавиться и избавить окружающих от своего ядреного духа ему не удавалось.

Упитанное гладкое тело работало как химзавод, кожа на лице лоснилась, редкие зачесанные назад волосы всегда производили впечатление жирно-мокрых.

— У нас тут группа в Амстердам набирается, — наконец пробулькал он. — Не хочешь присоединиться?

Желающих много, всем подряд не предлагаем.

— Амстердам — город заманчивый.

Уклончивый Регинин ответ можно было принять и за согласие — Булыгин так его и принял. На самом деле ее замечание ничего не означало и, по сути, не было даже ответом. В общем, она поддержала разговор, эти слова об Амстердаме ее ни к чему не обязывали.

А Булыгин, воодушевленный, продолжал:

— Слышь, там так оторваться можно! Там такой квартал красных фонарей — ну, ты же понимаешь, там порт, морячье, все такое… Голландский партнер принимает, рабочая программа — одна видимость.

Зато если там не была, получишь большой кайф. Мы как-то в Гааге были — вечером не успели на квартал проституток посмотреть, решили утром съездить, времени в обрез, днем улетать. Пришли — там, натурально, пусто ранним утром. Поглазели на эти витрины, в которых по вечерам телки сидят напоказ. Когда клиент заходит, она шторку на витрине опускает и, сама понимаешь… В один такой закуток мы даже заглянули из интереса… Так, ничего особенного, никакого полета фантазии. Спартанская обстановка — два на два, койка, умывальник и биде. Модный нынче минимализм, ха-ха… Потом, когда все отвалили к машинам, одна девка вылетела — сонная, в одном белье — где, мол, тут клиенты? Углядела нас как-то, готова была в неурочное время обслужить — потому что там у них, в Европе, конкуренция и рынок, спрос и предложение. Не будешь ишачить, хрен заработаешь. А в центре этого квартала красных фонарей, слышь, скульптура стоит — не поверишь, громадная голова Сталина, между прочим, выполненная вполне в стиле соцреализма. Двое каких-то наших придурков-скульпторов, имена у них странные, забыл, лет тридцать назад вырвались из «тюрьмы под названием СССР»… А эти западные придурки так им сочувствовали, так за бедных диссидентов болели душой, что сказали им — мол, оплатим вам изготовление любого вашего произведения на вольную тему и установим, где укажете, извольте ткнуть пальцем в карту Европы… Вот они Сталина и изваяли и пожелали его воздвигнуть там, где проститутки клиентов клеют. В душе, наверное, смеялись над этими богатыми сердобольными лохами, ха-ха… А пиво в Европе тоже атас!

Не поверишь, на любой вкус…

Пока Булыгин бубнил про проституток и пиво, Регина ждала, когда он приступит к главному. Странный человек, если бы он просто изложил свою просьбу, у него было бы гораздо больше шансов на ее сотрудничество. Но Булыгин есть Булыгин — она поморщилась. Он будет не он, если для начала не попытается купить ее по дешевке — в данном случае поездкой в славный город Амстердам. Забавно он представляет себе ее «отрыв» — в портовом кабаке с каким-нибудь матросом-тайцем за кружкой «Хайнекена», что ли? Мог бы и лучше подготовиться к беседе — в Амстердаме, между прочим, есть и Рейксмузеум, где экспонируется «Ночной дозор» Рембрандта…

А Булыгин, кажется, уже сам сообразил, что несколько не учел специфики материала, с которым «работал», и попытался исправиться:

— А шмотье какое! Там есть одна лавочка на площади Дам, где косметика эксклюзивная по дешевке продается — я тебе покажу… И золото не то, что у нас… Мы там с Элеонорой когда были, так она как гончая — язык на спине — по этим лавкам чесала. Ее вообще опасно в Европу пускать, ха-ха… А я в сторонку отошел — лучше, думаю, посижу покурю.

И, как говорится, у меня с собою было… Не успел расслабиться, смотрю, трюхает моя красавица с ошарашенным лицом и сует мне руку под нос — кольцо с бриллиантами только что купила, показывает. А у самой физиономия перекошена — никак не может понять, зачем она его купила, хотела взять совсем другое. Потом всю дорогу ныла, меня изводила: «Хорошее, правда? Красивое?» Слушает, косится, не верит и через полчаса снова: «Правда? Хорошее?» Так что не сомневайся, двигай в Амстердам, останешься довольна. Жалко, Сергей поехать не может…

«Так вот оно что», — подумала Регина.

