home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 10

СЮРПРИЗ

В плаванье невыносимо скучно. Погода прекрасная, дует ровный попутный ветер, гонит корабль все дальше от России. Ветер не разводит волнения. Можно развлекаться мыслями, что где-то близко берега Китая. В чистом море видны, похожие на веера, красные, оранжевые и желтые паруса на лодках китайских рыбаков. Но самого Китая еще нет. А приближение к этой великой стране очень волнует. Уже идем водами, где плавают китайцы! Веками из Китая в Японию, как объясняет Гошкевич, доходили знания. Философские книги, религиозные учения, великие истины, манеры писать картины, сочинять стихи и думать. Японцы пишут китайскими иероглифами, хотя есть две своих слоговых азбуки. Китайцы полагают, по словам Осипа Антоновича, что японцы – легкомысленные люди. Но тут на ум Алексею невольно приходит, мол, если японцы легкомысленные, то какие же китайцы!

Тоскливо и Точибану. «Я не могу среди русских и англичан жить без Гошкевича! В моем положении Осип Гошкевич-сан нужней мне всего остального. Хотя я шпион и должен выведывать все в его стране, что может стать полезным для Японии, то есть я его противник! Но это совсем не так! Я теперь понял, что шпион может очень любить тех, против кого шпионит. Пока я японский шпион в России, у меня нет лучшего друга, чем Гошкевич-сан, он русский патриот и служитель своей веры! Поэтому я не могу не любить его и мне очень больно расстаться с ним. Англичане очень гордые, но я лучше умру на их виселице, чем подчинюсь им! Расстаться с Гошкевичем-сан вдали от княжества Какегава – это значит совсем расстаться с мыслями о родине, совсем засохнуть, не слыша японских слов: молчать невыносимо, когда вокруг все говорят на своих языках, и это их облегчает. Я лишен этого. Поэтому лучше идти на какой-то риск, чтобы убили».

Точибан наблюдал за всем, что делается на английском корабле. Когда морской генерал кричит, то его голова властно приподнята, глаза округлены и выкачены, глядят куда-то в пространство, не на окружающих.

Точибан заметил, что иногда офицеры бьют матросов по морде, совершенно как полицейские в Японии. Особо провинившихся наказывают веревками. Имеются также бамбуки. Когда матроса бьют по лицу, он не кланяется, соблюдает прямизну, принимает мордобой с достоинством.

Точибан Коосай недоволен англичанами. Он прибыл как иностранец в Нагасаки. Он смотрел на японские дома, но не мог побывать на берегу. Он никогда не бывал прежде в Нагасаки. Как красив оказался этот южный порт! Точибан не сходил на берег, и его никто не приглашал, хотя он мог бы пройтись со своими новыми товарищами, как русский матрос Прибылов. На всякий случай у него с собой в матросском ранце есть кимоно, гетта[28] и палочки. Как прекрасна Япония, с которой он простился! Не зря русские, бывавшие здесь с Гончаровым, так часто вспоминают Нагасаки. А теперь Точибан на корабле в открытом океане.

Его опять увезли из Японии. Снести все это – выше сил человеческих. Подобно лишению жизни дважды. Отсекли голову. Потом оживили человека и показали ему его прекрасную родину. После чего еще раз отрубили голову. Даже хуже: человек с отрубленной головой мертв и ничего не чувствует. А Точибан Коосай наказан еще более жестоко. Он приговорен к мучениям и вечно страдает. Боль утихла, когда он отплыл от берегов родины. Но его снова вернули сюда, снова все разбередили в душе. В то же время сам он теперь очень боялся японцев. Он желал скорее уехать в Европу и рассеять себя изучением новизны. Гошкевич, конечно, догадывался! Но Гошкевича нет, и это ужасно – больному человеку оставаться наедине с собой.

– Повидали свою отчизну, Коосай-сан? – спрашивает Сибирцев по-японски.

– В их стране нет ничего хорошего. Я очень опасался, что англичане могут меня выдать из своих коммерческих видов как политического.

– Англичане не знают, что среди нас есть японец, они считают вас русским матросом.

– Они не знают, что я японец?

– Нет, на этом судне никто не знает, как я полагаю.

– Русские матросы очень верные, – сказал Точибан.

