home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Рассказывает Дара

Доводы проклятого берсерка разбередили , мою душу, и в первые дни после его отъезда я часто не могла уснуть: до утра ворочалась на жесткой лавке, размышляя о его словах. ! Потом они забылись, а в груди потихоньку зашевелилась прежняя ненависть. Я надеялась, что рано или поздно Хаки вернется и тогда… Надежда удерживала меня в усадьбе Свейнхильд. Можно было попробовать удрать и самой отыскать берсерка, но где его искать? Еще летом, на пастбище, от пастухов с Гаутланда я слышала, будто по их селам прошло войско ярла Хакона. Пастухи утверждали, что видели с ярлом людей Волка.

— Разве такое могло быть? —; спросила я у Левеета.

— Ты о Хаки? — удивился он и равнодушно ответил: — Может, он разорял Гаутланды, а может, и нет…

— Что же он, разбойничал в своей земле?! Он же сам родом из Свей!

Левеет почесал грязной пятерней голову, задумался и тут же нашел ответ:

— Своих он не тронул. К Свейнхильд же не приходил! Я плюнула и перестала приставать к пареньку. Что мог знать этот глупый мальчишка!

Лето на пастбищах пролетело стремительно, будто ласточка над речной гладью. Чирикнуло, опахнуло крылом и пропало вдали. А жаль. В лугах мне жилось привольно. Там не было Свейнхильд и ее псов… Под вечер пастухи загоняли скотину в ложбины, а сами собирались на пригорке, жгли костры и до рассвета рассказывали байки и пели песни. Там я услышала о конце света, который назывался Рангарек, о страшных урманских чудовищах — порождениях бога коварства Локи и о небесной корове, очень похожей на нашу Зимун. Только словенская Зимун родила бога, а урманская небесная корова вылизала его из камня[107]. У костров пели песни — висы и рассказывали древние легенды. Иногда пастухи повторяли уже давно известные висы, а иногда подражали взрослым скальдам и сочиняли свои. Одна из услышанных на пастбищах историй мне понравилась больше других. Я переделала ее на словенский лад и часто напевала в одиночестве.

Вот и теперь сидела у порога конюшни, глядела на белый утоптанный снег и пела:

— Как под вечер краса, молода жена на скале рыдала, Над седой волной, словно лебедь бел, имечко кликала. Точки черные на морской дали закачались, Не мужньи лодьи — злые вороны послетались. Ой да, Желя, Желюшка, Желеюшка горькая! Не плачь, Желеюшка, не зови беды! . Как накинулись черной стаею народной очаг, Затушили свет, замели тепло в голубых очах. То не лес-бурьян, не трава-ковыль во степи горит, То красавица с золотой косой на скалу бежит. Ой, Желя, Желюшка, Желеюшка горькая! Не плачь, Желеюшка, не зови беды! «Милый муж, прости, не случится мне в дом тебя впустить Не хочу врагам, черным воронам, я постель стелить!. Лучше мне волну — вольну девицу обнимать, Чем постылого да немилого целовать!» Ой, Желя, Желюшка, Желеюшка горькая! Не плачь, Желеюшка, не зови беды! «Не грусти по мне, не тоскуй по мне — не пойду в полон, За тебя, мой муж, у Морска Царя отобью поклон. Чтоб не трогал он ни твоих людей, ни твоих лодей! Чтоб морска волна да к тебе была всех других добрей!» Ой, Желя, Желюшка, Желеюшка горькая! Не плачь, Желеюшка, не зови беды! «Не ищи, мой муж, молоду жену, воротясь домой, А черпни рукой горсть воды морской и простись со мной!» А как молвила да упала вниз — только вскрикнула, Только вскрикнула да мила дружка имя кликнула… Ой, Желя, Желюшка, Желеюшка горькая! Не плачь, Желеюшка, не зови беды!

Дальше рассказывалось о том, как муж красавицы вернулся домой и не застал ее в живых. На руинах своего бывшего дома он встретил старого человека, который поведал о ее гибели. Старик посоветовал воину выполнить последнюю просьбу жены. Тот отправился к морю, набрал в ладони воды и… увидел в пригоршнях лицо своей милой!

Допеть об этом я не успела. Песню прервали тихие, доносящиеся из приоткрытых дверей конюшни всхлипы. Кто там? Я встала и заглянула в пропахшую лошадиным потом и навозом полутьму. Там, прижавшись спиной к столбу, на корточках сидел ЛевееТ. Он-то и издавал эти странные, хлюпающие звуки. Голова мальчишки уткнулась в колени, а худые плечи вздрагивали. Я подошла поближе и прикоснулась к его спине:

— Эй, Левеет!

Но вместо того, чтоб повернуться и взглянуть на меня, парень резко вырвался, будто он обиделся за что-то.

— Ты чего, Левеет?

Он еще раз всхлипнул, а потом обеими рукавами быстро отер лицо и поднял голову. Блестящие глаза устремились на меня с болью и тоской.

— Ты что, знаешь по-нашему? — догадалась я. Паренек расстроено кивнул.

— Ну и что такого?!. — Я присела и обняла его за плечи. — Это ж сказка!

— Нет! — Он замотал головой. — Не сказка. Это про Ингрид.

— Кто такая Ингрид?

— Жена Хаки Волка. Когда люди Али напали на усадьбу Хаки, она не успела убежать за валы в лес. Какой-то венд захотел взять ее силой, но она вырвалась и побежала на скалу. Теперь эта скала зовется Прощальной. Там она выкрикнула имя Хаки и прыгнула вниз.

Я слушала мальчишку открыв рот. Он не врал и не выдумывал, иначе с чего бы ему плакать над моей песней?

— Ингрид была самой красивой и самой доброй на всем побережье, — потирая уже высохшие глаза, сказал Левеет. — Когда она умерла, я долго плакал.

— А Хаки? — не зная, о чем еще говорить, спросила я. Мальчишка насупился и вздохнул:

— Хаки совсем не плакал. Ингрид умерла в самоц начале весны, а он узнал о ее смерти гораздо позже, в конце осени. Он тогда воевал на Датском Валу…

На Датском Валу?! Я закусила губу. Да, хитро распорядились боги нашими судьбами! Брат Хаки погиб от моей руки в те же дни, когда берсерку доставили вести о жене, а мой Бьерн умер весной где-то возле берегов Свей… Теперь, послушав рассказы урман, я не сомневалась, что усадьбу Волка разорил Олав, и Бьерн был с ним. Видел ли он Ингрид? Подивился ли ее смелости и верности? Или тогда мой муж уже лежал бездыханный, где-то на дне моря?

