home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Москва, 1918

В последний день уходящего года в квартире на Второй Тверской появилась ёлка. Она была маленькая, облезлая. Её купил Агапкин у какого-то пьяного солдата на Патриарших. Ствол оказался таким тонким, что выпадал из крестовины, пришлось замотать тряпками. Достали игрушки, зажгли свечи.

Было по-прежнему холодно, однако теперь прибавилось ещё две печки. Дрова стоили дороже хлеба, платяной шкаф давно истопили, в дело пошёл старый раскладной обеденный стол, он в сложенном виде стоял в кладовке лет двадцать.

— Вот, а ты, Мишенька, хотел все выкинуть, и шкаф, и стол. Видишь, никогда нельзя спешить, — говорила няня.

Следующим в очереди на растопку был её огромный комод. Няня заранее освободила его, заодно извлекла множество старых детских вещей, штопала, шила, вязала одежду для маленького Миши.

— Когда ещё начнут детским торговать, а Мишенька вон как растёт, оглянуться не успеем, пойдёт сам, ножками, как раз первые ботиночки Андрюшины и пригодятся.

Он правда рос быстро и, слава Богу, не болел. Молока у Тани было довольно. На курсы она не ходила, занималась дома, у неё было два отличных преподавателя, папа и Агапкин. Андрюша тоже засел за учебники, проходил гимназический курс с Таниной помощью.

Почти все учебные заведения временно закрылись. Пропало электричество, перестали ходить трамваи. Банки не выдавали денег, возле них толпились вкладчики, пытаясь получить хоть что-нибудь.

Полковник Данилов каждое утро вставал в унылую очередь. У него был вклад, приличная сумма, десять тысяч, весь его капитал. Говорили, что сегодня начнут выдавать наличные, но банк так и не открывался, назавтра был открыт, но, проработав пару часов, закрылся, потому что со стороны служебного входа подъехали три броневика с красноармейцами и каким-то финансовым комиссаром.

Вдоль притихшей очереди шелестел слух, что с понедельника станут выдавать, но только половину от вложенной суммы. Половина лучше, чем ничего. Но в понедельник начиналась забастовка банковских служащих.

Неподалёку от здания банка была маленькая кофейня, там иногда Павел Николаевич встречал своих бывших сослуживцев. Никто уже не носил погон, за них могли избить или вообще пристрелить.

Говорили об организации каких-то комитетов, шёпотом приглашали на собрания, заседания. Утверждали, будто к Москве с Дона идёт Каледин с казаками, царь сбежал из Тобольска и возвращается в Петроград, союзники направляют несколько армий на помощь. Два немецких корпуса движутся к столице, устанавливать порядок, даже им, немцам, всё это надоело, и будто бы в Питере, на Миллионной улице, уже есть немецкий штаб.

Подсаживались к столикам энергичные молодые люди, призывали жертвовать на святое дело защиты отечества и готовы были тут же выдать расписку, на официальном бланке, с печатью.

Михаил Владимирович работал в лаборатории, костыли сменил на трость и вместе с Агапкиным все чаще ходил в лазарет. Оперировать пока не решался, нога побаливала, долго стоять он не мог, но уже осматривал больных, ставил диагнозы, включался в привычный ритм госпитальной жизни.

Пакеты с дарами от «Луки Чарского» больше никто не привозил. Особняк на Большой Никитской был пуст, двери и окна забиты. Агапкин знал, что Мастер отправил семью в Крым, а сам переехал в Петроград, разбираться в обстановке, налаживать новые связи.

К Рождеству неизвестный человек принёс большую корзину с продуктами и быстро удалился без всяких объяснений.

Сверху лежал конверт с запиской.

«Дорогой Михаил Владимирович!

Вряд ли Вы меня помните. В сентябре 1917 года Вы спасли жизнь моему сыну, поручику Корнееву Юрию Гавриловичу. У него было ранение в живот, все доктора, кроме Вас, сочли его безнадёжным. Но Вы взялись сделать операцию, и мой Юрочка выжил.

Тогда я могла выразить Вам свою благодарность лишь на словах, от всего другого Вы категорически отказались. Но теперь, зная, что Вы ранены, учитывая трагические особенности нашего времени, смею надеяться, что Вы не откажетесь принять от меня и всей нашей семьи эти скромные подарки к Рождеству Христову.

С глубочайшим почтением к Вам.

Марфа Корнеева.

Храни Вас Бог».