Прибылов начинает говорить по-английски! Японцы, конечно, не так глупы и тупы, как полагают западные люди. И не так несведущи, как притворяются. Японцы многое знают. Они решили все изучать. Особенно судостроение, машины и артиллерию.

Точибан Коосай был у себя в княжестве Какегава офицером-артиллеристом, не в мундире с золотом, а глупым японским офицером-самураем в смешной одежде, с косичкой и в кимоно с саблями. Потом его карьера нарушилась... На английском корабле он изучает пушки. В этом случае хорошо, если будут переводить его с судна на судно и он увидит разные образцы. Так знакомишься с разнообразными орудиями английской артиллерии.

Сибирцев немного по-японски говорил, но это не Гошкевич.

Точибан сказал Алексею:

– У вас скоро будет сын...

Алексей вздрогнул. «Иногда я сам думаю об этом, но как он почувствовал?»

– Какая будет судьба ребенка? – спросил Сибирцев.

– Его, конечно, убьют, – ответил Точибан. – Это... будет закон... убить всех детей, родившихся от... нас... от русских.

Алексей не хотел верить.

Точибан замечал, что англичане не интересуются ничем и никем и ни на что не обращают внимания, словно зная точно, что они все знают, поэтому никого не слушают. Если так, то очень счастливы, если нечего больше изучать.

Англичане новый, еще неизвестный народ. Очень сильный и самый богатый в мире. Их красные мундиры самые храбрые. Они ничего не боятся, ничему не удивляются.

В Японии есть старинные храмы с террасами, открытыми в искусно подобранные сады, в которых все кажется естественным, но все до единой травинки посажено человеком. Надо сесть на заданном расстоянии от края террасы; известно в каждом храме – на сколько сун и сяку[29]. И смотреть. В четырехугольнике, образуемом крышей, толстыми стенами и полом, предстает дивная картина. Молящиеся и мыслящие сидят часами и созерцают. Всегда видны деревья, кусты, цветы и травы. И в глубочайшей тишине окружающего леса вдруг вблизи храма раздается удар дерева о дерево, дощечки о дощечку. Такое устройство в ручье: сосуд и деревянная лопатка. Когда сосуд наполняется водой, то все устройство опускается и переворачивается, а лопатка хлопает о доску. Раздается удар. Чтобы тишина не была мертвой! Такая прекрасная музыка дерева!

Все создано природой и человеком! Хлопки напоминают человеку, что даже в священной тишине время идет и конец приближается!

Когда Точибан с борта английского корабля смотрел на сады Нагасаки, он вспоминал, как любил наслаждаться созерцанием цветов, камней, скал, но потом все забыл, отверг, пил, хвастался, познался с разными очень опасными людьми и добывал средства для преступных любовниц игрой... и попался. Его запутали, запугали и заставили под угрозой казни...

Чай и фарфоровая посуда – произведение искусства. Бумажные изделия. Это все предметы для удовольствия детей и взрослых всех сословий. Бедные, дешевые, но прекрасные вещи созерцаются, как леса в пору цветения сакуры. Богатые японцы учат бедных наслаждаться чаем и придавать этому созерцанию характер преданности идее. Идее красоты. Любоваться храмами и дворцами князей. Их выездами. Много-много есть всяких приемов, как сделать народ счастливым. Кроме опиума и сакэ! Народ должен быть счастлив идеей. Также чашкой душистого чая! Дешевые наслаждения истинно прекрасны. В этом особый смысл!

А бедным все это не нравится. Хотели бы разбогатеть, чтобы пить сакэ с утра, каждый день, курить контрабандное зелье, ходить в публичные дома, не работать, при этом строго воспитывать и счастливо растить детей.

Известны ли английским даймио[30] такие понятия, что народу лучше всего питаться чаем и идеей?

Исследование или гибель! Одна из этих целей будет избрана судьбой! Коосай чувствовал, что впадает в отчаяние. Гордость его уязвлялась непрерывно как в Японии, так и на английском корабле. Если убьют, не надо мучиться и всю жизнь оставаться шпионом! Вероятно, после казни удастся отдохнуть.

Да, у древнего бревенчатого храма в лесах под Киото, если вода наполнит чашу, то прикрепленная к ней палка с деревянной лопаткой переворачивается и раздается звонкий хлопок в тишине! Нужен ли такой удар в важной и достойной жизни на английском корабле?

