home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Москва 1916

Все комнаты в квартире Георгия Тихоновича Худолея на Мясницкой напоминали монашеские кельи, но без икон и распятий. Голые стены, простая крепкая мебель тёмного дерева, никаких ковров, диванов, кресел. Несколько венских стульев. Старый, идеально чистый паркетный пол. Шторы на окнах из грубого плотного холста. Ни одного зеркала, только в ванной комнате на умывальной полке, маленькое, круглое, с увеличительным стеклом.

Самая просторная комната была отведена под кабинет. В углу ютилась убогая конторка. Худолей писал и читал, стоя возле неё. Единственными украшениями были глобус и бронзовая фигурка обезьяны, держащей в лапе человеческий череп. Грубо сколоченные книжные полки от пола до потолка заполнены фолиантами, как в лавке букиниста. Книги на французском, немецком, арабском, на латыни.

Можно было подумать, что имущество хозяина недавно ушло с молотка за долги. Но никаких долгов Худолей никогда не делал. Он не играл в азартные игры, был равнодушен к вину, к еде. Ел, только чтобы не чувствовать голода, не важно что. Пил спиртное только в тех случаях, когда нельзя было отказаться. Единственной его слабостью оставались женщины, вернее молоденькие барышни. Он их просвещал, посвящал, учил неустанному духовному деланью и поиску путей к сокровенным древним знаниям.

Зиночка, которая давно уже никакую гимназию не посещала, прошла у Худолея «трехплановое благословение». Давать его женщинам имел право только мастер высокого посвящения. Несмотря на таинственность этого магического действа, в чём оно состоит и как происходит, догадаться было несложно.

Ледяной метельной декабрьской ночью Федор Фёдорович Агапкин удостоился чести посетить квартиру мастера на Мясницкой.

Он отсыпался после суточного дежурства в госпитале. Его разбудил Володя, мокрый, взъерошенный, сказал:

— Собирайся, быстро! Саквояж свой возьми.

— Куда? Зачем? Что случилось? — бормотал Агапкин, путаясь в одежде, которую Володя кинул ему на диван.

— Объясню по дороге.

У подъезда ждал извозчик. Ревел ветер, в лицо бил колючий снег, улицы были темны и пустынны. Извозчик тронулся сразу, как только они сели, видно, заранее знал адрес.

— Да в чём дело? — Агапкин поёжился, натянул на колени жёсткое вонючее одеяло.

Володя хотел ответить, но не смог. Он начал чихать и сморкаться.

— Смотри, ты простужен. — Агапкин приложил ладонь к его мокрому лбу. — У тебя жар, тебе надо в постель. Куда мы едем?

Володя чихнул, наверное, раз двадцать, чуть не потерял сознание. Сморкался, жадно хватал ртом воздух, вытирал слёзы, наконец произнёс сипло:

— Зина рожает.

— Где?

— У Худолея, на Мясницкой.

— Послушай, но я не акушер.

— Неважно. Примешь. Рената поможет, она закончила курсы.

— Почему нельзя вызвать нормального специалиста?

— Потому! — рявкнул Володя и опять принялся чихать.

Агапкин машинально, в десятый раз, повторил «будь здоров», протянул ему свой платок и, все больше волнуясь, спросил:

— Скажи, что будет с ребёнком? Куда они его денут?

До конца пути он так и не получил ни одного вразумительного ответа. Володю бил озноб, лоб его пылал, голос совсем сел. Расплачиваясь с извозчиком, он рассыпал деньги, Агапкину пришлось собирать их в снегу, на мостовой. Володю он втащил на себе в незнакомый подъезд. Хорошо, что квартира была на первом этаже, не пришлось подниматься по лестнице.

Дверь открыл Сысоев, молодой человек с бараньими глазами, поэт и бывший дьякон. Он был красен, скалил зубы в бессмысленной улыбке. От него пахло коньяком. Агапкин удивился странности обстановки, голым стенам. Володя едва держался на ногах.

— Иди, ляг куда-нибудь, — сказал ему Агапкин.

— Брат, зачем ты выпил вина? — спросил Сысоев и громко икнул.

