home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Москва, 2006

При регистрации Соне выдали какую-то карточку и сказали, что она может пройти в ланж.

— А что это такое? — спросила Соня.

— Комната отдыха для пассажиров бизнес-класса. Но вы всё равно не успеете. Посадка уже идёт.

После длинной очереди к пограничному контролю Соня очутилась в узком пространстве перед девушкой в униформе, и тут вдруг у неё началась паника. Девушка долго листала её новенький загранпаспорт, внимательно разглядывала Соню через систему зеркал.

«Слишком быстро сделали паспорт и визу, — думала Соня, — сейчас окажется, что все фальшивое. Мама все удивлялась, что сразу дали годовую визу, да ещё без всякого собеседования. Так не бывает. Кулик — проходимец, Зубов — авантюрист, я идиотка, я хочу домой, на свой диван!»

— Цель поездки? — спросила девушка.

— Меня пригласили участвовать в исследованиях по апоптозу.

— По чему? — девушка недоуменно подняла брови.

— Апоптоз — это запрограммированная гибель живой клетки, — потея и ненавидя себя, пробормотала Соня.

— Цель поездки деловая, — девушка хлопнула печать и протянула паспорт, — счастливого пути.

«Я успокоилась. У меня всё в порядке. Нет никакого гилозоического синдрома. Такой болезни не существует. Я сама её себе придумала. Просто я впервые в жизни лечу за границу и волнуюсь. Это нормально. Господи, куда я положила паспорт и посадочный талон?»

На плече у неё висел папин портфель, перед отъездом она нашла и прицепила к нему длинный ремень. Он оказался слишком длинным, к тому же постоянно сползал с плеча и цеплялся за концы шарфа. Шарф был новый, и куртка новая, и джинсы, и свитер. Все это они с мамой купили перед отъездом, и все это Соне теперь не нравилось, хотя вчера казалось таким красивым и удобным.

В портфеле лежал ноутбук и ещё куча всего. Мама купила ей кожаную косметичку, какую-то особенную щётку для волос, заставила взять отдельную сумочку с лекарствами, если вдруг в самолёте заболит голова, живот, горло, ухо, начнётся насморк и кашель.

Паспорт и посадочный талон торчали из наружного кармана.

«Прекрати беситься!» — зло скомандовала себе Соня и медленным шагом направилась к парфюмерным витринам, рассеянно нюхала разные духи, пока не перестала чувствовать запахи, хотела выпить кофе в баре на втором этаже, но объявили, что посадка на её рейс заканчивается. Она вдруг пожалела, что не купила духи. Побежала назад, промчалась мимо парфюмерных витрин, не заметив их, испугалась, обнаружила, что бегает по кругу, и нашла ворота под нужным номером, когда там осталось не больше пяти человек.

— Пожалуйста, побыстрей, посадка заканчивается.

— Девушка, сапоги снимите. Не надо босиком, там есть бахилы. Это у вас компьютер? Будьте добры, откройте и включите.

Всё было безупречно вежливо и слегка унизительно. Пока Соня включала и выключала компьютер, портфель выехал на ленте и, задетый лотком с чьей-то шубой, упал. Содержимое вывалилось на ленту и на пол.

— Если можно, пожалуйста, быстрей.

— Извините, я сейчас.

Чтобы все собрать, надо было куда-то поставить компьютер. На ленте появился лоток с её сапогами.

— Девушка, вы всех задерживаете!

Чьи-то руки помогли ей сложить барахлишко в портфель, подняли книгу, которую она взяла читать в самолёт.

— «РИЭМБ в воспоминаниях и документах», — произнёс мягкий мужской голос возле её уха, — что такое РИЭМБ?

— Российский институт экспериментальной медицины, — расшифровала Соня, положила компьютер в портфель, села, чтобы обуться, и подняла наконец глаза.

— Спасибо большое!

— На здоровье. Давайте я подержу вашу куртку.

Перед ней был Иван Анатольевич Зубов собственной персоной.

— Есть возможность выкурить последнюю сигаретку, — сказал он, подмигнул и протянул Соне её пачку, только что поднятую с пола.