— Вообще я хотел потолковать с тобой о Сергее…

— С чего бы именно со мной?

— Ах, брось, Региночка, вся контора в курсе…

Между прочим, ты поосторожнее. Так ведь и до Киры дойти может, и до твоего…

— А может быть, вся контора заблуждается? Так сказать, слухи сильно преувеличены… Что такое должно дойти до «моего»?

— Ладно, оставим. Дело не в этом. Я о Сергее… He важно у него дела идут. Он хоть сам никому не говорит, хорохорится, но у нас все про это знают. Его идея с изданием дешевых собраний Хемингуэя и библиотеки приключений не выгорела — кругом в долгу остался. Избранное Пикуля едва-едва по нулям свел.

Придумывать надо что-то, прорыв какой-то нужен, а он слышать ничего не хочет. Как подойдешь к нему с новой идеей — была тут мысль начать политический детектив в «Политике» печатать. Только рукой махнул. Не до того ему, видать, а? — Булыгин улыбнулся ей как своей, с намеком ( Регина мысленно передернулась). — Другое на уме, хоть ты и считаешь, что вся контора заблуждается, ха-ха… «Политика» еще эта! — продолжал он. — Чего взвалил на холдинг обузу! Веришь ли, мы всем инспекторам из «Роспечати» в лапу сунули, чтобы эту «Политику» развозили по киоскам, а всем киоскерам — в лапу, чтобы им было интереснее эту хреновину продавать. И что думаешь? Мертво! Не идет! Моя рекламная фирма («Твоя?» — удивилась про себя Регина) прибыль дает, так что ты думаешь — Сергей все гребет подчистую и на «Политику» кидает. А ребята из «НЛВ», ну, из газеты бесплатных объявлений «На любой вкус», ты знаешь, вообще на грани — Димка Сурнов говорит, что, если так будет продолжаться, он уйдет вместе со своими к чертовой матери. Там такие офигенные бабки! Да ребята их и не видят — Серега все забирает. Не советуется ни с кем, вбухивает бабки во что ему вздумается. Только о себе думает, с нами совсем не считается — а между прочим, от холдинга не только его личная судьба зависит. Мы все в него вложились, пахали как проклятые пять лет — на дядю, что ли? Чтоб наши прибыли в этой паскудной «Политике» проедали? Мне Серега друг, но… И неосторожный он. Я знаю, его предупреждали — аккуратней с «НЛВ», хватит территорию завоевывать, серьезных людей можешь задеть. Поднял тираж до двухсот — остановись, подумай. Куда там! Чтобы Губин остановился… Плохо все это может кончиться. Неохота, Региночка, тонуть вместе с ним.

Ты, лапочка, умница, понимаешь, к чему я клоню.

Булыгин вопросительно посмотрел на Регину, затем кивнул утвердительно: «Понимаешь».

— Подумай, за мной не заржавеет. Поможешь мне с Серегой расстаться, уговоришь его — комиссионные твои, я скупиться не буду. Ой-ой-ой, только не надо так на меня смотреть, будто первый раз замужем! Впрочем, ты особо не расстраивайся. Такая женщина не должна себе голову забивать сильно серьезными делами, ха-ха… В Амстердам! В Амстердам!

Фланировать по площади Дам! Ловить восхищенные взгляды долбаных европейцев! Только жаль, Серега поехать не сможет. А как бы вы там вдвоем, как бы это сказать, насладились красотами города…

С последними словами о Сереге Булыгин улыбнулся Регине, скривив рот (а глаза за дымчатыми очками смотрят в упор, не мигнут), и двинулся к двери.

В дверном проеме обернулся и, повторив: «Плохо может кончиться», вышел. Регина мгновение просидела, не шелохнувшись, а затем резко вскочила и кинулась открывать форточку.