Левеет успокоился, встал и стыдливо опустил глаза:

— Знаешь, у тебя получилась красивая песня. И поешь ты хорошо, только немножко странно.

— У нас так принято, — почти не задумываясь над тем, что отвечаю, произнесла я. Паренек важно качнул головой:

— Знаю. И еще я не понял некоторые слова. Ты объяснишь?

Я не успела ответить. В конюшню заглянуло недовольное узкое лицо Хорька. Когда-то Хорек был свободным бондом и трудился на своей земле, но потом обеднел, продал земли Свейнхильд и стал у нее управляющим. Если Лисица уезжала по делам, то Хорек оставался за нее и заправлял всем хозяйством. Так случилось и теперь, когда Свейнхильд отправилась в Уппсалу.

— Вы что тут делаете?! — с порога заверещал Хорек. — Тебе, словенка, тут не место!

Не знаю почему, но я обиделась. Что он все «словенка» да «словенка»?! Будто у меня и имени нет!

— Меня зовут Дара, — отчетливо поправила я.

Хорек осклабился:

— Я буду звать тебя так, как захочу. Кабы не заступничество Хаки Волка, у тебя не только имени — жизни бы не было. Пошла прочь!

Я презрительно фыркнула и двинулась из конюшни, а Хорек накинулся на беднягу Левеета. Паренек что-то бормотал, но управляющий не слушал его оправданий и продолжал вопить. Его пронзительный голос вырывался из дверей конюшни и разносился по всему двору.

«Мерзкий куренок! — поморщилась я. —До петуха не дорос, а уже вовсю голос подает! Жаль, что нынче Свейнхильд уехала в Уппсалу и всем заправляет этот драный кочет. Хотя…»

Шальная мысль пришла неожиданно, будто прозрение. Я оглядела двор. Возле построек никого не было — половина людей уехала со Свейнхильд, остальные занимались своими делами в доме и появлялись на дворе на недолгий срок.

«Ну погоди, жиряй!» — подумала я и, тяжело ступая, двинулась обратно. Хорек уже выходил из конюшни. Его лицо было красным и потным, а на пухлых пальцах застыла кровь. «Не удержался все-таки! Поколотил беззащитного мальчишку!» — еще пуще разозлилась я. О Хорьке в усадьбе болтали многое. Он насиловал молоденьких рабынь, а потом сваливал вину на других, воровал, издевался над слабыми и лебезил только перед Свейнхильд. Едва завидя хозяйку он угодливо улыбался и гнул спину, однако под этой улыбкой таилась обыкновенная зависть.

Столкнувшись со мной в дверях, Хорек сузил и без того махонькие глазки-щелочки:

— Я же приказал тебе идти в дом!

— А мне плевать на твои приказы, — нахально заявила я и грудью втолкнула Хорька в конюшню. Пора поучить этого жирного борова!

Он что-то почувствовал и попытался улизнуть, но еще один толчок отбросил его к стене.

— Да ты… ты… — запыхтел Хорек и попятился вглубь, ближе к Левеету. Мальчишка стоял возле охапки старого сена и обеими руками зажимал нос. Из-под его пальцев текла тонкая струйка крови, а взгляд парня удивленно перескакивал с меня на управляющего.

В лишних видоках я не нуждалась, поэтому стрельнула глазами на дверь, неожиданно сильно ударила недоумевающего Хорька в подбородок и рявкнула:

— Уйди, Левеет!

Потешно перебирая ногами, управляющий рухнул на спину.

— Дара, ты чего?! — кидаясь к нему, всхлипнул Левеет.

— Ничего! — отрезала я. — Он поговорить со мной хочет. Без видоков.

— Но…

— Ступай прочь, сказала же!

Чуя неладное, мальчишка бочком протиснулся в двери.

— Да прикрой за собой!


Дверь заскрипела и захлопнулась. Хорек пискнул заморгал и с трудом перекатился на четвереньки. И надо же было ему испоганить мне такой чудесный день! Да еще этот Левеет напомнил о Хаки! Ну почему все вокруг только и твердят о том, как хорош и смел этот проклятый берсерк?! Почему неведомая Ингрид так любила его, что предпочла умереть, но не достаться другому?

Я представила невысокую, хрупкую и чем-то похожую на Гейру женщину. Хаки любил ее… Наверное, так же сильно, как я — Бьерна. Море отобрало у меня мужа как раз в тот миг, когда приняло его жену…

— Ты еще пожалеешь о своей наглости, словенка! — пропищал Хорек. Он не понимал, что произошло. Толстые щеки управляющего дрожали, а с губ вместе со словами слетали капли слюны.

«Ну точь-в-точь Приболотная Гидра», — подумала я и ответила:

— Запомни, меня зовут не словенка, а Дара!

— Ты безымянная тварь и безродная мразь! — захлебнулся оскорблениями Хорек. — Словенская лягуха! Никто здесь на твою рожу глядеть не может! Если б не Хаки — ты давно бы сгнила! Но теперь уж я о том позабочусь! Пропадешь, тварь…


Так вот что думали обо мне урмане! «Тварь, мразь, уродина…» Такие слова я терпела от многих, но не от Хорька.

— Чья бы корова мычала, — спокойно сказала я и, не размахиваясь, врезала кулаком в жирный живот управляющего. Он выпучил глаза, жадно схватил ртом воздух и согнулся пополам. Его короткие руки нащупали на поясе нож. Криво усмехаясь, управляющий вытянул оружие и повертел передо мной:

— Я умею управляться с этим, гнида! И даже покровительство берсерка тебе не поможет!

Покровительство берсерка?!! Да какой посмел?!

Паук мар засучил тонкими лапками. Внезапный гнев поднялся во мне страшной, всепоглощающей волной и смял лицо управляющего. Предо мной оказался безликий, насмехающийся враг! Я не помню, что делала. Помню только, как по ладони потекло что-то горячее и в ней очутился нож толстяка. Мои пальцы стискивали его лезвие, а его владелец в ужасе пятился прочь. Я отбросила оружие и догнала его. После первого удара он упал и закрыл голову руками, но какая-то невидимая преграда внутри меня рухнула, и все тревоги, сомнения и печали последних лет хлынули наружу. Завывая, как мара, и будто сама становясь ею, я пинала тело Хорька и не замечала распахнувшихся дверей, только вдруг поняла, что врагов стало больше. Кто-то ударил меня в живот, но боли не было. «Хаки дрался ногами», — шепнул внутри меня льстивый голосок той самой мары, которой я стала. Совет оказался кстати. Моя нога взметнулась вверх, и мой новый враг треснулся спиной о высокую деревянную загородку и съехал на землю. Второй оказался более ловким и успел дважды зацепить меня вилами, прежде чем очутился рядом с товарищем. Больше на меня никто не нападал. Собравшись в кружок, люди Свейнхильд просто стояли и смотрели, как я визжу, завываю и в бешенстве колочу ногами поверженных врагов.

