home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 34

ИНДИЙСКИЙ ОКЕАН

Первый удар, который был нанесен французской монархии, исходил от дворянства, а не от крестьян. Восстание в Индии начали не измученные, униженные и обобранные до нитки англичанами райяты, а одетые, сытые, выхоленные, откормленные и избалованные англичанами сипаи.

К. Маркс, «Индийское восстание»

– Останься здесь со мной, – говорила Розалинда, – не уезжай! Ты такой молочный мастер. У меня есть деньги. Купим пять коров и откроем свою ферму. Ты так любишь землю! Ты же садовник, Янка, теперь ухаживаешь за банановыми и апельсиновыми деревьями, как у себя на родине за капустой и яблоками. Разве тебе здесь не нравится? Ведь у нас нет заморозков!

– Да, это хорошо, – отвечал Янка. – Остаться не могу.

Он постигал уход и за банановыми кустами, и за персиками, и абрикосами.

– Почему не можешь?

– Служба.

– У всех служба, во всех флотах. Но если выгодно, рвут контракт, откупаются или просто...

– Дезертируют? Нет, я на это не пойду!

– Но почему?

Янка не мог объяснить. Об этом надо спрашивать не его.

– Вот окончу службу. Тогда.

– Тогда как ты хочешь? Как ты решил окончательно? Я поеду к тебе или ты ко мне? У тебя так красиво и хорошо, растет лук и сосны! Много селедки? И трески? Там тоже можно жить.

«Тебе к нам ехать? – думал Янка. После остережений и грубых упреков Мартыньша он стал колебаться. – В самом деле, дома бедность, ей может не понравиться. Ведь у нее дома вроде хутор свой был и ферма у матери».

– К нам, наверно, можно, – молвил матрос неуверенно. – У нас, если жениться, то новый царь, говорят, не сделает помех.

– Пойми, ведь у нас один бог!

Берзинь сделал серьезное лицо.

– Бог у всех один, – поучительно заметил он.

– А на сколько у тебя контракт с капитаном?

– У меня?

– Да.

– На двадцать пять лет.

– Янка! Ты в уме? Двадцать пять! Так ты богатый, где ты хранишь аванс за двадцать пять лет? Ведь мне сказали, что в награду вам год плавания засчитывается за пять лет.

– Аванс храню вот здесь, за щекой! – сказал Берзинь и достал изо рта шестипенсовик. – Вот мой аванс.

– А сколько же ты служил?

– Восемь лет.

– Почему нельзя разорвать контракт?

– Идет война. До конца войны нельзя уйти. А после войны, как ты сказала, срок службы у нас отрубят.

– А с кем у вас война?

– С кем? – Янка остолбенел. Уж такого вопроса он никак не ждал. Неужели она все перепутала и не знает, с кем у них война? – И я не знаю... А у вас ни с кем нет войны?

– У нас всегда война. Как же нет! Есть. Много!

– С китайцами?

– О-о! Мой милый! Да, да, с китайцами!

Они обручились, обменялись кольцами из яркого китайского золота перед долгой разлукой, и она сказала перед уходом Яна на корабль:

– Кто бы ни победил, я буду ждать конца войны. Я буду ждать царского манифеста о сокращении сроков контрактов с матросами. Я очень сильная, Ян. Я буду ждать тебя всегда. И ходить в церковь. А может быть, ты поехал бы со мной в Австралию? Там так все хорошо растет.

Берзинь нахмурился, и деликатный ум ее постиг, что он никуда ехать не согласится.

– А ты так любишь своего царя?

– Да, мне приказано.

– О, Янки, Янки! Ты сам как царь! Мой царь! – воскликнула она и обняла его на прощанье.

Хотя бы слезу обронила! Янка удивлялся, как можно так верить и надеяться на другого человека! Он в душе поклялся, что постарается ее не обмануть.

Впереди ничего хорошего. Опять жить по Фаренгейту. Неужели опять на половинной порции сухарей из кукурузной муки с горохом и на полпорции солянки? Погонят на реи – и будем мокнуть целыми днями.

Не успели прийти на пароход и сложить вещи, как пленных поставили на самые грязные работы.

Экипаж чуть не наполовину из ласкаров. Это наемники из Индии. Ласкары в английском флоте то же, что сипаи в сухопутных войсках. Выбраны здоровенные детины, раскормились на казенных харчах, наели рожи. Их держат на грязных работах.