Чем наслаждаются англичане? Им любезны лошади и собаки. Они любят красивые камины. Но ничему не придают значения, берут все как должное, их невозможно удивить.

Точибан видел на пароходе много прекрасных книг и вещей. Но высшее благородство – ни на что не обращать никакого внимания, словно даже самые хорошие вещи совершенно не нужны? Это есть и у знатных японцев. Внешнее невнимание ко всему красивому и дорогому, чем любуешься исподтишка, чтобы другие не узнали, что любопытен.

Отправляясь с «Барракуты» на флагманский корабль, Точибан с трепетом ждал встречи с адмиралом Джеймсом Стирлингом. Он посмотрел на него с благоговением, как на божество, несмотря на его ругань.

Плаванье в Гонконг такое длительное, что постепенно меняешь мнение. Точибану начинает казаться, что морской генерал Стирлинг сам близок к безумию.

Как же узнать истину? Надо изучать. Англичане очень гордые. Повторим главное – они ничему не удивляются. И ничего не боятся.

...Артур Стирлинг слушал отца понурившись. Сэр Джеймс это помнил. Хотя считал себя совершенно правым. Отец, по мнению Артура, не пожелал пренебречь традицией? На громадном, неповоротливом деревянном корабле в век пара... Тешил себя несбыточной мечтой? Может быть, и сыну надоел постоянными криками и угрозами, с которыми обращается к подчиненным!

Сэр Джеймс сам недоволен своими исследованиями. Из плаванья ничего путного пока не получилось. Придется все начинать сначала! Но когда? И как? И кому придется начинать заново? Может быть, не Стирлингу. Против адмирала плетется интрига в Гонконге! Всеми действиями сэра Джеймса недоволен губернатор колонии, он же посол королевы в Китае – сэр Джон Боуринг. Когда корабли шли из Гонконга, на все это смотрелось проще. Теперь, когда эскадра туда возвращается, неприятности становятся значительней.

На ночь адмирал оставался в своих трех отделениях гигантской каюты, которые равны трем комнатам в приличном доме. Иногда он запирал двери. Значит, не боялся одиночества, необходимого в его положении.

Утром сэр Джеймс через открытую дверь спальни вошел в салон и вложил ключ во входную дверь, чтобы затем взять колокольчик и позвонить. У трапа, ведущего в адмиральскую каюту, находятся часовые. Рядом каюта камердинера. У дежурного адъютанта на непредвиденный случай имеется второй ключ от каюты.

Сэр Джеймс уже поднял ключ и, повернув при этом голову, увидел, что в его святая святых – в адмиральском салоне на диване кто-то сидел. Это кем-то установлена статуя человека. Он изображен в японском халате и с веером. Это было японское изваяние! Статуя, изображающая японца в кимоно. Сюрприз? Какая прелесть! Подарок от благодарных офицеров за успешную кампанию. Это намек, что адмирал Стирлинг первый европейский дипломат, заключивший выгодный договор с упрямым современным японцем. Да, он вспомнил! Он догадался! В Нагасаки среди офицеров эскадры была подписка на подарок адмиралу.

Адмирал обмер. Сюрприз шевелился. Он качал головой, его глаза моргают. Искусная работа азиатских выдумщиков? Или... Может быть, это померещилось? Нет... О-е!

Сэр Джеймс шагнул обратно к двери, снова сунул ключ в скважину, ухватив ручку. Ключ не поворачивался, а дверь не открывалась.

– Сюда! – истошно закричал Стирлинг, дергая и распахивая дверь. Все тело его выражало сильное, небывалое напряжение. Неуверенный в себе и в том, что происходит ли все, что он видит, на самом деле, сэр Джеймс заметался по каюте. Он подумал, что, кажется, готов выбежать на палубу и броситься в море... Стирлинг на миг остановился и взял себя в руки.

– Кто вы такой? Как вы сюда попали? – спросил он. – Что вы тут делаете?

– Yes! – отвечала фигура. Человек слегка приподнялся и, не спуская поджатых ног с дивана, стал кланяться.

Это явно японец! Какое чудище! Стирлинг протер глаза пальцами. Он увидел, что в каюте находятся также офицеры и с трапа заглядывают матросы.