Моя ярость потухла внезапно, почти так же как загорелась. Сначала сквозь гул в ушах прорвалось тревожное ржание лошадей, потом долетели людские голоса и чьи-то стоны, а ноги мгновенно отяжелели, будто налились свинцом. Я вслушалась в невнятные шорохи и помотала головой. Откуда такая усталость? Что случилось?

Словно сон-Один из нападавших на меня людей застонал и попытался встать. Я шагнула к нему, но он тут же замер.

— Не бойся, — хриплым, совсем чужим голосом сказала я. — Не трону.

Я действительно не хотела ни с кем драться — уж очень устала.

— Да она же берсерк… — раздался испуганный женский голос. Кто произнес эти слова? Хотя какая разница? Усталость заставила меня сесть на пол. Белые лица урман закачались надо мной. Белые, белые… Давным-давно я была маленькой и так же смотрела на тех, кого у нас назвали берсерками. Они казались мне зверьми. Теперь в урманской земле зверем назвали меня…

Мне стало смешно. Хохот сотрясал мое тело, пока урмане вытаскивали из конюшни бесчувственное тело Хорька и запирали двери. Даже оставшись одна, я не перестала смеяться. А потом закрыла глаза, завертелась в разноцветном, сумасшедшем вихре и оказалась на

Красном Холме, рядом с Баюном. Он задумчиво глядел на некрасивый, черный, будто головешка, пень.

— Опять ты… — сонно сказала я. — Чего тебе надо? Баюн повернулся:

— Совсем плохо. Любой пень. может дать новые ростки, но не этот. Этот отравлен. Под его корнями течет человеческая кровь, и он не хочет забыть об этом.

Какая кровь? Ах да, здесь же жил род старого Слепца. Всех их убил воевода Сигурд.

— Ты ошиблась, договорившись с марами, — продолжал Баюн. — Они сделали тебя хуже того, за кем ты охотилась. А что будет дальше? Нынче ты била чужих. А не выполнишь обещанного — забудешь, где чужие, а где свои. Забудешь дом, любовь… Души убиенных тобой людей достанутся марам, а пустая ненависть сожрет тебя. Мары поселили ее в тебе, а ты приняла и не желаешь с ней бороться… Совсем как этот пень…

— Зачем бороться? И как? — зевая, спросила я.

Баюн склонил голову к плечу:

— Прости своего врага. Ты ведь уже почти сделала это. Мне надоели речи шилыхана. Легко ему говорить о прощении, ведь у него нет врагов! И с чего мне прощать Хаки? Ведь это он взял меня в плен и был виноват во всем, что творилось в моей душе! Из-за него мары мучили меня! Они ждали его смерти. А прощу его, пожалею — и что? Сама достанусь проклятым выползкам Морены?!

— Отстань, Баюн, — прошептала я. — Поди прочь. Откуда-то из-под пня взметнулся вихрь, растекся серой дымкой и скрыл Баюна.

— Мары любят брать все! Они все равно заберут тебя… Еще до смерти… — долетел его слабый крик, и я провалилась в глубокий, долгожданный сон.

Разбудил меня лошадиный храп. Пегая кобылка лениво жевала сено и косилась на меня умным круглым глазом. Я хотела потрепать ее по морде, но не смогла поднять рук. Крепкие веревки плотно прикручивали их к столбу за спиной. Ноги тоже оказались привязаны к вбитому в пол колу. Зачем меня связали? И кто?

Я шевельнулась. Чуть встороне от моих ног темнело пятно высохшей крови. Недавняя драка всплыла в памяти. Неужели это было не сном?! Пресветлые Боги, да где же был мой разум, когда я стала бить Хорька?! Ведь хотела лишь немного припугнуть его — показать, что не собираюсь терпеть оскорбления, а что вышло?!

Дверь заскрипела. По усыпанному сеном полу пролегла узенькая полоска света. Догадываясь, кто стоит за створкой, я позвала:

— Левеет!

Мальчишка бочком втиснулся в щель.


— Что со мной было, Левеет? Он заморгал:

— Не знаю. Ты ни с того ни с сего стала бить Хорька. Потом раскидала троих мужиков, как котят, а после упала, заснула и два дня не просыпалась…

— А почему ладонь так болит?

— Хорек сказал, будто ты взяла его ножик за лезвие и выдернула у него из руки. Видать, глубоко порезалась, — по-прежнему переминаясь у дверей, пробормотал Левеет, а потом решился и шагнул вперед: — Он послал за Финном-колдуном и за Свейнхильд. Колдун приходил вчера. Поглядел на тебя и сказал, что твоя сила — очень дурная и никому, кроме Хаки, с ней не совладать, потому что жизни ваши связаны, как одна. А когда Хорек приказал тебя убить, колдун заявил, что это может решить только Хаки. Теперь все ждут приезда Свейнхильд и очень боятся.

— А ты?

— Я — нет, — гордо выпрямился Левеет. — Я твой друг, а ты не обидишь друга.

И тогда я вспомнила Баюна. «Вскоре ты перестанешь различать друзей и врагов. Марам нужны людские жизни, и чем чаще ты будешь убивать, тем больше жизней получит их ненасытная хозяйка…» Неужели он говорил правду и мой внезапный гнев — дело Морениных прислужниц? Если это так, то скоро я сама превращусь в мару, только живую и облаченную плотью! Так вот что значило Баюново «они любят брать все». Чем дольше живет мой враг, тем больше нежити Морены завладевают моей душой. Нужно быстрее выбраться отсюда, отыскать Хаки и убить его! Иначе мне грозит куда худшая участь, чем смерть. По слухам, Волк где-то в Норвегии, и его нетрудно найти, лишь бы достало сил перебраться через разделяющий Свею и Норвегию загадочный лес Маркир! [108]

— Если ты мой друг, как говоришь, — прошептала я, — то сними путы. Ты ведь знаешь, что сделает со мной Свейнхильд. Клянусь, я уйду и больше никогда не вернусь! А если меня поймают — скажу, что смогла развязаться сама.

