home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава двадцать вторая

Если бы собаки умели говорить, американский водяной спаниель Ганя сейчас произнес бы следующее:

– Тебе не стыдно, Соловьев? Ты знаешь, который час? Половина третьего ночи! А из дома ты ушел в восемь утра. Да, ты хорошо со мной погулял перед уходом. Да, ты оставил полные миски еды и воды. Но видишь, они до сих пор полные. Разве ты не знаешь, что я с детства не могу ни есть, ни пить в одиночестве? Впрочем, голод и жажда – не самое страшное. А вот что творится с моим животом, ты можешь себе представить? На моем месте любая собака давно бы все сделала дома и была бы права. Но я жду. Терплю. Что ты застыл? Да возьми, наконец, поводок! Подождет твой мобильник. Как же я ненавижу эту маленькую тренькающую дрянь! Когда-нибудь разберусь с ней, честное слово! Между прочим, приличные люди не звонят в половине третьего.

Ганя, вероятно, именно это говорил, заливаясь лаем в прихожей, пока Соловьев пытался одной рукой пристегнуть карабин к ошейнику. В другой руке у него был телефон. А в телефоне звучал голос оперативника Антона Горбунова. Из-за обиженного собачьего лая Соловьев почти не слышал его.

– Я нашел Вазелина! – кричал Антон. – Куваев Валентин Федорович, шестьдесят второго года рождения! Тот самый, который в телефоне! Я сейчас в ночном клубе, на его концерте!

Наконец они оказались во дворе. Ганя тут же решил первую проблему, задрал ногу на колесо шикарного джипа. Потом рванул вперед, чуть не навалил кучу прямо на асфальт, еле дотянул до земляного газона, встал поудобней, сосредоточился и весь отдался процессу. Взглянув на выражение собачьего лица, можно было понять, что такое счастье, в самом высоком, философском смысле этого слова.

Антон ждал указаний: следует ли сразу допросить Вазелина как свидетеля или лучше сначала установить за ним скрытое наблюдение, повести его несколько дней.

– Тут полно малолеток, они все вешаются ему на шею, – возбужденно, громко шептал Антон, – наркотой торгуют открыто, в сортире нюхают, колются. По-моему, Вазелин псих. Вы бы послушали его песенки! Сплошное садо-мазо!

– Да, я слышал, – хмыкнул Соловьев, – но это еще ничего не доказывает. Не спеши с выводами, Антоша. Проверь, водит ли он машину. Попытайся выяснить, где он находился в ночь убийства.

– Машину водит. У него «Хонда». В ночь убийства никаких концертов не было, а находился он в Москве. Не женат, детей нет, живет один. Иногда у него ночует женщина, вроде администратора его, что ли, ну и любовница по совместительству. Отношения у них сложные. Вообще, он сейчас на сильном взводе. Ведет себя странно. Все время озирается, будто ищет кого-то в толпе или боится.

– Представься корреспондентом. Попробуй договориться об интервью. Прощупай его для начала, а там видно будет.

Соловьев убрал телефон. Ганя отошел на пару метров от дымящейся кучи, несколько раз символически лягнул землю задними лапами и застыл, вопросительно глядя на хозяина.

Диме очень хотелось домой, но он чувствовал себя виноватым перед собакой. Спустить Ганю с поводка он не рискнул. Раньше спускал, но неделю назад именно на этом перекрестке, ночью, какой-то шальной водила сбил насмерть соседского пса, приятеля Гани, скотчтерьера Бади. Конечно, можно было пройти пару кварталов до небольшого пустыря, который когда-то был спортивной площадкой, а теперь стал собачьей, дать Гане набегаться перед сном, но у Соловьева закрывались глаза. Он попытался договориться с Ганей.

– Завтра приедет Люба. Она отведет тебя на площадку, и ты набегаешься, сколько душе угодно. А сейчас прости, брат, мы пойдем домой.

Соловьев врал. Люба вряд ли придет. На самом деле отношения их зашли в тупик, а скорее всего, кончились. Она ждала от него предложения руки и сердца. Он не предлагал. Она обижалась, он не пытался помириться. Он чувствовал себя виноватым из-за того, что морочит ей голову, и больше не морочил.

Ганя сел, визгливо гавкнул: нет! И положил лапу на поводок. Как будто понял, что хозяин врет.

– Да! – сказал Дима. – Мы пойдем домой. Я очень устал. Мне вставать в семь.

– Нет! – возразил пес.

Дима все-таки сдался. На самом деле, не так плохо подышать перед сном. Погода вполне приличная, дождь кончился, только ветер какой-то сумасшедший.

На площадке было пусто. Он спустил Ганю с поводка, присел на бревно, хотел закурить, но раздумал. Сегодня выкурил пачку, не меньше. Надо бросать. Одышка появилась, во рту противно. «Вот поймаю Молоха и после первого допроса выкурю последнюю в жизни сигарету».

В современном американском кино, если герой курит, значит, он злодей. Когда удавалось выкроить пару часов, поваляться на диване, посмотреть какой-нибудь боевичок или триллер, Соловьев почти сразу угадывал, кто в финале окажется убийцей или, в лучшем случае, коварным предателем, пособником главного преступника.

Первым претендентом был курильщик. Вторым – герой мужского пола с зализанными волосами, с хвостиком на затылке, в кожаной одежде, с маленькими глазками и толстым лицом. Изредка случается, что курит один из второстепенных героев, какой-нибудь сложный, с запутанной биографией, не совсем положительный, но и не отрицательный. Однако он обязательно погибает или бросает курить.