– Скажите, что вы тут делаете? – спросил он любезней. – Откуда вы взялись?

Теперь Точибан убедился, что, несмотря на величайшую важность и скуку, даже самый высший англичанин может обмереть со страху и растеряться. Значит, они еще не совсем конченый народ! Значит, и вы человек. Спасибо!

А Точибан, наблюдая, не раз думал – зачем они живут! Если что-то делают, то бессердечно. Никто не догадался спросить: «Ты японец? Как попал? Зачем едешь? Куда? Как тебе нравится у нас? Что, по-твоему, имеется хорошего у англичан?» Нет, ничего подобного. Ни единого такого вопроса задано не было. Как будто Точибана Коосай не существовало. Англичане видели только самих себя и то как-то тускло. Теперь спасибо! Наконец он заставил обратить на себя внимание и его спросили: «Кто ты такой, как сюда попал?» Сам морской генерал!

Англичане переполошились и забегали, между ними было много споров, и они все стали людьми. Точибан, благодаря, простерся перед адмиралом на полу в почтительном поклоне.

Сам Стирлинг кричал:

– Как мог на мой корабль попасть японец? Он мог зажечь все судно! Они – фанатики! Это желтая раса! Ужас будущего! Он мог и в пороховой погреб забраться... Для осуществления подобных целей они себя не берегут! Вы все сошли с ума!

Точибан был глубоко благодарен своим предкам. Они создали эту школу! Но он и сам изобрел...

У Точибана было умение, редкая таинственная способность, он мог незамеченным пройти мимо любых сторожей, мимо зоркого хозяина и даже проскользнуть вовремя, в выбранный миг, мимо любых западных часовых, а иногда и мимо самураев княжеской охраны. Он очень редко пользовался этим своим умением.

Адмиралу Стирлингу говорили и докладывали, со слов пленных офицеров, про ученого японца, служившего в русском экипаже. Сын рассказывал. Но сэр Джеймс никого не слушал, помнил только о долге, думал только про свою главную цель и про своего главного врага – гонконгского губернатора сэра Джона Боуринга. Про японца забыл совершенно, не помнил даже разговора о нем. И сейчас потрясен, узнав, что есть японец на судне, при этом казалось всем, очевидно, что адмирал выжил из ума.

Конечно, так на самом деле, очень возможно.

Японец тише воды и ниже травы, и не уходил из салона, и на каждый вопрос отвечал с поклоном и ласково улыбаясь:

– Yes!

Он все отлично видел и понимал, как бы острым ножом разрезал своих английских пленителей и приоткрывал их души.

Точибана вывели на палубу.

Русские матросы хохотали, рассказывая Алексею Николаевичу, как японец досадил сумасшедшему сэру Джеймсу. Сибирцев обеспокоился не на шутку. Он поднялся наверх и попытался объяснить флаг-офицеру, что все это недоразумение...

Сибирцева ввели в салон. Адмирал пил содовую холодную воду и молчал.

– Это ваш матрос? – вскричал, обратившись к Алексею, старый белокурый капитан, с бородкой и с лубяными глазами, похожий на швейцара. – Как он попал сюда?

Сибирцев энергично и уверенно заговорил:

– Это не матрос. Я говорил вам, это японец, взятый нами в Японии, решивший покинуть свою страну и просивший нас об этом, не имеющий никакого представления о западных порядках и законах. Я объяснял, но меня никто не хотел выслушать. Впервые он на иностранных кораблях. Он ничего в жизни не видел.

– Он приговорен к расстрелу! – отрубил коротконогий капитан со швейцарской мордой.

– Но если он не русский, а японец, – залепетал Стирлинг, – то я отменяю наказание... достаточно пятидесяти ударов плетьми!

– Он впервые в плаванье и никаких европейских обычаев не понимает, – горячо возразил Алексей, – он боготворит вас, ваше превосходительство, и желал, видимо, это выразить. Неужели за это получит пятьдесят ударов? Он не имеет понятия о том, что к вам нельзя... Я уверяю вас, что он дисциплинированный, вежливый, почтительный. Ужасное недоразумение произошло только из-за того, что его разделили с его учителем и другом... Пока этот японец находился с нашим ученым секретарем посольства и знатоком японского языка, господином Гошкевичем, он вел себя как нельзя лучше и никто не мог бы его обвинить в неповиновении. Он сам объяснял мне, что не находит себе места без Гошкевича... Он боится, что разлучен с ним навсегда, что Гошкевич может погибнуть.