Паренек отрицательно замотал головой:

— Нет. Нельзя.

Я вздохнула. Что ж, он не оставил мне выбора. Негоже обманывать ребенка, но придется.

— Ты просто боишься, — откидывая голову, заявила я. — Ладно, ступай отсюда, трусишка.

— Я не трусишка!

— Но боишься…

Левеет засопел, переступил с ноги на ногу, а потом моей щеки коснулось его прерывистое дыхание. Веревка на моих руках натянулась, дрогнула и упала на пол.

— Вот, — убирая нож, заявил Левеет. — Я не трус!

— Нет. Не трус, дурачок. — Коротким резким ударом я обрушила оба кулака на его голову. Парнишка застонал и обмяк. Скоро он очнется, и мне следовало поторопиться.

Выпавшим из его рук ножом мне удалось перепилить веревки на ногах. Все тело ныло, будто после тяжелой. работы, а руки едва шевелились. Разминаясь, я несколько раз присела, потом подпрыгнула. Ничего… Вроде легче… Осталось выбраться отсюда, а там…

Я не знала, что будет там. Знала только, что, по слухам, Хаки Волк ушел в Норвегию, в усадьбу ярла Хакона. Только бы найти это место и добраться до своего врага раньше, чем мары превратят меня в чудовище! Теперь у меня не возникнет сомнений…

Я шагнула к двери, и та широко распахнулась. Яркий свет и снежная белизна заставили меня зажмуриться.

— Брось нож! — громко приказал незнакомый голос.

Бросить? Не открывая глаз, я выпустила оружие. Сопротивляться было глупо — судя по звону мечей, фырканью лошадей и скрипу раннего снега, у дверей конюшни собралось не меньше десятка всадников.

«Не успела. Чуть-чуть не успела», — вертелось у меня в голове, и, вторя моим мыслям, надменный голос

Свейнхильд громко произнес:

— Помедли мы еще немного, и ты успела бы удрать, словенка…

— Дара! — через силу открыв глаза, сказала я. —

Меня зовут Дара!

.Казалось, Свейнхильд не услышала моих возражений.

— Взять ее! — приказала она.

Мои глаза уже привыкли к белизне снега и разглядели приехавших со Свейнхильд незнакомых всадников. Одежда и украшения выдавали в них знатных воинов. И где только Лисица набрала таких помощников? Или, услышав об озверевшей бабе, они сами захотели поглазеть на дикарку? Что ж, пускай смотрят, чай, до дыр не сотрут…


— Ее убить надо! Или судить! — Откуда-то вылез Хорек. Я шатнулась в его сторону, и, пискнув, управляющий скрылся.

— А чего ее судить? — небрежно откликнулся один из незнакомцев. — У нее хозяйка есть.

Не слезая с коня, он подъехал ближе. Обутая в теплый меховой сапог нога легонько толкнула меня в плечо. Я отдернулась и не удержалась, упала в снег. Всадник расхохотался:

— И это — баба-берсерк?! Да она и на ногах-то не стоит! — Все еще смеясь, он обернулся к пристыженному управляющему:. — Как ты не смог с ней совладать?!

— Она ж не только меня… Вон и Оспак, и Клещв скажут… — забормотал тот. Он боялся приезжего. Очень боялся. Даже больше, чем самой Свейнхильд. Я поднялась на ноги и оглядела незнакомца. Ничего особенного… Урманин как урманин, только одежда побогаче, чем у прочих. Верно, какой-нибудь ярл…

Я облизнула губы и улыбнулась:

— А ты, воин, тоже не из шибко смелых! Хорька на смех поднял, а сам явился в полном вооружении, будто приехал не на забаву, а на смертный бой!

Собравшиеся за всадниками люди расслышали мои слова и возмущенно заворчали. Свейнхильд достала из-за пояса плетку, но всадник опередил ее, вспорол пятками конские бока и рявкнул:

— Думай, с кем говоришь!

Плеть взметнулась и упала на мою щеку. По шее потекло что-то теплое и горячее. Несколько красных капель упало в снег. Я хотела ответить обидчику, но не успела. Тыча пальцами за мою спину, пешие урмане зло за-. гудели и двинулись вперед. Свейнхильд развернула кобылку.

— Стойте! — выкрикнула она.

— Да ты погляди, что эта тварь наделала! — заверещала какая-то баба. — За что мальчонку-то?!

Я догадалась оглянуться. Из конюшни выходил Левеет. Он сжимал голову обеими руками, беспомощно покачивался из стороны в сторону и жалобно стонал. Меня он не видел.

Надменный всадник, тот самый, что пнул меня .ногой, подъехал к пареньку и склонился:


— Эх, малец!

Его сильные руки подхватили мальчишку и уложили его поперек лошадиной шеи. Ноги Левеета замотались перед моим лицом. Я отвернулась. Нечего жалеть о том, что сделано. Этому учил меня Бьерн.

— Стойте! — опять выкрикнула Свейнхильд шумящей толпе.

Теперь ее услышали и остановились. Я не опустила головы —и хорошо видела злые лица урман. Ни одного сочувствующего взгляда, ни одной ободряющей улыбки… Чужая земля и чужие люди… Ах, матушка Мокоша, что же за нитку ты мне. спряла? Почему увела так далеко от милой земли, где если люди не пожалеют, так хоть березки поплачут?

Свейнхильд подъехала. Жаркий, пахнущий потом конский бок ткнулся мне в лицо.

— Я решила, как наказать словенку! — заявила Лисица. — Ее дела — дела дикой собаки! Хаки подарил ее, но мне не нужен такой дар! Я возвращаю ее хевдингу!

— Нет! — Высокий узколицый урманин в драной телогрее разрубил воздух кулаком и решительно двинулся к Свейнхильд. — Убить ее!


— Верно! Убить! — поддержала толпа. Лисица покосилась на всадника. Будто отказываясь участвовать в обсуждении, он качнул головой. Урмане приободрились.


— Я верну ее хевдингу! — опять крикнула Свейнхильд. — Если только она доживет до его возвращения!

Кто-то из наиболее смышленых задумался сразу, а спустя мгновение смысл ее слов дошел до остальных. Усадьба затихла, будто вымерла. Свейнхильд сжала маленькие кулачки:

— Она будет ждать его, как и положено дикому зверю, — на цепи во дворе! Нет большего позора, — и кивнула одному из всадников.