Увидя пленных, ласкары стали смеяться над ними, почувствовали себя господами. Младший унтер из ласкаров показал Берзиню, как надо чистить гальюн, объяснил, что поопрятней надо. Янка взялся за дело. Ласкар стоял над ним и выругался. Янка с досады размахнулся и стукнул его по уху. Тот сразу ушел.

Тихого и невысокого Вяамээ назначили чистить гальюн в лазарете, а там, наверно, холерные больные, холера здесь на кораблях не переводится.

Британцы, казалось, не видят, что пригнали пленных. Думают о чем-то своем, работают или глядят на берег. Делай что хочешь, только не мешай. Поздороваешься – ответят. А ласкары такие же сволочи, как сипаи на берегу.

Гонконг

Вечером было тихо. По берегу и на лодках под борта подходили китаянки и переговаривались с уходящими матросами экипажа и с пленными.

Луна взошла в пятне, «сырая» – к перемене погоды. На другой день подуло с моря, в проливе начался сквозняк. Лодки с китайскими семьями бросало на берег и било друг о друга. Воздух не бушует, а сотрясается ужасными ударами, как при землетрясении в Японии содрогается земля. И так же воздух здесь – словно рушится пластами на город. Повалило сигнальную мачту в укрепленном дворе у казармы. Сносит вывески с китайских магазинов и мчит над крышами тяжкое железо с надписью «Склад фирмы «Джордин и Матисон». Несет листья, ветви, сучья. Жилые плавучие кварталы ушли отстаиваться куда-то под ветер. Пролив осиротел, опустел. Качаются, рвутся с якорей корабли. Некоторые суда ушли в море. Как всегда, эскадра готова к любой опасности.

Тайфун разразился ливнем. Повсюду на улицах полицейские в клеенчатых плащах. Улицы пусты, и воет ветер.

Энн в непромокаемом пальто с капюшоном появилась в условленный час Она и Алексей разговаривали под зонтиками и обливавшимися водой деревьями.

– Хорошо, – сказала Энн, все выслушав. – Это лучше, чем вам ехать в Петербург через Сибирь. Вас заранее отправляют в Лондон. Вы будете вблизи своих.

На корабле, уходившем в Европу, отправляют не двести, а только шестьдесят матросов. Уже погрузились. С ними пойдут офицеры: Мусин-Пушкин, Шиллинг, Сибирцев и еще Елкин. Уходит также Гошкевич и с ним Точибан Коосай. Было предложение, что Сибирцева могут оставить. Но с ним все по-прежнему. Да он и не просил. С матросами перерешили в предпоследний день. Посчитались с недовольством Купера и других капиталистов. В Гонконге нужна рабочая сила, а с уходом такого количества пленных предприятия лишаются рук.

Немедленно хозяева заявили командованию о своих претензиях.

У командования свои соображения. Многие пленные, работая в Гонконге, сделали себе громоздкие покупки, с которыми всех и невозможно отправить в Портсмут. Но... Частная собственность. На судах места не хватит. Решили отправить при случае на судне в Де-Кастри, а может быть, и русское судно к тому времени за ними явится.

– Энн! – горячо воскликнул Алексей.

– Но почему из России затруднительно поехать за границу? – тоном, требующим самого откровенного ответа, спросила Энн. Ветер хлестал под зонтик и заливал дождем ее лицо. – Это действительно так?

Она выслушала ответ и возвела на него свои чистые глаза, словно спрашивала: «Это правда?»

В последнюю ночь в отеле после жженки и «Вещего Олега», когда все улеглись, Пушкин поворочался, а потом сказал:

– Вот, будете знать, как вести дела с китайцами. Из-за вас поплывем теперь вокруг Африки!

Алексей Сергеевич более уж не утешает себя.

– Не учите, дорогой мой, англичан! Они пророчат вам будущее. Но в их дела не лезьте. Они знают, что делают! Они прекрасно знают, что не вы продавали винтовые орудия и что все мы тут ни при чем! И китайцы все знают. Да и сэру Джону надоело возвращаться мысленно к Карамзину и началу века.

Мистер Вунг, которому накануне нанесли визит, принял прекрасно, опять мечтал вслух о карьере Стеньки Разина. Прислал в гостиницу подарки на дорогу: мандарины в ящиках, живых индеек особого откорма, для аристократического стола.

Ночью дождь стих. Тайфун миновал, как вылизал улицы, город и горы.

Пароход – фрегат «Нью-Винчестер» – уходил в Англию из Гонконга при большом стечении народа.