Вечером того же дня Губин сидел, задумавшись, в кресле в своем кабинете. Кабинет он отделывал с большой любовью — как все «кухаркины дети», он был неравнодушен к атрибутам роскоши. Три с лишним десятилетия своей советской жизни он прожил без особого комфорта — вспоминая эту жизнь из сегодняшнего дня, он не мог не признать ее и скудной. и скудоумной. Малогабаритка, постоянная необходимость «крутиться» из-за каждой мелочи, вечные изнурительные поиски дефицита и возможности подзаработать… Господи, чем они занимались! У Губина по работе был доступ к ксероксу — а в советские времена ксероксы, если кто забыл, а нынешняя молодежь даже и не знает, находились под присмотром первого отдела. Эти аппараты, которые сегодня стоят чуть ли не на любом углу, в советских учреждениях располагались за железной дверью с семью замками и ежедневно опечатывались. На каждую копию требовалась отдельная документация и виза вышестоящего начальника. И дело было не в экономии средств или в опасности фальшивомонетничества, как подумали бы сейчас. Ксерокс был орудием политическим и даже идеологическим, ибо мог делать копии с чего угодно. На нем ведь и «Архипелаг ГУЛАГ» можно было размножить. Что и говорить, вовремя советская власть почила в бозе, что бы сейчас кагэбэшники с Интернетом стали делать? Но в планы Губина в те времена не входило связываться с КГБ, хотя в кухонной интеллигентской болтовне о прогнившей системе он участвовал регулярно. В вопросе ксерокса его интересовала только коммерция. Дело нехитрое — например, с каждого тома библиотеки фантастики или Стругацких делаешь несколько десятков копий, загоняешь их знакомым по десятке… Конечно, приходилось объясняться с начальством за расход материалов, но кто в советское время не умел дурить мозги начальству? Копии рвали из рук. Книг не достать, особенно хороших, а денег на руках у народа несчитано. Сегодня все это кажется дичью — ничего себе книгопечатание в конце двадцатого века!

Губин даже в ту пору не унывал, хотя сейчас без смеха не мог вспомнить их кустарный бизнес. И те мизерабельные условия то ли от привычки, то ли от переизбытка энергии его не очень угнетали. Наверное, просто молодость, вечная влюбленность в Киру… Теперь, когда он наконец, как ему казалось, чего-то достиг, Губин благоустраивал свою жизнь, наводил в ней комфорт с большим удовольствием.

Кабинет был просторный, уставленный американской офисной мебелью — стол для конференций, рабочий стол с огромным вращающимся креслом, мягкие диваны и журнальный столик, бар, книжные полки с образцами продукции холдинга. За задней дверью помешалась уютная комната отдыха, где по вечерам Губин расслаблялся с особо приближенными сотрудниками, а попросту говоря, пил с Булыгиным, Сурновым, Подомацкиным и другими, параллельно обсуждая проблемы бизнеса.

В дверь заглянула его тетушка — он взял ее в буфет при приемной.

— Сереженька! Кофе принести?

— Принеси, теть Люб, спасибо.

Губин думал, что ему делать с Мишей Булыгиным.

Регина передала ему свой разговор с ним, хотя поначалу сомневалась — стоит ли. Ей не хотелось, чтобы Булыгин использовал ее в своих отношениях с Губиным, — если она расскажет о разговоре, значит, сделает как раз то, чего от нее хочет Булыгин. Но потом она решила, что лучше Сергея предупредить, — ее очень настораживало поведение Булыгина.

А Губину очень не понравилось, что Булыгин стал действовать через Регину, — он видел в этом элемент шантажа и даже какой-то демонстрации. Мол, во-первых, все про тебя известно, а во-вторых, плевать, что тебе это может не понравиться, я делаю, что считаю нужным, я тебе не шавка.

«Значит, не оставил мысли соскочить, — думал Сергей. — Готов на все». Впрочем, после того первого горячего разговора с Булыгиным Сергей не верил всерьез, что кореш Миша отступился от намерения свалить с рекламной фирмой из его холдинга. После той размолвки Будыгин больше не поднимал этого вопроса, но мыслей своих явно не оставил. Сергей, при всей своей предприимчивости и даже хитрости, которая не раз помогала ему в делах, в некоторых вопросах был человеком доверчивым. Например, он абсолютно доверял своим ребятам, с которыми начинал комсомольский бизнес много лет назад. В их числе был и Булыгин. Неприятный разговор сидел в памяти как заноза, но Губину и в голову не приходило, что Мишка способен предпринять что-то за его спиной.

И вот на тебе…

Булыгин его удивлял — что ни день, новый сюрприз! План развития своей рекламной фирмы он выполнял с явной прохладцей, указания Губина чуть ли не игнорировал — скажем, ему было ведено собирать рекламу для недавно приобретенной «Политики».

