home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Москва, 1917

В июле в Москве, в Большом театре, проходил съезд общественных деятелей. Михаилу Владимировичу принесли официальное приглашение. Адвокат Брянцев все не оставлял надежды привлечь профессора к борьбе, правда, за что именно, объяснить не мог, только повторял:

— Это твой долг, Миша, перед родиной, перед детьми.

— Папа, сходи хотя бы раз, посмотришь на них, послушаешь, — сказал Андрюша, — вдруг все не так безнадёжно, вдруг они о чем-нибудь договорятся?

— Только не надевай свою генеральскую форму, ты же этому правительству не присягал, — сказала Таня.

Михаил Владимирович не стал спорить. Брянцев заехал за ним на шикарном открытом автомобиле, с шофёром, по дороге взволнованно говорил о предстоящих реформах, о скорой и неминуемой победе над всеми временными трудностями.

— Уже к концу этого года свободная новорождённая Россия оправится от детских болезней переходного периода, от анархии, хаоса, неразберихи. Революционное самосознание масс — вот гарантия будущей стабильности и процветания, — вещал Брянцев, захлёбываясь встречным ветром и пылью.

У Большого театра собралась толпа. Пробраться сквозь неё было невозможно. Ждали Корнилова, нового главнокомандующего. Брянцев повёл профессора в обход к служебному подъезду. Когда вошли в театр, услышали крики и аплодисменты.

— Приехал! — сказал Брянцев. — Встречают как самодержца. Пойдём, поглядим. Подожди, я сейчас.

Он сбежал вниз и вернулся через минуту с театральным биноклем.

Открытое окно выходило на площадь. Из автомобиля вылез маленький худой человек в военной форме, прошёл несколько метров по тротуару. Толпа с рёвом всосала его в свою гущу, забурлила и вдруг выплюнула худую фигуру вверх, к небу. Новый главнокомандующий летел, нелепо брыкал ногами в высоких сапогах, взмахивал руками, падал, опять летел. Брянцев передал профессору бинокль. Михаил Владимирович разглядел узкое смуглое лицо, маленькие оттопыренные уши, завитые кверху усы, бородку клином, шальную счастливую улыбку.

— Не дай Бог, уронят, — произнёс рядом насмешливый голос.

Профессор опустил бинокль. Возле соседнего окна стоял старик в генеральской форме, невысокий, прямой, поджарый.

— Алексей Алексеевич, моё почтение, — поклонился ему Брянцев, — позвольте представить. Профессор Свешников, Михаил Владимирович.

— Брусилов. Весьма рад. — У старого генерала было крепкое рукопожатие. — Так это на вашей дочери, Татьяне Михайловне, женат полковник Данилов?

— Да. Павел Николаевич — мой зять.

— Не лучшее время для женитьбы, — проворчал генерал, — я, признаться, отговаривал его. В случае большевистского восстания вряд ли кто-то из нас уцелеет. А оно, господа, неизбежно. Надо выходить на улицы с оружием в руках, собирать ополчение. Нельзя больше медлить и надеяться на наше старинное русское «авось».

Разговор заглушила очередная волна криков и оваций с площади, Корнилов опять взлетел вверх. Брусилов попросил бинокль, смотрел несколько минут молча.

— Конечно, старику обидно, — прошептал Брянцев на ухо Михаилу Владимировичу, когда генерала увели от них двое молодых офицеров, — его знаменитый прорыв был слабо оценен у нас в России, да и союзники не слишком бурно выражали свой восторг. Вот теперь он в отставке, Корнилов главнокомандующий, они, знаете ли, не любят друг друга. Эти военачальники чувствительны к чужой славе, как театральные примы.

Фойе между тем стало наполняться людьми. Фотографы расставляли треноги, сверкали магниевые вспышки, делегаты позировали группами, улыбались в объективы.

Михаилу Владимировичу досталось место в бельэтаже. Брянцев усадил его, а сам ушёл в президиум. Зал долго не мог успокоиться и затихнуть. Возбуждение было искусственным, нездоровым. Каждого оратора встречали выкриками, аплодисментами, во время речей громко переговаривались. Самую бурную реакцию вызвал Корнилов.