Пока они шли, пока курили в стеклянном загоне, он смотрел на неё и улыбался.

— Я должен был вылететь позже, но в последний момент моё руководство все переиграло. Вот, лечу с вами. Чуть не опоздал на самолёт, даже собраться толком не успел.

— Иван Анатольевич, я хотела спросить, кто-нибудь ещё из русских биологов входит в группу?

— Должно быть, ещё двое или трое, но их кандидатуры пока не утвердили. Вы первая.

— Почему вы не пригласили Бориса Ивановича?

— Я уже говорил вам, проект засекречен, а Борис Иванович, как вы знаете, фигура публичная, много выступает по телевизору, по радио, даёт интервью и не всегда себя контролирует.

Это было правдой. Соне стало немного обидно за Бима, но ничего возразить она не могла и спросила:

— Я должна буду дать подписку о неразглашении?

Зубов одарил её очередной неотразимой улыбкой.

— Софья Дмитриевна, я ужасно не люблю говорить о делах в дороге. Знаете, иногда аэропорт, самолёт оказываются единственным местом, где можно отдохнуть и расслабиться. Потерпите. Скоро все узнаете. А сейчас нам уже пора.

Стюардесса указала им места в первом салоне, забрала верхнюю одежду, повесила на плечики в специальный шкаф.

— Хотите сесть у окошка? — спросил Зубов.

— Да, спасибо.

Соня села, вытянула ноги.

Теперь можно отдохнуть. В ближайшие три часа она точно ничего не потеряет и нигде не заблудится. Наверное, Зубов прав. В дороге лучше о делах не говорить и не думать.

Он уселся рядом, пристегнул ремень, достал глянцевый аэрофлотовский журнал, принялся листать.

У Сони в портфеле защебетал телефон. Она долго искала его, наконец нашла.

«Софи! Софи! Софи!!!»

Это было послание не от шоколадного Пети. От Нолика.

— Пожалуйста, не забудьте пристегнуться и отключить телефон, — сказала стюардесса.

— Да, конечно.

«Нолик, я правда тоже тебя люблю! Не скучай».

Телефон пискнул и выключился.

То, что случилось в аэропорту, когда Нолик обнял её, и это отчаянное тройное «Софи» с пятью восклицательными знаками не были для неё сюрпризом. Она понимала, многие годы Нолик её любит, потихоньку страдает и ждёт, ждёт. Но она слишком хорошо его знала. Влюбиться в Нолика было совсем уж странно, даже неприлично, всё равно что в близкого родственника.

Каждый раз, когда у Сони начинался роман, он переставал пить, стригся, брился, худел, однажды даже поставил себе фарфоровую коронку на почерневший клык. Во время самой серьёзной Сониной истории, когда она чуть не выскочила замуж за милого Петю, Нолик взял и женился, как сам потом сказал, на первой встречной. Жена его оказалась смиренным, тихим, терпеливым существом, готовым преданно обслуживать Нолика. Она не собиралась от него сбегать. Он сам с ней развёлся, как только узнал, что у Сони всё разладилось, что милый Петя женился на шоколаде.

Все Сонины романы развивались медленно, неопределённо, и каждый раз у Нолика оставалась надежда.

— У тебя такой отвратительный характер, ты такая пофигистка и разгильдяйка, что вытерпеть тебя всё равно, кроме меня, никто не сможет, — говорил Нолик.

Он был прав. Ни с кем у неё ничего не получалось. Сначала ей было тяжело подпустить к себе кого-то ближе расстояния вытянутой руки, она мучилась, сомневалась: а стоит ли? А зачем? Потом становилось скучно. Отношения превращались в рутину. Конечно, ей хотелось выйти замуж, родить ребёнка, но выбор был невелик. Мальчики её поколения, одноклассники, сокурсники, коллеги, не были мужчинами в том смысле, что умели только снисходить, дарить себя, ничего не давая взамен.