— Ничего он не пил. Он сильно простужен. У него жар. Уложите его в постель и дайте чаю с малиной. Что вообще тут у вас происходит?

Сысоев прижал палец к губам, нахмурился, помотал головой, не сказал ни слова и скрылся вместе с Володей за дверью какой-то комнаты. Только тогда Агапкин услышал крик роженицы. Из глубины коридора появилась Рената в клеёнчатом фартуке поверх нарядного платья.

— Три часа, как отошли воды, потуг нет, — быстро сообщила она Агапкину, — тазовое предлежание, сердцебиение плода не прослушивается.

«Я пропал», — подумал Агапкин.

Комната, куда он вошёл, была спальней хозяина. Железная кровать, тумбочка, ночник, холщовые, плотно задёрнутые шторы. На кровати лежала Зина, лицо её было мокрым от пота. Под простынёй вздувался огромный живот. Она кричала негромко, однообразно, и от этого крика у Агапкина стало холодно в солнечном сплетении. Он ни разу в жизни не принимал роды, только наблюдал, как это делали другие, когда учился на медицинском факультете.

Чтобы осмотреть роженицу, следовало вымыть руки, облить их йодом. Рената пошла с ним в ванную комнату.

— Это полнейшее безумие. Надо вызвать карету и срочно в больницу. — Агапкин закатал рукава до локтя.

Ему удалось немного успокоиться. Из-за шума воды не было слышно криков.

— Невозможно, — Рената подала ему намыленную щётку.

— Почему?

— Тогда не избежать огласки.

— Плевать! Если ваш диагноз верен, мы не справимся, потеряем её и ребёнка.

— Надо сделать всё возможное. — Рената подала ему полотенце, потом стала поливать его руки йодом.

— Но почему, объясните, почему? И где Георгий Тихонович?

— Мастер у себя в кабинете, — холодно ответила Рената и с силой вдавила резиновую пробку в горлышко флакона, — объяснить я вам ничего не могу. Вы ученик. Это за пределами длины вашего буксирного каната. Пойдёмте к ней. Мы теряем время.

Агапкин застыл с растопыренными, рыжими от йода руками. Во рту у него пересохло, по спине пробежала струйка ледяного пота. Рената открыла перед ним дверь. Он ступил в коридор и опять услышал жуткий крик Зины.

«Здесь должен быть телефон. Профессор сейчас в госпитале. Можно вызвать карету».

Худолей возник перед ним, словно соткался из воздуха. Он был в домашних туфлях, в потёртой бархатной куртке. Жёлтые глаза смотрели в упор, не моргая.

— Благодарю, что пришли на помощь. — Худолей положил руки Агапкину на плечи, развернул его, как куклу, мягко подтолкнул к двери комнаты, из которой опять звучал нестерпимый жалобный крик. — Вы сделаете все наилучшим образом. Я уверен, вы справитесь. Если понадобятся какие-то дополнительные инструменты, лекарства, я предоставлю вам всё, что пожелаете. Тут недалеко есть дежурная аптека.

Пока он говорил, они успели войти к Зине.

«Прочь отсюда! Бежать, сию минуту! Прямо так, в одной рубашке, без калош, в ночь, в метель, как можно дальше, за город, в лес, в глушь, в сибирскую тайгу, в Арктику на льдину, в Африку к диким племенам!» — подумал Агапкин и сказал:

— Нужно больше света.

Он достал фонендоскоп и приложил его к вздутому животу, пытаясь вспомнить, где лучше прослушивается сердцебиение плода. Хлюпанье, бульканье, гул. Ничего, кроме обычных кишечных шумов, он не услышал.

— Молчи. Терпи. Кричать нельзя, — монотонно повторяла Рената.

Вошёл Сысоев, принёс две лампы. Зина сдавленно замычала, изогнулась дугой, живот стал каменным. Это продолжалось не более минуты. Потом тело её обмякло, и Агапкин уловил новый звук, частую тихую пульсацию. Перед глазами у него замелькали страницы учебника акушерства доктора Бумма. Кошмарные картинки уродств, разрывов. Техника поворота за ножку. Наложение щипцов. Палата университетской клиники, толпа студентов, женщина на высоком столе, покорное, безнадёжное страдание на её лице, рыжие от йода руки, ощупывающие гигантский живот. Спокойный голос профессора Гринберга.