А наверх уже вызвали унтер-офицера Маслова.

– Это ваш человек? – спросил его младший офицер.

– Йес!

– Выпороть линьками! Сейчас же...

Маслову объяснили суть дела.

– Линьками его! Пятьдесят линьков!

– Он бывший буддийский монах, – не унывая, стоял на своем Сибирцев, обращаясь к адмиралу, – автор книги об Англии, пострадавший за это в закрытой Японии и вынужденный бежать.

Стирлинг закричал, что если японца уже начали пороть, то пусть остановятся! Всякое наказание отменяется!

«Но как он мог попасть в салон незамеченным? – сетовал сэр Джеймс. – И у него хватило терпения просидеть взаперти всю ночь! Это удивительный народ. Очень большая опасность для тех, кто этого еще не понимает! Но я заключил с ними мирный договор!»

Сигналили на «Стикс». Легли в дрейф. Пришлось посылать свой баркас.

В каюту адмирала ввели Осипа Антоновича с японцем.

– Кто этот человек? – спросил Стирлинг, показывая на Точибана. – Как он попал к вам? Он ваш? Или он сел на корабль тайно в Нагасаки?

– Японский джентльмен, ученый, пожелавший вместе со мной производить филологические исследования, ваше превосходительство!

– Мистер Гошкевич, переведите ему: почему он ничего не хочет говорить нашим переводчикам?

Точибан медленно, сквозь зубы процедил, что, наблюдая адмирала, понял, что он высшего происхождения, как бог, и желал молиться ему, оделся чисто и проник в храм.

– Я не желаю быть японским богом, – ответил Стирлинг.

Японец пояснил Гошкевичу, что своими криками и угрозами Стирлинг очень надоел ему, как и всем.

– Я открыл дверь, а в моем салоне кто-то сидит, как мумия, и зловеще шевелит глазами, как фарфоровый болван! А я еще подумал, что сувенир от офицеров эскадры за большую победу!

– Ваш пленник и мой друг – японский лорд, принадлежит к старинному княжескому роду...

– Возьмите его с собой на «Стикс», мистер Гошкевич. Я не хочу его видеть!

– Адмирал просит вас к себе, – сказал флаг-офицер Сибирцеву, который сидел в кают-компании, читал в старом журнале статью об усадебной архитектуре в сельской Америке.

Сибирцев поднялся из кают-компании на палубу и спустился по трапу.

Стирлинг пригласил садиться и сказал, что благодарит за помощь. Подвинул ящичек:

– Гаванскую сигару, пожалуйста...

– Благодарю вас, ваше превосходительство, я не курю.

– Я решаю пойти вам навстречу и смягчить условия. На каком судне вы хотели бы находиться?

– Я бы хотел находиться вместе с лейтенантом Пушкиным и моими товарищами Шиллингом и другими, но я не могу оставить моих людей.

Стирлинг перебил, сказав, что все обдумает, и велел, по возможности, ослабить строгости, один раз в неделю выдавать мыло и табак. Но только увеличить порции еды невозможно.

– По моему приказанию японца отделили от мистера Гошкевича и держали на флагмане, но ему не нравилось... Я велел убрать японца с моего корабля, чтобы я его больше не видел... Я бы повесил его не задумываясь! Но нельзя повесить единственного японца, тем более что он лорд, и мне стало известно от мистера Гошкевича, что японец нужен адмиралу Путятину для ученых исследований.

Несмотря на желание поправить свою стратегию и доказать способность к продолжению войны и карьеры, Стирлинг не желал делать неприятностей лично Путятину; как и все английские моряки старшего возраста, он испытывал к известному адмиралу уважение.

– Величайшая чепуха – разговоры про мой возраст! Известная старая истина: у мужчин до пятидесяти лет лишь подготовка к жизни. Настоящая же деятельность начинается с пятидесяти! А я полагаю – нет! Не так! Только с шестидесяти! Да! Даже с семидесяти!