Однако сборы по рекламе в журнале с каждой неделей падали, на что Булыгин отвечал, что никто из нормальных людей не хочет размещать рекламу в этой тягомотной «Политике», что серьезные люди ее не читают, что тираж ничтожный, а журналисты — дешевые, и откуда здесь будут бабки? После того разговора Губин повнимательнее изучил состояние дел в булыгинском «Пресс-сервисе» и пришел к выводу, что часть прибылей Булыгин утаивает. Первым порывом Губина было вызвать Мишку и поговорить с ним как следует. Но потом он передумал. С некоторых пор общаться с Булыгиным по-старому не получалось.

Тот затаивался, огрызался, не шел на контакт. Тогда, в первый раз, тоже ведь его уговаривал — потерпи, сейчас издательство раскрутим, на подходе Фаулз, потом собрание Скотта Фицджеральда и Ремарка. Но Булыгин только бычился и молча таращился исподлобья. И увещевал его Губин, и совестил, и матом орал, и наобещал с три короба — как видно сегодня, ничего не помогло. Что он, интересно, задумал? Конечно, если действовать строго по закону, ничего Булыгин сделать не сможет — по всем документам фирма принадлежит Губину. Но ведь мы в России девяностых, в стране безграничных возможностей. Глупо уповать на закон — Губин это хорошо понимал, как и Булыгин. Об этом он и намекал через Регину.

Предлагал выкупить фирму. Откуда у него деньги?

Сколько Булыгин ни приворовывал, столько скопить он не мог — особенно при его любви к красивой жизни. Одна Элеонора кучу бабок с него сосет. Ребята как-то смеялись (им жены рассказывали ), что она шубы коллекционирует. Как увидит новую шубу в витрине — не может устоять. А Булыгину своему признаться боится, что еще потратилась, поэтому покупает шубы и под тахту складывает. А потом, наверное, примеряет их, перед зеркалом вертится, кайф ловит, пока мужика дома нет…

Кредит ему никто не даст — кто он такой, Булыгин? Если только он не снюхался с…Хреново. Что делать? Отдать «Пресс-сервис» Булыгину и отпустить его с миром Губин не мог, хотя и понимал, какими осложнениями ему может грозить эта история с «Пресс-сервисом». Блин, будем считать, что даже вопрос об этом не стоит — отпустить! Во-первых, фирмочка — одно из немногих его предприятий, которое уже сейчас приносило прибыль, небольшую, но все же. А во-вторых, из принципа. Он ее придумал, он поставил на дело Булыгина и дал ему все контакты для раскрутки. И потом — сегодня отпусти Булыгина, завтра весь его холдинг рассыплется. И первым в очередь на расставание встанет Димка Сурнов с «НЛВ» — а там-то прибыли просто бешеные. Под «НЛВ» любой банк кредиты дает. Если бы не «НЛВ», не было бы сегодня у Губина ни издательства, ни «Политики», ни этого здания в центре Москвы.

Тетушка принесла кофе. Губин поблагодарил ее кивком головы — та так и просияла.

— Теть Люб, попроси Милу в приемной, пусть найдет мне Козлова.

Николай Козлов решал для Губина проблемы безопасности — тоже был старый приятель, знакомый еще со студенческих лет. После окончания института Козлова взяли в КГБ — он всю студенческую пору мечтал туда попасть, что было достаточно необычно.

Среди молодежи как раз вошло в моду ловить по приемнику «забугорье», фрондерствовать считалось хорошим тоном, а «контору глубинного бурения» было принято ненавидеть. Надо сказать, Козлов Губина потряс — зачем ему этот КГБ? Книжек про шпионов, что ли, начитался? Романтика рьщарей плаща и кинжала? Непонятно… Впрочем, Козлов всегда был человеком серьезным, основательным — из тех, что строят свою жизнь методически, рассчитывая и готовя каждый шаг. Он и женился очень удачно — Губин улыбнулся, вспоминая, — на дочери одного высокопоставленного горкомовского чиновника. И как-то так у него все ловко получилось, что и по любви женился, и по расчету. «Учись, — в шутку пенял самому себе Губин. — Не то что ты — потерял голову на всю жизнь и не думал ни о чем…» Брак, между прочим, у Козловых оказался крепкий, вот только детей бог не дал. Позже Губин пришел к выводу, что Козлову принадлежность к КГБ давала, должно быть, ощущение надежности, пристроенности, крепкого тыла плюс… да-да, ощущение собственной избранности, исключительности и власти — микроскопическое, но все же.

На Лубянке Козлов прослужил много лет, и лишь перестройка с ее сумасшествием все переменила.