Сайлес, прощаясь, говорил, что с окончанием войны хотел бы стать здесь русским консулом, что все связи у него остаются и он еще выбьется.

– И не бойтесь, не избегайте дельцов и хищников, – говорил он, стоя на пристани и пожимая руки русским офицерам. – Не бойтесь их предпринимательства, не расслабляйте свой народ опекой. Вы погубите и его и себя, ведь вы не идете ни на одну сделку, что я вам предлагал, вы не смогли принять ничего ни сейчас, ни на будущее...

– Ну, гонконгский пленник, как вы? – спросил остающийся в Виктории мичман Михайлов.

– Вы о чем?

– Как ваше прощание?

– С кем?

– С... «черкешенкой»!

Все перецеловались и пошли по трапу. Отвечать некогда. Провожающие уже спустились.

Алексей почувствовал, что ему жаль покидать Гонконг, несмотря на все обиды и оскорбления, которые тут перенес. Чего же жаль? Сознания нашей отсталости? Своего ареста? Нет, чего-то значительно большего, что оставлял он в этой кутерьме, в этой европейско-китайской мешанине.

Судно отошло. Стал виден зеленый холм и на нем белый губернаторский дворец.

«А вон и она!» На балконе с колоннадой, на фоне стены из вьющейся зелени, Энн в красном жакете, как белокурая королева на параде в гвардейском мундире.

Она почувствовала миг и махнула рукой отходящим кораблям.

На рейде один за другим паровые суда снимались с якоря и отходили с гудками. Эскадра покидала Гонконг.

В красном жакете Энн долго еще стояла на балконе, отчетливо видимая с парохода. Белый платок у нее в руке.

На пристани провожающим видна теперь лишь корма судна. Мистер Вунг на гребной джонке мчится мимо массы жилых лодок. На высокой корме с раскрашенными балясинами он подпрыгнул, как бы от восторга, и весело закричал, показывая вдаль на уходящий корабль:

– Наш зять уезжает на огнедышащем драконе! К себе, в прекрасную, болотистую и холодную, дождливую страну внешних варваров!

Как по команде, масса лодочников и лодочниц поднялась на крыши и у бортов своих нищих жилищ, махая Сибирцеву руками и шляпами, а некоторые девицы с «цветочных лодок» визжали от восторга, как американки. Махали и кричали не только Сибирцеву. На драконе многие зятья уходили в страны королевы Виктории и ее противника царя.

За кормой утонули в сырой и мглистой тропической дали вершины гор на острове и на материке.

Алексею хотелось верить, что все это не зря, не зря судьба открыла то, что не видел никто другой, словно ему предназначен далекий и тяжкий жизненный путь, к которому он должен быть готов. Ему задана теперь задача, которая еще не понята, но которая, как тяжелая ноша, уже довлела.

«Мне только двадцать три года! – думал Сибирцев. – Наш путь мы должны угадывать сами, если уроки не пройдут даром!»

Ночью тайфун стал возвращаться. Опять поднятые наверх пленные матросы и офицеры показали умение обращаться с парусами.

На пароходе лазарет полон. Туда попали уже и наши. С каждым днем все жарче и жарче. Штормы измучивают до изнеможения, хорошей погоды еще не было.

По выходу из Сингапура умер матрос-ласкар. «Индианмэн», – сказал британец, спустивший в море его тело в мешке с грузом.

Умер Вяамзэ, из родных мест Шиллинга. Николай пришел, сказал, что перед смертью все звал товарищей. Последнюю волю сказал на эстонском. Шиллинг понял и записал.

Алексей и Мартыньш по очереди просиживали у изголовья больного Берзиня. Янка впадал в беспамятство, бредил и второй день не приходил в себя. Губы его были бледны, как бумага. Иногда он присаживался и отдавал честь.

Ночью Янка стих; казалось, уснул. Вдруг приподнялся и крикнул:

– Букреев! Я сейчас приду!

Лег и стал отходить, вздрагивая всем телом.

Алексей вышел на палубу. Ночь, звезды, море стихает. Худший мрак был в душе. Столько смертей насмотрелся, что уже не мог плакать. Если бы на карте изобразить все могилы матросов нашей экспедиции и поставить отметки, где в волны, под чтение военного пастора, уходили тела умерших, то получилась бы пунктирная линия вокруг света. А когда еще серым днем, за серым морем завидятся крутые красные крыши домов и церквей Портсмута!