— Правительство должно понять, что победа в войне сейчас несравненно важнее для России, чем охрана так называемых завоеваний революции. За полгода правления новой власти катастрофически упала дисциплина в армии. Идёт братание с врагом по всем фронтам. Мы оставляем одну позицию за другой. Войска стали не только недееспособны, но опасны для собственного народа.

Далее главнокомандующий зачитал длинный список офицеров, убитых своими солдатами. Он говорил долго, горячо, убедительно. Правое крыло, кадеты, казаки, делегаты от Союза офицеров аплодировали стоя. Левые продолжали сидеть и хранили гробовое молчание.

Сразу после Корнилова на трибуну вышел Керенский. По тому, как он шёл, как дёргалось у него лицо, когда он оглядывал зал, было видно, что военный министр на грани тяжёлого нервного срыва.

— Пусть сердце станет каменным, пусть замрут все струны веры в человека, пусть засохнут все цветы и грёзы о человеке, над которыми сегодня с этой кафедры говорили презрительно и топтали! — прозвучал его приятный, почти оперный баритон.

— Не надо! — крикнули из первых рядов партера.

— Сам затопчу! Не будет этого! — крикнул в ответ оратор.

— Не сумеете! Ваше сердце вам не позволит! — возразил высокий тенор из бельэтажа.

— Я брошу далеко ключи от сердца, любящего людей, я буду думать только о государстве! — пообещал Керенский.

Тут он сделал выразительный жест, будто вырвал что-то из груди и швырнул далеко в партер, причём так энергично, что потерял равновесие и чуть не упал.

— Да здравствует Временное правительство! — закричали в левом крыле.

— Сейчас забьётся в припадке, — прошептал на ухо Михаилу Владимировичу его сосед. — Это не политика, это истерика.

Михаил Владимирович слушал и думал: «Странно. Гибнет Россия. Происходит трагедия мирового масштаба, но почему-то вершат её вовсе не гиганты, не гении злодейства, а совсем наоборот, мелкие суетливые бесенята, личности столь ничтожные, что мне они кажутся почти прозрачными. Они призраки. Сквозь них просвечивают полярные огни, северное сияние, врата последнего, ледяного, круга Дантова ада. Там сатана, запаянный во льдах. Огромный, унылый и беспощадный. Сидит и ждёт, когда наступит его царство».

Съезд закончился полным провалом, не было принято никаких решений. Стало окончательно ясно, что у России нет дееспособного правительства и раскол в обществе преодолеть невозможно. Михаил Владимирович почти физически чувствовал, как дрожит под ногами земля.

В начале августа полковник Данилов вернулся в Москву. Он рассказывал ужасные вещи. По всем фронтам солдаты безнаказанно убивают офицеров. Недавно закололи штыками старого генерала, у которого из-за ранения были ампутированы обе руки. Освещать подобные случаи в прессе не рекомендуется. Единственный выход из кровавого тупика — ликвидация партии большевиков. Они разваливают армию, доводят солдат до состояния диких зверей, накачивают агитацией и спиртом, сжигают в людях остатки стыда и совести. На железных дорогах грабежи, по всей России горят деревни, обезумевшие толпы солдат сметают всё на своём пути, убивают, насилуют. Невозможно представить, что они русские, что они в своей родной стране.

Таня переехала к Павлу Николаевичу на Сивцев. Она успешно сдала вступительные экзамены, однако никто не был уверен, начнутся ли этой осенью занятия в высших учебных заведениях.

Полковник Данилов вместе с генералом Брусиловым посетил московских денежных тузов. На Ходынском поле стояло без дела несколько тысяч солдат. Брусилов надеялся, что миллиона за три можно купить их, чтобы в случае большевистского переворота иметь хоть какую-то армию. Тузы рассыпались перед старым генералом в комплиментах, но денег не дал никто.

У Павла Николаевича было небольшое фамильное имение под Самарой. Он собирался подать в отставку и уехать туда вместе с Таней. Она отказывалась, не могла оставить отца, брата, курсы. Долго спорили, даже ссорились, пока не пришло известие от бывшего управляющего, что имение разграблено, усадьба сожжена.