В конце 80-х — начале 90-х чего только не делали с КГБ — расчленяли, укрупняли, упраздняли какие-то управления, потом их восстанавливали, устраивали чистки и сокращения штатов, на верхушке ведомства один малокомпетентный руководитель сменялся другим — абсолютно некомпетентным. Козлов был в числе тех кагэбэшников, которым все это надоело, и они ушли в бизнес.

В бизнесе Козлову ничего не оставалось, как, забыв нравственный кодекс коммуниста, продавать свои профессиональные навыки и наработанные связи, особенно не задумываясь, какому делу он служит.

После ухода с Лубянки и краха СССР что-то в нем сломалось, будто не осталось ничего святого, чему стоило бы служить таким людям, как Козлов. Губин сталкивался в жизни с бывшими кагэбэшниками и нередко убеждался, что новой идеологией для многих из них стал абсолютный цинизм. Впрочем, Козлову, считал Губин, еще повезло. Пока он работал на Серегу Губина, ему нечасто приходилось растаптывать свои моральные принципы. Что по этому поводу думал сам Козлов, неясно. Он был профессионально немногословен и бесстрастен с Губиным и, какими бы они ни считались приятелями, никогда не откровенничал. Разговоры по душам, которыми часто заканчивались вечерние свойские попойки в губинской комнатке отдыха, он, как заметил Сергей, просто ненавидел. Со временем Губин перестал его туда приглашать.

Козлова разыскали быстро. Не прошло и десяти минут, как он уже стоял в дверях.

— Проходи, Коля, дело есть, — указал ему Губин на мягкое кресло в углу кабинета.

Сам Губин опустился в соседнее кресло и отдавал распоряжения тетушке — «кофе, минералку, лимончик принеси…». Потом встал, достал коньяк из бара, две рюмки. Пока тетушка не принесла заказанное, ни о чем серьезном не говорили. Да и потом, когда уже принесла, Губин оттягивал начало как только мог.

Спрашивал о том о сем, о здоровье и жене… Неприятный предстоял разговор, нехороший. Первый раз предстояло заговорить с Козловым о ТАКОМ, и Губин чувствовал себя неуверенно и даже, пожалуй, мерзко. Но деваться было некуда.

Козлов все понимал — он был в курсе всего, что творится в холдинге. Он смотрел на Серегу и знал, что тот сейчас ощущает, но не сочувствовал ему и не собирался облегчать его задачу, задавая наводящие вопросы. Что за метания и заламывание рук в профессиональном деле? Что жмется как девица? Хлипковат Губин…

— Коля, у меня проблемы с Булыгиным. Серьезные, — сказал Губин и быстро глянул на Козлова — как тот прореагирует.

Козлов лишь склонил голову в знак того, что понимает. Взгляд спокойный, внимательный, ничего не выражающий. Неуловимый взгляд, профессиональный, взгляд кагэбэшника, устремленный поверх глаз собеседника — куда-то в область его лба или макушки. «Он знает, о чем речь», — подумал Губин и отчасти обрадовался. Если Козлов и так все знает, многое можно оставить без обсуждения. Губин не мог отделаться от чувства неловкости и даже стыда — ему очень не хотелось признаваться Козлову, да и кому бы то ни было, что он сам не справился с ситуацией.

Не хотелось просить его о помощи. Но кого-то все равно придется о ней попросить…

— Не буду вдаваться в подробности, но он мне начал угрожать. Это правда.

Губин встал и подошел к окну. Ему было неудобно говорить все это, сидя напротив Козлова и глядя ему в глаза. Теперь он стоял к Козлову боком и смотрел в окно.

— Сука! Он еще мне угрожает! Да если бы не я тогда, спивался бы он сейчас в своей Макеевке, гнил бы заживо… Кто бы его без меня в райком комсомола взял, е-ка-лэ-мэ-нэ! — прорвало его.

Окунувшись в привычную атмосферу мата, Губин почувствовал себя лучше. Ему не надо было подбирать слова, чтобы выразить сокровенные мысли Козлову, — привычные словосочетания лились из него рекой и при всем малом разнообразии форм объясняли Козлову все обстоятельства проблемы предельно исчерпывающе. Эмоциональность всегда спасала Губина — матерясь, он не только давал выход душившему его чувству возмущения, но и с каждым произнесенным грубым словом все больше избавлялся от сомнений в собственной правоте. Губин горячился, заводился, распалялся и все убедительнее, казалось ему, оправдывал себя и обвинял Булыгина.

Десять минут чистого мата Козлов выслушал, не пытаясь прерывать Губина. Когда он сделал передышку, Козлов заговорил:

— Сергей, не обманывай себя. Договориться с Булыгиным не получится.