Тот подхватил мои руки и короткой петлей затянул узел на запястьях. В толпе засвистели. Всадники развернули лошадей. Веревка швырнула меня лицом на землю и поволокла за ними. «Хоть бы камень какой по пути», —задыхаясь от набивающегося в рот снега, успела подумать я. А потом уже не могла думать. Мир завертелся и холодными комьями залепил глаза и уши…

Очнулась я ночью. Небо сияло звездными дырами, а лунный свет тревожными бликами прыгал по сугробам вдоль стены. Чуть поодаль на утоптанном копытами снегу виднелись глубокие борозды.

"Как только жива осталась? — мелькнуло в голове. —

Эвон как мотали…"

Закусив губу, я встала и пошатываясь побрела к дверям. Измученное тело требовало тепла и покоя. Что-то зазвенело. Мой взгляд отыскал источник звука. Звон издавали звенья крепкой железной цепи. Один ее конец крепился к железному ободу на моей ноге, а другой тонул в сугробах. Ничего… Лишь бы согреться…

Обеими руками опираясь на покатую стену, я кое-как доковыляла до входа. Цепь натянулась. Зацепилась, что ли? Я дернула ногой. Бесполезно. Я вернулась и, упав возле закрепляющего цепь кола, всхлипнула. Звеньям ничего не мешало! Подлая Лисица нарочно приковала меня близ входа, но так, чтобы я не смогла войти!

«Может, хоть немного поддастся высунувшееся из земляной стены кольцо? — подумалось вдруг. — Ну-ка!» Оно не шевельнулось. Должно быть, железный прут протыкал стену жилища насквозь. На него надели цепь, потом загнули и заклепали… Все просто. Теперь не всякий кузнец расклепает…

Едва сдерживая слезы, я села на землю и тихонько завыла. Что же теперь делать? Лучше уж умереть, чем сидеть и ждать, когда мары превратят меня в жуткое, звероподобное существо! Они ведь и не подумают освободить меня. А Хаки… Кто знает, когда вернется этот берсерк? Может, никогда. Грозился же…

Взвыв, я вскочила и отчаянно задергала кольцо в разные стороны. Оно не поддавалось. Всю ночь я безуспешно выла, расшатывала кол и царапала стены, а утром поняла, что надеяться больше не на что, легла, свернулась клубком и стала ждать смерти. Глаза закрылись сами…

Меня разбудил ехидный голос Хорька. Толстяк стоял на безопасном расстоянии и лаял. Окружавшие его мальчишки хохотали и указывали за мою спину. Я оглянулась. У самой стены возвышался наспех сложенный из веток и соломы хлипкий, больше похожий на звериное логово шалаш. Возле него дымилась собачья миска с каким-то варевом, а поодаль валялась охапка старого сена и драные тряпки.

— Словенская сука! —потешался Хорек. — Жрать хочешь?! Так лакай!

Он думал, что насмешки останутся безнаказанными. Дурак! Я покорно проковыляла к миске и пригнулась к ней лицом. Управляющий вытянул шею. Горячее варево взлетело в воздух и длинной дымящейся цепочкой обрушилось на его голову. Хорек взвизгнул и принялся отряхиваться, а мальчики, пища от восторга, кинулись прочь.

К ночи я пожалела о своей гордости. Мороз стал еще сильнее, а живот сводило от голода. То проваливаясь в похожий на беспамятство сон, то просыпаясь от рези внутри, я зарылась в сено и завалилась ветками, а утром смирила гордость и, на радость Хорьку и другим зевакам, прилюдно выхлебала из миски собачьи помои. Теплая еда придала сил и решимости. Чтобы убить Хаки, нужно было выжить. А значит, следовало позаботиться о жилье. Сцепив зубы и стараясь не замечать боли, я принялась раскапывать снег. Он оказался совсем неглубоким, и вскоре под ним показались земля и укрывающие стену дома мелкие камни. Поскуливая от боли в ободранных пальцах, я выковыривала их и укладывала изогнутым рядом. Заинтересованные урмане столпились неподалеку и молчаливо наблюдали за моим странным, на их взгляд, занятием. К полудню кто-то позвал Свейнхильд.

Лисица явилась не сразу и на меня даже не взглянула.

Сначала она разогнала бездельничающих рабов, потом прикрикнула на Хорька и лишь затем двинулась ко мне. Только теперь я заметила, что она и впрямь походила на лису. Рыжая, с узким личиком, быстрыми движениями и хитрыми глазами…


— Что ты делаешь? — брезгливо кривя губы, спросила она.

— Дом строю! — огрызнулась я. — Не подыхать же вам на радость!

Свейнхильд тряхнула головой:

— Ты все равно умрешь! После того, что ты сделала с Левеетом, даже рабы не пожалеют тебя.

— А мне и не нужна их жалость. Тебе-то без нее неплохо живется…

Она вскинула голову:

— Я свободна и делаю" что хочу, а ты — жалкая тварь, рабыня!

— Врешь. Ты хочешь расправиться со мной, а не можешь. Страх не позволяет. Страх перед предсказаниями колдуна и гневом Волка. А во мне страха нет. И никогда уже не будет. Так кто же из нас жалкая тварь? — Я стряхнула с пальцев подтаявший снег и потерла их друг о друга. Слабое покалывание пронзило кожу.

— А теперь ступай, — вновь принимаясь за работу, беззлобно посоветовала я Лисице. — Дел-то небось и без меня невпроворот.

Она передернула плечами и ушла.

До вечера мне удалось выкопать неглубокую земляную нишу и обложить ее камнями. Оставалось навалить на них тряпок и сена, а сверху прикрыться ветками.

Дно ямы уже было покрыто сеном, когда рядом раздался знакомый голос.

— Зачем ты меня ударила? — спросил он.

Я медленно положила ветку и повернулась. Левеет. Неловкий, серьезный и очень печальный…

«Да, дружок, худо, когда тебя предают», — подумала я и ответила:

— Хотела убежать.

— Но я же был твоим другом! — обиженно выкрикнул мальчишка.


— Дурачок. В этом мире ни у кого нет друзей. Есть люди. Ты можешь сделать выбор и приблизить кого-нибудь, но тогда будь готов к боли, потому что однажды они предадут.