На дне корзинки няня обнаружила ещё один конверт, а в нём три тысячи рублей.

— Поручика Корнеева я, конечно, помню, — сказал профессор, — за продукты спасибо, но деньги — это уж слишком.

— «Корнеев, Горшанов и К.», Шаболовский пивной завод в Москве и ещё дюжина заводов по всей России. Они не последнее от себя оторвали, уверяю вас, — сказал Агапкин.

Он сразу понял, что Мастер тут ни при чём, и был рад этому.

За рождественским ужином условились не говорить о большевистских зверствах. Но пришёл Брянцев и, как только сели, стал рассказывать, как в Могилеве ещё в ноябре генерала Духонина, законного главнокомандующего, заживо растерзала толпа красногвардейцев. Труп несколько суток пролежал на платформе, под окнами штабного вагона прапорщика Крыленко.

Накануне Духонину был подан автомобиль, его уговаривали бежать. Старый генерал надел пальто, вышел в вестибюль, но вдруг махнул рукой, сказал: «Нет, я не Керенский», и остался.

— Рома, не надо, пожалуйста, — взмолился Михаил Владимирович, — хотя бы один вечер давайте проживём без всего этого ужаса, у нас Рождество.

— Ужас, Миша, ещё впереди, — сказал Брянцев, — когда начнётся настоящий голод, пойдут аресты, сегодняшняя неразбериха покажется цветочками.

— Ты же сам постоянно повторяешь, что они не удержат власть, — напомнил Данилов.

— Удержат, — мрачно пробормотал Брянцев, — очень даже просто удержат. Половину России перестреляют, а кто останется, будет тих и трепетно благодарен им, что пощадили.

— Все, довольно, — сказала Таня, — возможно, вы правы, Роман Игнатьевич. Но сегодня у нас праздник.

Михаил Владимирович произнёс тост, что в ушедшем году всё-таки произошло немало счастливых событий. Родился Мишенька. Павел вернулся живым. В Ялте не прыгнул со скалы и быстро оправился после внезапной болезни Ося.

— Тебе кость не раздробило пулей, — напомнила Таня.

— Дом не сгорел, — добавил Андрюша.

— И ты выучил наконец французские склонения, — сказал Данилов, — свои рождественские подарки ты получаешь вполне заслуженно, можешь посмотреть под ёлкой.

Андрюша нашёл модель аэроплана, чудом уцелевшую в разбитой квартире полковника на Сивцевом, и глобус.

Тут все стали подходить к ёлке, зашуршали обёрточной бумагой, принялись раскрывать коробки, благодарить, восхищённо охать, целоваться. Михаил Владимирович натянул английский джемпер, Данилов ушёл примерять новый костюм, Агапкин обмотал шею мягким шарфом и с удивлением разглядывал монограмму «Ф.Ф.А.» на крышке серебряного портсигара. Няня закуталась в огромную, белоснежную пуховую шаль. Брянцев, щерясь, изучал при свете керосинки дымчатые топазы на серебряных запонках и галстучной булавке, бормотал, что, конечно, очень красиво и к его английскому костюму подойдёт идеально, однако неизвестно, доведётся ли когда-нибудь ещё этот костюм надеть.

Таня нашла две коробки, на которых было написано её имя. В первой, огромной, плоской, лежало выходное платье из тёмно-вишнёвого бархата. Во второй, совсем маленькой — золотые наручные часики.

Как, где, какими усилиями было всё это добыто в разгромленном обнищавшем городе, никто в тот момент не вспоминал, не думал.

— А для Мишеньки подарок? — вдруг спросила няня.

— Господь с тобой, ребёнку два месяца, он всё равно не оценит, — засмеялся Михаил Владимирович.

— Есть! Есть для Мишеньки подарок! Как же я позабыл? — крикнул Андрюша, побежал к себе в комнату и вернулся с картонной папкой в руках.

Внутри был рисунок. Впервые за долгие месяцы Андрюша изобразил не уличную демонстрацию, не очередь к закрытой продовольственной лавке, не перестрелку. Он нарисовал море, небо, облака, выплывающее из сизой хмари солнце. Он потратил последние драгоценные остатки своих акварельных красок.

На пустынном берегу стояли две маленькие фигурки.

— Это Миша.

— А кто с ним? — спросила Таня.

— Не знаю. Я сначала нарисовал только Мишу. Но потом мне показалось, что ему одиноко и должен кто-то быть рядом.


Остров Зюлып, 2006 | Источник счастья | Остров Зюльт, 2006