Рано или поздно возникал такой подлый подтекст: вас много, я один, так что ты, учёная киска, не особенно выпендривайся. Не ты, так другая. Меня же с руками оторвут, вон, сколько женщин кругом, красивее тебя, моложе.

Возможно, Соне просто не везло, или слишком высокие у неё были требования, или правда в её поколении родилось девочек раз в десять больше, чем мальчиков.

Бабло, тачка, тусня, блин, короче, мат, кокаин, спа, горные лыжи, тренажёры, ботинки из крокодила. Эта категория тридцатилетних менеджеров, для кого-то симпатичная, желанная, для Сони просто не имела пола. Они её иногда замечали, бывало, что волочились, но что толку?

Другая категория — так называемые интеллигентные мальчики. Рубашка в клеточку, порезы от бритья, постмодернистская литература, депрессии, амбиции, пафосные обиды из-за пустяка и вязкие выяснения отношений («Ты сказала… я сказал… не считай меня идиотом…»). Мамины котлетки, хронический гайморит и язва желудка с подробным описанием симптомов, подсчёт копеек за исходящие звонки, мимоза на Восьмое марта. Эти годились лишь для усыновления.

Милый Петя вначале казался ей другим, особенным. На самом деле он просто гибрид менеджера и маменькиного сынка. Но теперь какая разница?

Нолик не казался, а был другим. Как Соня болела биологией, так он военной историей. Но для неё это была профессия, а для него — странное, бесплатное хобби. В Щукинское театральное училище, на актёрский, он поступил когда-то просто так, из куража, на спор, закончил со скрипом, теперь занимался всякой ерундой, за копейки, а мог бы стать историком, защититься, преподавать. Тоже копейки, но всё-таки достойное, а главное, любимое дело.

Принесли напитки. Зубов поднял свой стакан с соком, опять улыбнулся Соне:

— Ваше здоровье!

Соня машинально улыбнулась в ответ и выпила свою воду. Самолёт развернулся на взлётной полосе и стал набирать скорость.

— Нолик, Нолик, — пробормотала Соня, — нет, это невозможно.

— Что, простите? — удивлённо спросил Зубов.

— Ничего.

Соня покраснела. Она не заметила, что говорит вслух, вытащила книгу, раскрыла на заложенной странице.

«Проблема продления жизни весьма серьёзно интересовала верхушку сталинского ЦК. На исследования не жалели средств. Мы располагаем только отрывочными, случайными данными о характере этих исследований. Даже результаты экспедиций 1932-35 годов в горные районы Абхазии под руководством профессора Богомольца, профессора Петровой и академика Крутилина никогда не публиковались. Материалы по ним до сих пор не найдены. Известно, что целью экспедиций было изучение феномена абхазских долгожителей.

Первая волна «дела врачей» 1936-37 годов не выделяется из общей гигантской массы политических репрессий тех лет. Между тем большое число арестов медиков и биологов в те годы было вызвано именно обманутыми надеждами. Стареющие члены правительства и сам Сталин ждали, что учёные вот-вот изобретут для них «эликсир молодости». Разрабатывались все новые методики, ставилось множество экспериментов, не только на животных.

В лаборатории поставлялись десятки и сотни приговорённых к расстрелу мужчин, женщин, подростков».

Между спинками передних кресел возникла детская рожица, измазанная шоколадом. Девочка лет пяти показала Соне коричневый язык, хихикнула и спряталась.

«В 1936-м покончил с собой руководитель секретной лаборатории клеточной терапии Никонов А.Л. Он выбросился из окна своего кабинета, не оставив никакой записки».

— Катя, прекрати ёрзать, — произнёс строгий голос, — сиди смирно, смотри в окошко.

Но девочка опять смотрела на Соню.

— Я умею делать язык трубочкой. Вот!

— Класс! — сказала Соня. — Я так не могу.

— А ты попробуй. Хочешь научу? Если, конечно, у тебя язык подходящий. Ну-ка, покажи!

— Катя, оставь тётю в покое! — Из-за передней спинки выглянула пожилая дама и посмотрела на Соню. — Извините, пожалуйста.

— Что вы, все нормально, — улыбнулась Соня.