Я думала, что Левеет обидится и уйдет, но он остался. Переминаясь с ноги на ногу, он долго молчал, а потом заметил:

— Хаки тоже так говорил…

Хаки! Я совсем забыла о нем! А время идет. День за днем, день за днем… Сегодня я еще могу говорить и думать, а что будет завтра или когда я просижу на цепи год, два, три? Смогу ли тогда вспомнить свое собственное имя?

— Ты что-нибудь слышал о нем? — спросила я. Левеет помотал головой. Я отвернулась и принялась укладывать ветви. Мальчишка не виноват. Просто мне некогда ждать, пока Хаки убьют в каким-нибудь походе. Нужно что-нибудь придумать…


Видя, что я больше не собираюсь разговаривать, Левеет ушел. Вернулся он только через две недели. К тому времени на меня уже перестали обращать внимание — не глазели, как на некую диковинку, и не дразнили. Взамен насмешек пришло глухое, тоскливое одиночество. Не мары превращали меня в зверя, а тоска. Однажды ночью я не выдержала и, подняв лицо к небу, завыла. Тогда-то и появился Левеет. Не замедляя шага, он подошел почти вплотную. Я уже отвыкла видеть кого-либо так близко, поэтому засмеялась:

— Тебя разбудил мой вой? Но зверю положено выть…

— Я принес тебе еду и огонь, — укладывая возле моих ног небольшой сверток, сказал он. Его голубые глаза смотрели сурово и строго, будто у взрослого, много повидавшего мужчины.

— Не боишься? Свейнхильд не похвалит тебя за это. Да и мало что придет мне в голову…

Я ожидала детского — «Ты мой друг», но услышала иное:

— Помнишь, ты говорила мне о выборе? Я сделал выбор. Возьми. Хоть немного согреешься. — Он вложил в мою ладонь тяжелую рукоять горящего факела. Его смоляная обмотка протестующе зашипела. Когда-то так же шипели в огне доски моего родного печища. Память подсказала мне, как добыть свободу.

— Ступай, — сказала я Левеету. — И послушай совета — не вини себя.

Он не понял, но расспрашивать не стал. Я проводила взглядом его невысокую фигурку и принялась за работу. В дело пошло все — ветви, сено, древесная кора и старое тряпье. В самую середину собранного кома я сунула горящую голову факела. Тряпье и сено занялись быстро. Выскользнувший огонь опалил мне лицо, но, не замечая жара, я подхватила огромный пылающий шар, кинулась к двери и дотянулась до нее ногой. Удар, еще один… Тяжелая створка засипела и приоткрылась. Рассыпая снопы искр, горящий ком вкатился внутрь. Там заверещали.

— Пожар! — вторя раздающимся изнутри крикам, заголосила я. — Пожар!

Всполохи пламени, крики людей и визг испуганной скотины разбудили всю усадьбу. Встревоженные урмане выскакивали из домов и бросались к горящей избе. Более сообразительные тащили ведра и топоры. Я отползла подальше к стене и прижалась спиной к кольцу. Если мне повезет, пламя потухнет не сразу. Там, в избе, не полу много сухой соломы, да и деревянные стойки займутся быстро, лишь бы не сообразили затушить…

Скорчившись у стены, я глядела на бегающих yрманов и молилась огню. «Скорее же, скорее, Сварожич! Под. соби, родимый! Недоброе делаю, да не по своей вине!» —шептали мои губы. В ответ он басовито гудел где-тс под землей: «Жди, жди, жди…» И я дождалась! Земляные, подпертые изнутри деревянными балками стень качнулись. Незаметно, совсем чуть-чуть, так, будтс задыхающийся в дыму дом попробовал глотнуть немного свежего воздуха. Обеими руками я вцепилась в кольцо и откинулась назад. Кол медленно пополз из земли, Немножко, еще немножко… Загнутое с противоположной! стороны острие выскользнуло наружу. Я рухнула на спину, перевернулась через голову и, подхватив цепь, кинулась в сторону леса. Сзади затрещали стены и закричали люди. Возможно, они подумают, что я сгорела. Хотя вряд ли…

Хорек возник на моем пути, будто приведение. Он тащил ведро с водой и никак не ожидал наткнуться на меня. Глазки управляющего испуганно округлились, но промолчать ему не хватило ума.

— Ты?! Эй, люди! — взвизгнул он и замолчал. Железный кол сослужил мне хорошую службу…

Исчезая в спасительной темноте леса, я оглянулась. Тела Хорька не было видно, только перевернутое ведро жалобно глядело мне вслед круглым донцем, будто про— , сило взять с собой. Но я не нуждалась в попутчиках…

Я бежала, спотыкалась, падала, вскакивала и снова бежала. Сначала еще чувствовалась боль в ногах и груди, а потом все прошло, осталось только прерывистое хриплое дыхание, бешеный стук сердца и тяжесть волочащейся сзади цепи. Я долго несла ее в руках, но потом сообразила — обмотала холодные звенья вокруг пояса и стала опираться на кол с кольцом, будто на посох. Так идти оказалось намного легче и удобнее.


Сначала я бежала без направления, лишь бы уйти подальше от усадьбы, пока не стих пожар и урмане не нашли труп своего управляющего. Когда это произойдет, меня не спасут ни быстрые ноги, ни снежные заносы.

К рассвету лес поредел и мелким кустарником скатился к маленькой быстрой речушке. Ее берега обмерзли, но посредине струился звенящий ледяной поток. Не раздумывая, я прыгнула в воду и побежала вниз по ручью. На воде не остается следов, л по ней не ходят на лыжах. Здесь преследователи собьются…

Ручеек недолго радовал меня своим звоном. Проскакав с версту, он принялся нырять под наст, забираться под коряги и в конце концов скрылся под снегом. А спустя еще немного кончился лес и впереди открылась белая равнина.

«Озеро, — догадалась я. — Озеро Меларен. Это уже довольно далеко от Уппсалы».

Урмане говорили, будто озеро Меларен так велико, что его не обойти и за три дня. Проверять эти слухи я не собиралась. На берегах Меларена стояло множество больших и мелких усадеб. Цепь на ноге и оборванный вид выдадут во мне беглую рабыню. Меня поймают, вернут Свейнхильд, а дальше? Опять цепь или новые издевательства? Лисица не позволит мне умереть до возвращения Хаки, если тот вообще когда-нибудь вернется. Остается одно…

Сунув в рот пригоршню холодного снега, я ступила на лед озера. Здесь уже не запутаешь следов и не укроешься в спасительной ложбинке. Нужно бежать.