— Может, надавить на него, припугнуть? Дать ему несколько тысяч в зубы — и пусть отваливает и радуется, что остался цел?

— Отпускать его опасно — слишком он в нашей кухне разбирается. Может предложить услуги кому не надо. У меня есть информация, что он уже искал контакты с ребятами Изяславского. Потом, ты же знаешь — он унесет с собой все связи, все наработки, всю клиентуру. Даже ты не можешь сказать наверняка, с кем он работал. Откроет собственную фирму — скажем, «Пресс-сервис-2» — закон не запрещает.

Перехватит фирменное наименование, весь рынок нам поломает… Фирму сохранишь при себе, да все двери перед ней будут закрыты. Придушат фирмочку, разорят.

— С Изяславским? Ты шутишь? — Губин опешил.

Изяславский был известной в городе личностью, с которым Губину связываться не хотелось бы. Дела-а-а…

Когда это случилось, как все перевернулось с ног на голову? Когда классный парень Миша Булыгин, которому он всегда сочувствовал и покровительствовал, вдруг превратился в его врага? Губин задохнулся от злобы. Все жадность заедает. Все честолюбие покоя не дает, блин! Но ведь можно поговорить о том, чтобы взять Булыгина в долю, — Губин это предлагал.

Нет, Мишка возомнил, что уже может ставить ему условия: или все, или… опять-таки все. Без вариантов, на меньшее он не согласен.

Для Губина деньги не были главным — он верил, что принадлежит к числу тех, кто способен все потерять, а на следующий день все вернуть и кто ловит кайф как раз от этих «американских горок». Своим презрением к деньгам Губин гордился, не сознавая, что были в этом презрении те самые дешевые понты, не присущие людям со вкусом и стилем. Он уверял себя, что главными его богами были успех и власть — вот чему он молился и поклонялся. Переживание успеха и ощущение власти над другими — это не сравнится ни с какими бабками, потому что сорвать куш, бабок наворовать может любой квадратноголовый дебил, не обремененный моральными предрассудками. А развернуть свое дело, сделать так, чтобы с тобой считались, чтобы приняли за своего, — тут денег не достаточно, да и не помогут они, если мозгов нет.

Нужны чутье к успеху и талант к власти.

Зачем, ради чего из-за какого-то гнуса Булыгина он должен брать грех на душу — а иначе никак нельзя? Ведь мы в цивилизованном мире живем — неужели нет никакого выхода, кроме «или я его, или он — меня»? Что за хренотень такая!..

— Почему ты не сказал про Изяславского раньше? — нахмурившись, обратился Губин к Козлову. — Это меняет дело.

— Там ничего определенного — так сказать, вменить Булыгину пока нечего. Одни подозрения… Не хотел тебя попусту тревожить.

— В следующий раз говори сразу. Там, где Изяславский, пустых хлопот не бывает… Ах, Булыгин, ну, Булыгин! Удивил. Почему я должен это терпеть?

Если позволить всякому гаденышу тебе угрожать… — продолжал распаляться Губин.

— Сергей, Булыгина надо убирать, — без всякого трепета произнес Козлов.

Губин по-прежнему стоял у окна, курил и молчал, уставившись в какую-то точку вдалеке. Он приготовился к этим словам и заранее смирился с ними. Он про себя усмехнулся — Козлов даже не догадывается, насколько он, Губин, уже свыкся с этой мыслью.

Впервые подумал об этом еще полгода назад после первого тяжелого разговора с Булыгиным и с тех пор время от времени к этой мысли возвращался. Губин ждал, что Козлов это скажет, хотел это услышать.

— Не беспокойся, Сергей, мы обо всем позаботимся, тебе не придется предпринимать ровным счетом ничего, — продолжил Козлов.

— Почему ты это делаешь? — после паузы спросил Губин, он все еще смотрел в окно.

— Я очень хороший работник высокой квалификации — по определению. Ничего не могу с этим поделать, — серьезно ответил Козлов. — И пока я работаю у тебя.

«И все-таки слишком большая услуга…» — подумал Губин, но вслух сказал другое:

— Буду твоим должником.

— Не бери в голову. Сочтемся, — отстраненно проговорил Козлов.


Ольга Играева Две дамы и король | Две дамы и король | Глава 2 ВОЗЛЮБЛЕННОЙ МАГНАТА БЫТЬ ОПАСНО