Андрюша увлечённо рисовал всё, что видел на улицах Москвы. Демонстрации, кумач, очереди у продовольственных лавок. Красный и чёрный карандаши быстро стачивались, краски нельзя было купить. Михаил Владимирович стал часто брать его с собой в госпиталь. Он боялся оставлять Андрюшу одного дома, ему надо было знать, что сын рядом.

Однажды они возвращались вечером пешком. Шли по Тверской, мимо разбитых витрин. Осколки хрустели под ногами. Ещё не стемнело, но улицы были пустынны. С них исчезли городовые, почти не осталось извозчиков, вечерами бродили безумные вооружённые люди. Было грязно и странно тихо. Моросил мелкий, совсем осенний дождь. Когда проходили Триумфальную площадь, сзади раздался топот нескольких пар тяжёлых солдатских сапог, мат, пьяный смех. Михаил Владимирович, не оборачиваясь, сжал руку сына и ускорил шаг.

— Барин, — произнёс сиплый голос, — как есть барин. Буржуйское отродье.

— Пинджак-то на нём хороший, — подхватил другой голос.

— А штиблеты, гляди, вроде мне впору будут. Ой, хороши штиблеты. Слышь, ты, блаародье, закурить у тебя не найдётся?

Михаил Владимирович резко развернулся, заслонил собой Андрюшу, сжал в кармане рукоять маленького именного револьвера.

Их было трое, с винтовками, в солдатских гимнастёрках навыпуск, без ремней, без погон. Фуражки сдвинуты на затылки, кокарды обшиты красным сатином. Лица красные, потные, глаза безумные. У одного, самого молодого, лиловый фингал под глазом. Мимо просеменила старушка, посмотрела испуганно, охнула, перекрестилась и поспешила прочь.

— Ой, грозно глядит блаародье, ой боюсь, — проблеял молодой, с фингалом.

— Тебя, буржуй, спросили. А ты молчишь. Ну, есть у тебя папиросы? — Дезертир постарше, бритый, рыхлый, оскалил щербатый род в издевательской улыбке.

— Папиросы? — профессор нащупал пальцем спусковой крючок. — Извольте, господа. Сейчас я вас угощу.

— Папа! — испуганно прошептал Андрюша.

И тут третий, молчавший до этой минуты, как будто проснулся, открыл заплывшие от водки глаза, громко рыгнул, шмыгнул носом и произнёс:

— Никак доктор? Михал Владимирыч?

— Да. Это я.

— Не узнаете меня? — дезертир криво, жалко усмехнулся. — Вижу, не узнаете. Ермолаев моя фамилия. Бывший фельдфебель. Вы мне руку правую спасли. Ну? Помните?

— Узнаю. Помню. Вы, кажется, собирались домой вернуться, к жене, к детям, к старухе матери. Зачем же вы здесь, Ермолаев?

Михаил Владимирович револьвер ещё держал, но в кармане. Двое товарищей молчали и смотрели с тупым любопытством. Ермолаев шмыгнул носом, глаза вдруг виновато забегали.

— Да так как-то. Выписался, сразу на вокзал. Поезда не ходят, народу тьма, сидел, ждал, надоело. Со скуки пошёл митинговать, там говорят, мол, как отнимем землю у помещиков, перебьём буржуев, пойдёт райская жизнь, то да сё. — Ермолаев вдруг приблизил к профессору красное опухшее лицо. — Михал Владимирыч, уезжайте за границу, вам здесь оставаться опасно.

— А вам?

— Мне-то? Мне уж всё равно терять нечего. Я человек пропащий.

Ермолаев часто заморгал, всхлипнул, утёрся рукавом гимнастёрки. Профессор повернулся, взял Андрюшу за руку, они пошли домой.

— Мамаша-то моя небось уж померла, — прозвучал сзади плачущий пьяный голос. — Эх, сволочь я, распоследняя дрянь.

Оставшуюся часть пути до дома Михаил Владимирович и Андрюша шли молча. Только когда поднялись в квартиру, Андрюша спросил:

— Папа, ты бы мог в них выстрелить?

— Нет, конечно.

— Но ведь ты держал руку в кармане, и если бы этот Ермолаев тебя не узнал, нам пришлось бы защищаться. У них винтовки со штыками, у тебя только револьвер.