«Любая деревенская повитуха справится с этой задачей. Впрочем, у повитухи опыт, а у вас, господа, ничего, кроме лени и амбиций. Итак, головка твёрдая, округлая, консистенция таза, напротив, неравномерна, мягковата. Главное, не перепутать, что сверху, что снизу».

Переждав ещё одну мощную потугу, Федор принялся мять Зинин живот. Пот тёк в глаза, хотя в комнате было прохладно. Где твёрдое, круглое, где мягковатое, он понять не мог. Руки стали чужими, тупыми, бесчувственными.

«При тазовых предлежаниях сердце плода более отчётливо слышно выше пупка. Повторяю, бояться нечего. Но сохрани вас Бог от поперечных предлежаний с выпадением ручки».

Агапкин за все курсы имел высший балл, и только акушерство сдал посредственно. Каменный живот, ничего нельзя понять. Вой Зины, голубиное воркование Ренаты. Очередная потуга. Нужно уложить Зину как-то иначе, на бок, что ли? Живот опять расслабленный, рыхлый. Прощупать в последний раз, потом внутреннее исследование. Оно нежелательно, можно занести инфекцию. Хороший врач обходится без него. Но Федор Фёдорович Агапкин врач посредственный или вообще никакой. Сейчас угробит несчастную Зину вместе с ребёнком, и все поймут, что вовсе он не врач. Беспомощный идиот, тряпка. Нет, хуже. Уголовный преступник. Каторжник.

Вот она, головка, чуть ниже пупка, слабый маленький комок под руками. Почему кость такая мягкая? Странная, неровная форма. Но другого ничего нет. Что сверху? Что снизу? А плод вообще без головы бывает?

«В периоде изгнания при наружном исследовании головка не прощупывается вовсе».

Агапкин выпрямился, повернулся к Ренате всем корпусом и заорал, глядя на неё сверху вниз:

— Тазовое? Потуг нет? Сердцебиение не прослушивается? Где вы, сударыня, учились? Или вам совсем запорошило мозги кокаином? Что застыли? Нужно поднять её, переложить иначе! Валик подушки под спину! Горячую воду! Чистые простыни! Йод! Руки мыть! Приготовить стерильные ножницы, шёлковую нить! Раствор нитрата серебра! Вату! Марлю!

«В периоде изгнания риск для плода увеличивается. Сердцебиение следует выслушивать каждые десять минут».

Рената бестолково заметалась, убежала, хлопнув дверью, прибежала с охапкой белья. Зина мотала головой, до крови кусала губы. Сысоев явился и стал объяснять, что подушек больше нет, самовар он поставил, нельзя ли, чтобы Зина кричала тише, а то с улицы могут услышать.

— Плевать! Откройте форточку, ей нужен воздух! Зина! Тужьтесь! Дышите ртом, часто, как собака на солнцепёке, дышите!

Агапкин схватил фонендоскоп. Сердце ребёнка билось также быстро, как его собственное сердце, в одном ритме.

— Кроме нас с тобой здесь все сумасшедшие. Сейчас я вымою руки и помогу тебе, подожди, ничего не бойся, — Агапкин обращался к ребёнку и не замечал, что говорит вслух.

Холщовые шторы дыбились от ветра. Когда затихал крик Зины, было слышно, как воет вьюга за окном.

— Зина, не тужься! Дыши спокойно, глубоко, вот она, головка, вот она, милая, голубушка!

Под руками Агапкина появился сморщенный сизокрасный лоб, мучительно зажмуренные вспухшие веки, крошечный нос, подбородок. Пальцы почувствовали быструю тугую пульсацию. Шея ребёнка была обвита упругим, скользким канатиком пуповины.

Зина опять стала тужиться, очень сильно. Личико ребёнка посинело. Агапкин вспомнил буксирный канат на своей шее и почувствовал удушье. Медленно, как будто спасая вместе с чужой жизнью собственную, он потянул ещё раз, и ещё. Петля ослабла, но ускользала из пальцев.