Мои ноги дрожали и подкашивались, а кол все чаще вываливался из ослабевших рук. Небо потемнело и опять стало светлым… Недобрый день или светлая ночь? А может, просто темнота в глазах? Налипший на ноги снежный ком тянул вниз. Где-то на середине озера я упала, не смогла встать и, задыхаясь, поползла вперед на четвереньках. Хотя вперед ли? Не знаю. Мне было уже все равно…

Очнулась я от яркого солнечного света. Откуда он? Неужели прошла ночь?

Дрожь перестала колотить замерзшее тело, но теперь оно не желало шевелиться.

— Вставай же! — копошась в снегу, приказала я себе самой. — Вставай!

В небе захлопали крылья. Мары— Прилетели… Чуют, гадины, смертный час…

Но это оказались не мары, а две большие черные птицы с острыми клювами и быстрыми, круглыми глазами.

— Чего явились? — прохрипела я.

Одна из птиц склонила голову набок, скакнула ко мне и громко каркнула, «Вороны бога Одина — Мудрость ц Память, — вспомнились пастушьи байки. — Каждый день они облетают землю и приносят Одноглазому владыке все новости».

— Все равно встану! — заявила я тому, которого окрестила Памятью. — Понял? Встану и пойду дальше!

Он подпрыгнул, взмахнул крыльями и потешно заковылял в сторону, к длинному, глубокому следу в снегу. Посередке след вспарывала узкая борозда. Неужели это я ползла и тащила за собой цепь? Если могла делать это без памяти, то уж в своем уме точно сумею!

С большим трудом мне удалось подняться на четвереньки и двинуться вперед. Солнце припекало щеку, а темная тень ложилась на запад. Значит, это путь на юг. Там не много поселков, их гораздо больше на востоке, у моря, где стоит город…

Я так и не вспомнила названия города. Раздосадованные моим упрямством, вороны захлопали крыльями и, каркая, полетели прочь.

«Везет же тварям, — завистливо глядя им вслед, подумала я. — Мне бы птичьи крылья…» Но крыльев не было, только непослушные, обмерзшие руки и ноги.

Озеро кончилось большим березовым перелеском на холме, где я смогла передохнуть и оглядеться. По другую сторону холма сверкала снежная гладь озера. Оно было меньше Меларена и утоптано у берега человеческими следами. Закрыв глаза, я откинулась к березе. Нужно ждать ночи. Под покровом темноты можно преодолеть озеро, минуя поселок. Обойти его мне не достанет сил. И даже хорошо, что мои следы смешаются с чужими. Тогда никакие преследователи не отыщут.

Пока я размышляла и жевала содранную с дерева кору, пошел снег. Крупные тяжелые хлопья падали мне на голову и гладили лицо. Они казались мягкими и совсем не холодными.

Снег шел весь вечер и всю ночь. Он укутал поселок, спрятал под белыми шубами ветви деревьев и снежной занавесью скрыл луну. В темноте я проковыляла через озеро и вновь очутилась в лесу. Тонкий наст похрустывал цоД крадущимися звериными шагами, в кустах то и дело мелькали чьи-то тени, но наброситься на меня никто не отважился. Прислушиваясь к звяканью цепи и хриплым стонам, звери недолго провожали меня, а потом уходили на поиски другой добычи, так и не поживившись лакомым человеческим мясом.

Метель плясала еще два дня. Мои худые сапоги развалились, и черные, как головешки, пальцы высовывались наружу, но я уже ничего не чувствовала. Иногда в голове все путалось, и вместо заснеженных урманских перелесков и обрывистых фьордов я оказывалась в родном доме, перед теплой печью, или на корабле, рядом с Олавом, или в лесу, в убогой хижине Слепца. Старик всегда гнал меня прочь. Он стучал посохом о деревянный идол Триглава и кричал: «Вон! Вон отсюда!» А однажды я стала совсем маленькой. Родители куда-то ушли и не возвращались… Мне было очень страшно и хотелось есть. Голод выгнал меня из дома. Окликая мать, я выползла в снежный вихрь и услышала шорох. Темное пятно надвинулось и превратилось в косматое серое чудовище. Оно прыгнуло и вцепилось в мою руку. От страха и боли я очнулась. Вокруг была ровная снежная пустыня: ни дома, ни волка, только боль в руке. На запястье виднелись глубокие кровавые вмятины. Сначала я испугалась, а потом облизнула губы, ощутила на них солоноватый вкус крови и поняла, в чем дело. Голод подкрался ко мне во сне и заставил грызть собственное тело-После этого я старалась вообще не засыпать и про себя шептала урманские названия всего, что замечала вокруг. Чужие слова забывались и путались, но это спасало рассудок. Видения оставили меня в покое.

На четвертый или пятый день впереди появилась огороженная плетнем небольшая лядина. Я перебралась через нее, привалилась спиной к плетню и откинула голову. В голубом небе покачивались ветви одинокой осины. На самой вершине дерева сидели две черные нахохлившиеся птицы.

— И вы тут? — спросила я.

Вместо ответа они сорвались с ветки и" полетели прочь. Вряд ли это были те же самые, которые встретились мне на озере. Те-то знали, куда им лететь. Это я не знала, куда иду. Да и нужно ли вообще куда-то идти? Здесь хорошо-Тихо, тепло… Но Хаки…

Всхлипывая, я встала и двинулась за птицами. На вершине холма ноги подкосились. Древесные стволы замельтешили перед глазами, но не осталось ни сил, ни желания остановить их. Что-то больно ударило меня по затылку, и наступила темнота.

Когда я открыла глаза, то не сразу поняла, где нахожусь. Блики огня прыгали по деревянным балкам избы, мои руки покоились на мягкой медвежьей шкуре, а ступни кололо и саднило тысячью тонких игл. Дом Свейнхильд! Поймали!

— Очнулась? — Голос был женский, молодой, незнакомый и певучий.

Я повернула голову. Красивая, немного полная и оченй бледная молодая женщина в богатом красном платье и меховой телогрее стояла у дверей в избу, печально глядя на меня большими голубыми глазами. Раньше я никогда не встречала ее у Свейнхильд. Да и убранство избы было иное, чем в усадьбе Лисицы. Слишком чисто и слишком пусто…

Не дожидаясь ответа, женщина прошла на середину избы и, склонившись над очагом, пошуровала в углях крючковатой палкой. В ее плавных движениях и бесшумной поступи было что-то странное, но что?