Стирлинг быстр в решениях и смел. Но он умеет быть осторожным. Главная опасность впереди. В Гонконге предстояла встреча с губернатором Джоном Боурингом.

«Вот про сэра Джона действительно можно сказать, что он выжил из ума от старости. Терпеть не могу этих чиновников из литераторов и проповедников! Великий ум! Гуманист! Вот кого старость совершенно разрушила! Неприятная, склочная личность».

Но ничего. Стирлинг даст отпор. Боуринг – губернатор, Стирлинг – командующий флотом. Ведомства совершенно разные, и в этом случае, когда не зависишь, действовать можно даже против губернатора. Боуринг облечен властью. Кроме того, он посол Англии в Китае, хотя китайцы и отказываются с ним вести переговоры и не пускают в Кантон. На порог его не пускают в свои дворцы! Если китайцы говорят с ним, то только на английских кораблях и как высшие с низшим, это бесит сэра Джона. Он никак не может приспособить идеи гуманизма к китайской важности!

– На что обиделся барон Шиллинг?

– Лейтенант Шиллинг оскорблен, полагая, что вы предложили нам быть шпионами.

– Он понял правильно. Я действительно хотел бы, чтобы вы помогли в сборе интеллидженс Мы одни... И я расположен к вам вполне. Вы чем-то напоминаете мне моих сыновей...

«Пощечина полагается в таких случаях, тем более – один на один. Однако послушаем, учиться так учиться, и у них и у японцев. Да и на виселицу мне идти не следует».

– Шпионаж – великая деятельность общества будущего... Тот, кто шпионит – отдельная каюта. Кто не шпионит – подвесная койка в матросской палубе и паек, какой бы... ни был...

– Будем спать в подвесных койках! – сказал Сибирцев, выслушав речь адмирала, и, показывая, что разговор окончен, встал.

– Разрешите уйти?

– Да, пожалуйста, лейтенант.


– Я никогда не обольщался на их счет, – говорил Елкин, стоя с мешком в темной, душной палубе под крюком, назначенным для койки Сибирцева. Уже подана команда «подвешивать гамаки». Сумбурный день закончился.

– Я ждал, что таким Стирлинг и должен оказаться, – отвечал Мусин-Пушкин, прикрепляя вытянутыми руками петли.

– А, черт с ним! Охота вам говорить про них! – молвил Алексей и тоже стал подвешивать.

Усталость брала свое. Жарко. Чувствуется противная прель. Спертый воздух.

– К тропикам подходим. Говорят, что ждут тайфуна, на палубу не пускают спать. Задохнешься здесь.

– Посмотрите, что будет в Гонконге. Они переморят нас... – молвил уже забравшийся в свой гамак мичман Михайлов. – Там желтая лихорадка, холера!

– До Гонконга еще несколько раз могут перевести нас с корабля на корабль! – заметил Сибирцев.

– Это приказание адмирала в силе?

– Он не будет отделять нас от наших матросов. Это он мне обещал.

– Что это был за бот, который французы потопили? – вдруг спросил Пушкин, когда все улеглись.

– Ума не приложу! – ответил Сибирцев.

– Господи! – с горькой досадой воскликнул Елкин. – Я кинул в воду гидрографические заметки и карты! Все мои записи, изо дня в день, за все время в Японии! В плаваньях! У своих берегов! Как будто я не жил! Как будто в жизни моей ничего не сделано... Вот вам и все! И наши экспедиции останутся никому не известными! А теперь они все опишут. Теперь они пойдут туда, где должны быть мы, где место нашего города, порта, флота.

– Не говорите мне про них... ничего слышать не хочу! – отозвался Шиллинг.

Потянулся к соседней койке Точибан.

– Адмирал Стирлинг... – зашептал японец, – это... еще не совсем... плохой... очень... возможно!

– Джек идет! – предупредил Маточкин.

– Потише, пожалуйста! – подходя в полутьме между висящих коек, сказал часовой.

Ни дуновения ветра, а барометр показывает бурю.

В море все еще зловещая тишина. Мирно стучат плицы пароходных колес. А где-то уже близко подходит тайфун.

Жара.


Глава 9 ПОДВЕШИВАЙ ГАМАКИ! | Гонконг | Глава 11 ГОНКОНГ