— Не тужься, умоляю! Задавишь ребёнка! Держись, дыши глубоко! Рената, сделайте что-нибудь!

— Рената ушла курить, — прозвучал над ухом спокойный голос. — Возможно, эта душа не желает являться в мир, жить в тесных оковах плоти. С точки зрения закона мировой Кармы всё, что ни делается, делается во благо. Не надрывайтесь.

Потуга прекратилась. Минуту было тихо. Пальцы Агапкина упрямо тянули петлю. Худолей стоял рядом и смотрел так, что жгло всю левую половину лица. В комнате выл ветер, слышалось глубокое медленное дыхание Зины, и вдруг, впервые за эти долгие часы, она заговорила:

— Жорж, вы зверь, я вас ненавижу. Уйдите. Федор, спасите моего ребёнка, ради Бога!

Петля поддалась, легко и мягко снялась через головку.

— Зина, тужься! Пора! — крикнул Агапкин, не заметив, как вышел Худолей, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Светало. Вьюга кончилась, но ветер выл, стонал, хлопал форточкой. Вернулась Рената, равнодушно спросила:

— Уже все?

Он стоял на коленях у кровати и держал в руках вишнёво-синее, в белесой смазке, существо. Рассветное солнце пробилось сквозь тучи, брызнуло в окно. Раздался плач, тихий, неуверенный, он с каждым мгновением нарастал, заполнял холодную серую комнату вместе с солнечным светом. Новорождённая девочка кричала сердито и обиженно.

Зазвенели первые утренние трамваи, зацокали копыта, загремели колёса, закричали разносчики газет.

— Мировая общественность взбудоражена смертью престарелого императора Франца Иосифа!

— Румынское правительство в панике покинуло Бухарест!

— Скандальное заявление американского президента Вильсона! Америка слишком горда, чтобы воевать!

— Очередное таинственное исчезновение Распутина!

«Опять, — машинально подумал Агапкин, — в который уж раз», — и захлопнул форточку, опасаясь простудить младенца. Вошла Рената со стаканом чая.

— Брат, вы устали, выпейте.

Не обращая на неё внимания, Агапкин возился с новорождённой девочкой, влажной тёплой ватой вытер слизь, родовую смазку, послушал сердце, завязал и перерезал пуповину.

Все белье было туго накрахмалено. Он кое-как запеленал ребёнка в мягкое полотенце. Зина счастливо улыбалась, никого, кроме своей девочки, не замечая. Приподнялась, взяла её у Агапкина, повинуясь самому древнему и верному из всех живых инстинктов, дала ей грудь. Плач затих. Ребёнок принялся жадно сосать молозиво.

Рената подошла к Агапкину и спросила шёпотом:

— Зачем вы это сделали?

— Что?

— Не следовало давать ей ребёнка, тем более чтобы она кормила. Это жестоко, как вы не понимаете?

— Послушайте, сударыня, от вас пользы никакой, вы только мешаете и всё время говорите глупости, — поморщился Агапкин, — лучше ступайте к Володе, посмотрите, как он. У него вечером был сильный жар.

В дверном проёме возник Худолей.

— Я отправил его домой на извозчике. Выйдем на минуту.

Рената между тем присела на край кровати, промокнула платком влажное лицо Зины, потянулась по-кошачьи, сонно помахала ресницами.

— Сестра, будь умницей.

— Не трогай меня! — слабо вскрикнула Зина.

Худолей впился в Агапкина своим гипнотическим взглядом.

— Всего на два слова. Выйдем.

— Я никуда не пойду. Что вы намерены делать с ребёнком и с Зиной?

— Ничего. Ровным счётом ничего. Я желаю только добра. Зина молода, у неё вся жизнь впереди. Вам известно, как в этой стране относятся к незаконнорождённым детям и к их матерям?

— Федор Фёдорович, они свезут её в сиротский приют, — сказала Зина, — отдадут, как подкидыша.

— Сестра, ты сама этого хотела, разве нет? — Худолей отпустил Агапкина и всем корпусом повернулся к кровати. — Мы же договорились, будь благоразумна.

— Нет! Никогда!

— Ты поклялась хранить тайну. Ты нарушишь клятву, если оставишь себе ребёнка. Тайна раскроется по твоей вине.