– Поднялся, сел, отдал честь и откинулся... – рассказывал Мартыньш. – Ваську звал.

– У него был товарищ, в Японии отравился ягодой и помер, – объясняли матросам «Нью-Винчестера». – Он тогда плакал.

– Оставил двести рублей и велел передать сестрам, – говорил товарищам Мартыньш.

– А Ябадоо теперь молоке пьет и детей поит, – вспомнил Лиепа.

Алексей плохо чувствовал себя. Пропал аппетит, все время мутило. Неужели стал хуже переносить качку? Никогда не бывало. Неужели вырвет?

Глядя в море с правого борта, подумал, что Индия где-то близко: может быть, на траверзе. Нос Индостанского полуострова свисает с севера в океан. Проходим неподалеку.

Офицеры жили в каютах. В кают-компании они на равных правах с офицерами корабля.

Толковали между собой о восстании в Индии. Там уже не первый год шли тяжелые бои, а восстание сипаев против англичан становилось народным, об этом рассказывали сами англичане. На подавление восставших и на штурм их крепостей опять посылались сипаи вперемежку с английскими войсками.

Шиллинг рассказал, что в Гонконге формируются войска из китайцев для войны против Китая.

– Научат их всех англичане на свою же шею!

– Вам-то какое дело! – ответил Александр Сергеевич. – Вот только бы мы с вами на свою шею не обучили кого-нибудь!


Как он сказал перед смертью: «Мартыньш, ты женись на ней. Не обижай ее. Напиши ей!»

– Эх, Янка, Янка! – у Мартыня слезы на глазах.

Янка Берзинь остепенился, это она его вышколила, выучила и сделала человеком.

Янку опустили с грузом в море. С Капского мыса Мартынь пошлет письмо Розалинде.

Извинится, что пишет с ошибками. Сообщит о кончине Янки от холеры, о его похоронах и как Янка сказал, что любит ее, просил, умирая, написать Розалинде и сказал Мартыню, чтобы женился на ней и ее не обижал. Если она не против, то он, Мартынь, готов это исполнить честно, он всегда видел, что она очень хорошая девушка, и даже упрекал Янку. И смотрел на нее, когда она угощала обедом. Сообщил, что скоро конец войны и ему будет увольнение со службы и что у него хорошее хозяйство, у отца пятнадцать коров и арендуем землю. Он просит Розалинду написать в Петербург по прилагаемому адресу в пивную, которую содержит его дядя, и тот передаст. Ждет, сколько бы война еще ни продолжилась.

Алексею в бреду представлялся фонарь с изображением осенней травы, женские карты со стихами. Три герба с изображением ростков имбиря. В темноте, с опущенными камышовыми шторами. Рукав пахнет фиалками. Согреть дыханием тушь... Итегаси – девичья прическа. Женская, женская, с золотыми шпильками в волосах.

Лежал с закрытыми глазами, иссохший, пожелтевший как мумия. Услыхал, что заговорили о нем. Испугался, хотел что-то ответить.

...Прощание с коровой. «Возьмите ее, Евфимий Васильевич!» – «Нет, места мало!»

– Этот до вечера не доживет.

Разговаривают санитар и фельдшер. К губам приложили примочку.

Алексей очнулся и поднял свои руки. Живой скелет. Когда-то сказал так в насмешку над Иосидой. Теперь сам такой же.

Губы иссохли, сед, скуласт.

Есть китайская пословица: «Сколько еще умрет прежде тебя тех, кто приходил к тебе, когда ты был болен!» Вы помните Оюки?

Английский врач пришел и сказал что-то.

– Он понимает по-английски, – предупредил другой голос.

– Он уже ничего не понимает. Приготовьте все. Он исповедовался?

Но Алексей все слышал. Он хотел сказать. Одеревеневшие губы бормотали: «А... сей... Си... би... цев...» – и снова, и снова он повторял свое имя, как бы вызванный на перекличку.

Сейчас его выбросят в море с грузом, привязанным к ногам, и, боясь, что чужие люди не дадут ему умереть до этого, он хотел им сказать, что еще жив, и в полубреду все повторял и повторял свое имя.

«Эх, Алексей Николаевич, Алексей Николаевич!» – думал Пушкин, стоя у его койки на коленях.


Глава 33 АФЕРА | Гонконг | Глава 35 ШХУНА «ХЭДА» СНОВА ПРИШЛА В ЯПОНИЮ