— А ты какую книжку читаешь? — спросила девочка.

— Катя! — грозно крикнула дама, и ребёнок тут же спрятался.

«Лабораторию курировал майор ОГПУ Агапкин Ф.Ф., он имел высшее медицинское образование, до революции был ассистентом профессора Свешникова М.В. После самоубийства Никонова сотрудников лаборатории стали арестовывать одного за другим. К 1938 году все они, от докторов наук до простых лаборантов, были расстреляны. Никаких документов не сохранилось. Майор Агапкин был переведён на другую работу, дальнейшая его судьба неизвестна».

Самолёт мягко оторвался от земли. Соня захлопнула книгу, стала смотреть в иллюминатор, как уходит вниз Москва, в снегу, в ночных огнях. Где-то там, между ровными цепочками фонарей, едет по трассе её старый голубой «Фольксваген», за рулём мама, рядом Нолик. Тёмные пятна подмосковных полей, лесов, там, на Долгопрудненском кладбище, свежая папина могила. А сам он где?

Могила — очевидность. Холм, колышек с жестяной табличкой, через год, когда осядет земля, можно поставить памятник, мраморную доску.

«Я не верю, что человеческая жизнь начинается и заканчивается в границах физиологических функций организма. Я знаю, что смерти нет. Я никому не собираюсь это доказывать, и никто не докажет мне обратное».

Огни исчезли. Самолёт вошёл в плотные облака, у Сони заложило уши. Она закрыла глаза, ей хотелось увидеть папино лицо, услышать его голос, так же отчётливо, как в первые дни после похорон. Но не было ничего, тусклый свет сочился сквозь веки, тугой комок тоски давил горло.

Смерти нет, но есть очевидность могилы и нестерпимая боль потери, страдание глубокое и тёмное. Смерти нет, но в это трудно, почти невозможно поверить. Поиск путей физического бессмертия — древний тайный стержень всех естественных наук, химии, биологии, медицины.

Первая из известных человечеству рукописных медицинских книг была посвящена старению и продлению жизни. Древний Китай, четвёртое тысячелетие до нашей эры, эпоха даосизма. В даосизме одной из главных целей было продление жизни адептов. Они верили, что человек может стать богоподобным и бессмертным, если очень постарается. Путь — медитация, лёгкая растительная пища, особый дао-секс, направленный на увеличение своей жизненной энергии за счёт партнёра. То есть род вампиризма. Но своих кушать нельзя, только чужих, профанов, недаосов. И чем больше их съешь, тем здоровее будешь. Кстати, сейчас это чрезвычайно модно. В одной только Москве открыто больше дюжины школ, в которых обучают методикам дао всех желающих, за скромную плату.

Главной тайной даосизма, не раскрытой до сих пор, был поиск эликсира, способного превращать одно вещество в другое, свинец в золото, смертного человека в бессмертного. Вот она, алхимия. Без неё не было бы ни химии, ни медицины. Гиппократ, Аристотель, Авиценна, Гален — все так или иначе пытались найти средство превратить старца в юношу.

Византийская царица Зоя в первом веке рекомендовала смешивать давленые финики с муравьиной кислотой, розовым маслом, шафраном, желчью кошки, семенем осла и какашками бабочек. Добавлять по вкусу мёд и принимать натощак каждое утро. Это и есть эликсир бессмертия. Но получить его невозможно. Бабочки не какают.

Царица Зоя не была великим учёным. Но вот Роджер Бэкон учёным был. Он пытался использовать для продления жизни ладан, жемчуг, змеиное мясо и дыхание невинных девушек. Любопытно, сколько девушек на него, монаха-францисканца, невинно надышало, если он умудрился прожить восемьдесят лет в тринадцатом веке, когда средняя продолжительность жизни в Европе была не более сорока? Даже такой умница, как Филипп Ауреол Теофраст Бомбаст фон Гогенгейм, величайший врач, хирург и естествоиспытатель шестнадцатого века, известный под именем Парацельс, не избежал соблазна.