— Ну, так убей меня сразу, прямо здесь. — Зина вдруг густо покраснела, оскалилась, на лбу вздулась жила. — Федор, больно! Будто схватка опять!

Агапкин решительно подошёл к кровати, грубо, за руку, поднял Ренату.

— Ступайте-ка вы курить, сударыня. И вы, Георгий Тихонович, извольте выйти. Мне нужно осмотреть больную.

Худолей вопросительно взглянул на Ренату. Она равнодушно пожала плечами, зевнула, прикрыв ладонью рот, вытащила из кармана золотые часы-луковицу.

— Вероятно, послед отходит. Девять с половиной утра. Мастер, позвольте мне уйти. Я валюсь с ног.

— Да уйдите же, наконец, вы оба мне мешаете! — крикнул Агапкин.

Прежде чем дверь за ними закрылась, он услышал, как Рената сказала сквозь зевок:

— Ладно, пусть. Всё равно надо ждать до ночи.

Агапкин слегка надавил на мягкий Зинин живот, извлёк детское место, осмотрел края, нет ли оборванных сосудов, целы ли оболочки, промыл Зину раствором марганца, облил йодом. Жгло сильно, она тихо всхлипывала. Наконец он накрыл её чистой простынёй, сел на край кровати, поднёс к её губам стакан с чаем. Она жадно глотнула.

— Только не уходите. Я знаю, вы устали, но не оставляйте меня тут одну, умоляю!

— Тебе надо лежать ещё сутки. Я не уйду, конечно. Где твои родители?

— Здесь, в Москве.

— Они бедны?

— Нет. Очень богаты.

— Разве они не ищут тебя?

— Они думают, я в монастыре, далеко, под Вологдой. Я давно им сказала, что хочу принять постриг. Они смирились с моими странностями. Я разыграла все так, будто уехала туда послушницей, ещё летом, когда начал расти живот. Я заранее написала письма. У Сысоева тётка в Вологде, он ей отвёз, она шлёт в Москву каждую неделю.

— Отлично. Что дальше?

— Дальше по плану я должна вернуться домой, когда оправлюсь после родов.

— Что будет, если ты вернёшься с ребёнком?

— Не знаю. Будет ужас.

— Родители прогонят тебя на улицу?

— Нет. Разумеется, нет. Они простят. Но тайна откроется. Я давала клятву, как и вы. Помните, какие там страшные слова?

— И ты из-за этого готова отказаться от ребёнка?

— Я лучше умру. Вот чего он боится больше всего. Если я умру здесь, у него в квартире, ему точно несдобровать.

Когда вошёл Худолей, Агапкин сообщил ему, что у Зины может открыться кровотечение. Это весьма опасно, и единственный способ предотвратить беду — оставить с ней ребёнка, поскольку для нормальных сокращений матки необходимо, чтобы Зина кормила грудью.

— Да? Странно. Я никогда об этом не слышал, — сказал Худолей.

Федор заметил в жёлтых глазах страх, растерянность. Если бы уважаемый Мастер сейчас попробовал воздействовать своим гипнозом на него, на Зину, вряд ли бы что-нибудь вышло. Агапкин мысленно поздравил себя с первой, маленькой, но важной победой, может быть, не так над Худолеем, как над собой. Голос его теперь звучал твёрдо и уверенно.

— Ну что ж, Георгий Тихонович, вы сами учили меня: мы все когда-нибудь узнаем впервые. Нужен запас свежего белья, много марли, клеёнка, какие-нибудь детские вещи, пелёнки, одеяло, чепчик. И ещё, необходимо поесть, Зине и мне.

— Хорошо. Еду можно заказать из ресторана, по телефону. Я отправлю Сысоева в лавку, вы напишите список.

— Он пьян, все напутает. У вас нет прислуги?

— Есть приходящая, но я отпустил на эти дни.

— В таком случае, будьте любезны, вынесите грязное бельё и ночную вазу. Она полна, скоро польётся через край. Я просил это сделать Ренату, но она забыла. А мне рук пачкать нельзя, сами понимаете.


Глава десятая | Источник счастья | cледующая глава