— Они пьяны, к тому же неизвестно, заряжены ли их винтовки.

— Наверняка заряжены. Таким, как они, большевики раздают оружие и боеприпасы.

— Ты откуда знаешь?

— Папа, это знают все. Большевики вооружают дезертиров, рабочих, люмпенов, готовят восстание. Если они придут к власти, нам, буржуйским отродьям, конец.

— Андрюша, объясни, пожалуйста, где и когда ты наслушался этой ерунды?

— У тебя в госпитале сегодня.

— Раненые болтали? А у тебя ушки на макушке?

— Они митинговали. В палату пришёл комиссар от Советов, он говорил, что очень скоро власть возьмут рабочие, каждая кухарка сможет управлять государством. Ему все хлопали.

— Ерунда. Этого никогда не будет. Ты можешь себе представить нашего буфетчика Степана в роли министра?

Андрюша нахмурился, потом засмеялся и помотал головой.

— Забудь, — сказал Михаил Владимирович, — и больше не слушай митинговый бред.

Андрюша плохо засыпал, во сне вскрикивал, метался, скидывал одеяло. Михаил Владимирович сидел с ним, пробовал читать ему вслух Пушкина, Гоголя, как когда-то в детстве. Но чтение не успокаивало. Андрюша перебивал, задавал вопросы.

— Папа, я в сентябре точно пойду в гимназию?

— Конечно. К сентябрю вся эта неразбериха закончится.

— Ты обещаешь?

— Я надеюсь.

Убедившись, что ребёнок наконец спит, Михаил Владимирович спустился в столовую выпить чаю в компании с Агапкиным. Горничная Клавдия хмуро сообщила, что сахару нет, бакалейные лавки не работают вторую неделю.

Няня, как обычно, дремала в кресле за своим вязанием.

— Няня, дай нам, пожалуйста, варенья, — попросил Михаил Владимирович.

Просьбу пришлось повторить несколько раз, старушка притворялась совсем глухой. Потом сердито помотала головой сказала:

— Нету варенья. Кончилось.

Но всё-таки она принесла маленькую банку, поставила возле Михаила Владимировича, громко ворча, что надо беречь сладкое для Андрюши, для Танечки, вон, какие времена настали, если бы один Мишенька кушал, тогда не жалко, он капельку съест, и довольно. А всякие другие меры не знают, лопают большой ложкой.

При этом она косилась на Агапкина.

— Ну, ну, не злись, — сказал Михаил Владимирович, — лучше дай нам ещё твоих ржаных сухариков.

— Не дам, — твёрдо заявила няня, — сухари я Танечке на Сивцев снесла. Там у ней из прислуги один денщик, и тот дурак.

— У тебя, няня, все военные дураки, от рядовых до генералов, — заметил профессор.

— Умный в живого человека из ружья палить не станет, — сердито проворчала няня и принялась двигать своими спицами.

— Ну, а если война, что ж делать без военных? — спросил Михаил Владимирович.

— Так они ж её и придумали, войну, чтоб не сидеть без дела. Ничего другого-то не умеют.

— Да вы, Авдотья Борисовна, пацифист, — заметил Агапкин с улыбкой.

Няня хмуро покосилась на него, ничего не ответила и продолжала, обращаясь только к Михаилу Владимировичу.

— Вон, этот денщик третьего дня позвал меня на кухню чай пить. А чай-то старый, с плесенью. Я говорю: это что же ты, и барина, и барыню такой дрянью потчуешь? Он глаза свои наглые сощурил и отвечает: чай, мол, хороший, китайский. Я говорю: ах ты, мошенник! Этот чай выкинуть надо, купить новый. А он головой мотает, мол, нет. Новый покупать нет резона. Пусть этот допивают. Всё равно его благородие в скором времени отбудут в Могилев, в ставку.

Михаил Владимирович застыл с ложкой у рта.

— Няня, погоди, что ты сейчас сказала? Повтори, пожалуйста.

— То-то, не слушаешь няню. Я сказала, уедет Павел Николаевич. Секретная депеша ему пришла с нарочным, от главного командующего, генерала Корнилова.


Москва, 2006 | Источник счастья | Москва, 2006