Парацельс был розенкрейцером, алхимиком, астрологом, при этом лечил сифилис и проказу, успешно занимался хирургией. «Мистерия арканума» Парацельса скорее метафизическое, чем медицинское понятие. Впрочем, в пятнадцатом веке одно от другого ещё не отделялось.

«Прима материя» по Парацельсу — вечная духовная субстанция, которая с появлением материального мира взяла на себя заботу по обновлению, омоложению всего живого. В определённом смысле это смыкается с теорией обновления клеток швейцарского биолога Пауля Ниханса.

В первой половине двадцатого века Ниханс в своей клинике занимался омолаживающей клеточной терапией, вводил людям вытяжки из эмбрионов овец. У него омолаживались Уинстон Черчилль, Шарль де Голль, Сомерсет Моэм, Томас Манн, Рокфеллер. Все они прожили долго, но ста лет не достиг никто. Сам Ниханс умер в восемьдесят девять.

Разница между Нихансом и Парацельсом в том, что Парацельс был гений, а Ниханс всего лишь ловкий предприниматель от медицины. Парацельс стремился познать духовную сущность живого, чтобы облегчать страдания больных, Ниханс считал, что умеет командовать клеткой, и на своей самоуверенности зарабатывал недурные деньги.

К началу двадцатого века омоложение стало чем-то вроде эпидемии, в том числе в России. Основатель русской геронтологии Илья Ильич Мечников выдвинул идею о том, что старость — результат самоотравления организма токсинами, скапливающимися в толстом кишечнике. Толстый кишечник по Мечникову — атавизм, и его лучше отрезать. Человек станет испражняться в десять раз чаще, легко, на лету, как птичка, но зато сохранит здоровье и молодость на долгие годы. Впрочем, ни сам Илья Ильич, ни кто-нибудь другой с его благословения никому такую операцию не провёл. Всё ограничилось полезной и вкусной мечниковской простоквашей.

Анархист Богданов уже при советской власти переливал кровь от молодых к старым. Профессор Богомолец в тридцатых пытался обновлять клетки соединительной ткани при помощи цитологических сывороток. Сталин внимательно следил за его исследованиями, ждал результатов. Но сам Богомолец взял и умер в семьдесят лет. Сталин, узнав о его смерти, сказал: «Надул, сволочь!»

Это то, что более или менее известно. А сколько всего осталось за кадром, исчезло в архивах, стёрлось в памяти? Теперь уж не найти. Да и стоит ли искать? Если бы чьи-то научные усилия в те годы увенчались успехом, то главным реальным результатом стал бы живой и вечно молодой вождь Иосиф Сталин. Вот было бы доказательство, с которым не поспоришь.

Весной 1916 года Михаил Владимирович Свешников вытащил с того света мальчика, страдавшего редкой неизлечимой болезнью, прогерией. Бим считает, что Свешников мог использовать стволовые клетки. Их свойства уже были известны. Их открыл и описал русский биолог Александр Александрович Максимов ещё в 1908 году. Свешников хорошо знал Максимова, в молодости они вместе стажировались в Германии, во Фрайбургском университете у известного патолога Эрнста Циглера.

Максимов никак не связывал свойства стволовых клеток, выделенных из красного костного мозга, постоянно делиться и жить без конца с возможностью глобального омоложения всего организма.

Есть другая версия, что это было воздействие на эпифиз. Но шишковидная железа глубоко, в самом центре мозга, под оболочками. Не мог Свешников провести ребёнку сложнейшую, страшно рискованную операцию на мозге так, чтобы никто не знал об этом. Где тот мальчик? Что с ним стало? Почему так долго живёт Агапкин? При чём здесь Соня и её папа? От всех этих вопросов можно сойти сума.

Самолёт плавно, спокойно набирал высоту. В проёме между спинками появилась детская рожица.

— Не спи! — сказала девочка. — Сейчас будет небо и звёздочки! Смотри в окно!

— Хорошо, я не сплю, я буду смотреть, — согласилась Соня.

— Смотри! — строго повторила девочка.


Москва 1917 | Источник счастья | Москва, 1917