В триллерах курящая девушка обречена стать жертвой маньяка, а некурящая имеет шанс уцелеть.

Что касается положительных героев обоего пола, то им дозволено выпить, даже свински напиться изредка, конечно, по уважительной причине. Не запрещается иногда переспать с кем-то случайно. Это придает характеру живость и пикантность. В прошлом, в студенческие годы, положительные герои могли баловаться травкой, это свидетельствует о тонкости натуры. Но курить обычные сигареты – нет. Ни за что на свете!

– Видишь, курят только отрицательные! – язвительно замечала Люба, когда они смотрели кино вместе.

– А кто тебе сказал, что я положительный? – усмехался Соловьев.

Сидя на бревне, Соловьев почти задремал. На нем была старая куртка с капюшоном. Он согрелся, глаза стали закрываться, в голове закрутился какой-то антиникотиновый триллер.

– Да, я, конечно, отрицательный, – бормотал он сквозь дрему, – я сплю, как бомж, на улице. Не бросаю курить, не женюсь на Любочке, постоянно мучительно думаю о немолодой замужней женщине с двумя детьми, которая двадцать лет назад меня предала, променяла на лысого хмыря Филиппова и теперь живет с ним, словно никогда ничего у нас не было. Я не могу поймать Молоха. Я чувствую его где-то рядом. Анонимный порнограф, печальный дипломат Зацепа, эрудированный сводник Грошев, псих Вазелин с песенками «садо-мазо». Кто из них? Никто. Каждый может знать что-то, может быть косвенно причастен. Но Молоха среди этих четверых нет.

Возможно, Молох есть в числе абонентов, которые остались в телефоне девочки, но там он обозначен не цифрами, а словами: «Нет номера». На какой-то заправке ему заливали бензин. В какой-то аптеке он покупал детское масло. Он – пользователь Интернета. У него паспорт с московской пропиской. У него диплом о высшем образовании, не исключено, что красный диплом. Он положительный, законопослушный гражданин. Автовладелец и ответственный квартиросъемщик. В ближайшее время он убьет следующего ребенка.

Ганя трусил по площадке, энергично нюхал твердую землю, поднимал лапу и метил клочья прошлогодней травы. Для него это было чем-то вроде вечерней программы новостей. Собачий нос жадно вбирал информацию: что здесь произошло за долгий день. Кто забегал из знакомых, из чужих; из домашних и бродячих. У кого течка, и какие в этом смысле лично у него, у красавца Гани, пса в расцвете кобелиных сил, могут быть перспективы. Пару раз он подбегал к Диме, тыкался носом ему в ладонь, улыбался, размахивал хвостом. «Видишь, я был прав, как всегда. Тебе самому нравится гулять, и домой совсем не хочется».

Соловьев гладил его кудрявую голову, что-то бормотал. Он почти отключился. Было тихо, тепло в старой куртке. Усталость и недосып навалились разом. Наверное, он просидел бы так еще час, если бы не резанула по мозгам оглушительная музыка из проезжавшей машины:

Детские глаза и мамина помада,

Ты не торопись взрослеть, не надо!

Голос певца Валерия Качалова звучал на весь переулок, и Диме показалось, он сейчас оглохнет. «Опель» металлик промчался и исчез за поворотом, а шлейф шлягера все еще развевался на сумасшедшем ночном ветру. Соловьев встал, потер кулаками глаза, оглядел площадку. Гани нигде не было. Он позвал собаку, но в ответ услышал только далекий отголосок музыки и вой ветра. Впрочем, был еще третий звук. Быстрый сухой шорох.

В дальнем темном углу площадки он разглядел Ганю, который медленно пятился задом, в игривой позе: попа вверх, передние лапы косо уперты в землю. Подлец прекрасно слышал, что к нему обращаются, небрежно помахал хвостом, но даже не соизволил оглянуться. Он был занят. Он тащил из-под ограды что-то большое и шумное, тянул изо всех сил, а оно тянулось туго, не кончалось, не хотело вылезать целиком.

– Ганя! – в очередной раз позвал Соловьев и добавил к этому короткий тройной свист, условный сигнал, на который пес обязан откликаться сразу. Но не откликнулся. Продолжал упорно тянуть. И вытянул. Резко отскочил, от неожиданности чуть не упал, радостно размахивая хвостом, хотел побежать к хозяину, показать добычу. Но добыча вдруг встала дыбом, затрепетала на ветру и раскрылась, как парашют.

Это был большой кусок полиэтилена. Очередной порыв ветра упаковал Ганю в полиэтилен, как чемодан в аэропорту. Пса облепило целиком, он стал отчаянно биться и запутался еще сильней. Соловьев бросился к нему, попытался распутать, увидел, что пасть и нос у Гани закрыты пластиком, хотел разодрать ногтями, но пластик был слишком плотный, к тому же мокрый и скользкий.

Ганя начал задыхаться. В карманах куртки не было ничего острого, кроме ключей от квартиры. Именно они спасли пса. Соловьеву удалось проделать отверстие возле морды. Дуралей смог дышать. А потом уж хозяин распутал его целиком.

Домой шли молча. Ганя поджал хвост. Соловьев поджал губы. В лифте пес ткнулся мордой хозяину в руку, помахал хвостом.

– Отстань, – сказал Соловьев, – я не хочу с тобой разговаривать. Ты взрослый пес и должен соображать, что делаешь.

Если бы Ганя мог говорить, он бы ответил:

– Прости. Я все понял. Я больше так не буду. Но знаешь, это было дико страшно, когда я запутался и стал задыхаться.


* * * | Вечная ночь | * * *