— Где Лисица? — спросила я.

Круглое лицо незнакомки повернулось ко мне, а угол ки губ дрогнули.

— Дома, наверное. Не знаю…

— Как не знаешь?! Где я?

Женщина оставила свое занятие, быстро подошла и неожиданно ласково коснулась холодными пальцами моей руки:

— Потерпи. Я смазала твои ноги тюленьим жиром и обмотала медвежьей шкурой. Это верное средство. Они снова будут ходить.

Кто она такая? Служанка Свейнхильд? Нет, та не стала бы заботиться о моих ногах. И незнакомка не походила на служанку. Она была красива и богата. Одни золотые ожерелья на ее шее стоили всей усадьбы Свейнхильд.

— Ты кто?

Красавица тряхнула головой:

— Я — хозяйка усадьбы. Бывшая… Теперь тут никто не живет. Давно уже…

— Почему? — окончательно запутавшись, поинтересовалась я.

Она неопределенно махнула рукой в сторону моря:

— Так вышло, что теперь мой дом там. А сюда прихожу плакать и вспоминать.

В ее голубых глазах блеснула слеза. Я отвела взгляд. Нечего глазеть на чужую беду, и так все ясно. Наверное, когда-то здесь был ее дом. Потом девушку отдали замуж за богатого, но нелюбимого, она со слугами и родичами переехала в новый дом, и усадьба опустела. А бабье сердце все грустило по прежней жизни и тянуло молодую жену в девичью горницу. Стала понятной и ее забота о беглой рабыне. Наверняка красавица и сама не раз подумывала сбежать от постылого мужа…

Я закрыла глаза и вздохнула. Такая удача выпадает не часто. Верно, сам Велес пожалел меня и сбросил с кручи к ногам этой урманки. Вот подлечусь, поправлюсь и соберусь в поход. Главное — выжить, а там уж я непременно отыщу своего берсерка!

Женщина вернулась к костру, а потом поднесла к моим губам большую плошку. Из нее тянуло мятным и пряным ароматом.

— Выпей, — попросила незнакомка. — Выпей…

— Почему ты обо мне заботишься?. — проглатывая живительное питье, спросила я. . Незнакомка грустно улыбнулась:

— Ты убьешь моего мужа…

Плошка выскользнула из моих рук, упала на пол и раскололась на мелкие черепки. Дева небесная Перун-ница, да что ж такое говорила эта молодуха?! Или так я должна отблагодарить ее за заботу?!

— А если откажусь, ты расскажешь обо мне людям Свейнхильд?

Мне вовсе не хотелось убивать какого-то незнакомого мужика просто потому, что он надоел своей суженой.

— Нет, — глядя мне в глаза, ответила красавица. Ты не откажешься.

С виду такая робкая и тихая, а нахальства хоть отбавляй! Может, ее муж и впрямь изрядная скотина? — Увижу его и мигом возжелаю отправить на тот свет?

— Ты так его ненавидишь? — спросила я.

— — Что ты?! — испугалась незнакомка. — Я люблю . его! Так люблю, что уйти не могу!

Вот те на! Зачем же тогда убивать или уходить? И откуда такая грусть по прежней жизни? От большой любви и счастливой доли никто не побежит плакать в отчий дом. И непохоже, чтоб этакую красотку могли променять на другую…


Окончательно растерявшись, я наблюдала, как красавица собрала с пола черепки и подтерла растекшуюся темную лужу. Ее белые руки проворными зверьками отбегали по влажным половицам и легли на живот.

— Это он меня не любит, — печально призналась она. — Забыл меня. Совсем забыл…

Все-таки ревность… Какой же дурак мог позабыть такую красу?! И в хозяйстве она вон как справна: миг назад плавало по полу глиняное крошево, а теперь чисто и сухо, будто ничего и не проливалось… Сухо?!

Я взметнулась на постели. Верно! Под лавкой не осталось даже влажного пятна. А тряпки-то у незнакомки не было!

— Ты кто такая?! — натягивая повыше шкуру, будто желая закрыться ею от недоброго колдовского глаза, вскрикнула я.

Женщина подняла голову:

— Хозяйка я. Здесь — хозяйка.

— Видала я таких хозяек. — Одна моя рука принялась нащупывать одежду, а другая зашарила по лавке. — В Приболотье их хоть пруд пруди. Колдунья ты! Хочешь мужа извести, вот и подобрала меня, разум мутишь…

Теперь меня уже не удивляла ни странная просьба незнакомки, ни ее забота. Ворожей не любят мужской род и замуж идут, как на костер. А уж замужняя ведьма — самая злая. Она даже рожичей морит уроками и напастями. А то, бывает, подберет какую-нибудь заплутавшую человеческую душу и не возвращает хозяину, покуда тот не сделает для нее подлую работу. Да и после " обмороченный человек останется при ней вечным рабом. Свою обсохшую и починенную одежду я отыскала в ногах постели и сразу стала одеваться. Женщина внимательно следила за мной. Ее огромные печальные глаза, казалось, стали еще больше и печальнее.

— Куда же ты пойдешь? — спросила она. — Там за дверьми тебя давно ждут. Я их не пускаю. Тут моя усадьба, мое право. А выйдешь — кто тебя защитит?

— Да было бы от кого защищать! Уж лучше люди Свейнхильд и лютая смерть, чем ведьмина неволя!

Я сплюнула на пол и рванула дверь. В лицо ударил морозный ветер. Уходить из теплой избы не хотелось, но я собралась с духом и упрямо шагнула наружу. Дверь громко захлопнулась за моей спиной. В ответ на крыше что-то зашевелилось и запищало. Что это?

— Мы, мы, мы… — Низкая крыша урманского жилища кишела темными, скользкими тварями. Мары.

Моренины прислужницы лениво вытягивали длинные худые шеи и расправляли крылья. Почему-то теперь я видела их отчетливей, чем раньше. Узко посаженные на сухих, обтянутых кожей черепах горящие глаза ощупывали мое тело. Когтистые руки с перепонками-крыльями похрустывали и шелестели, а тощие, похожие на пустые мешочки груди лежали на выпирающих ребрах…


— Ты наша, — подбираясь к самому скату, радостно пискнула одна из мар. Я отшатнулась:

— Нет!

— Но ты уже шагнула за край жизни и не отдала нам берсерка, — раззевая беззубый рот, возразила крылатая тварь. — Ты не выполнила уговора. Ты — наша.

— Наша, наша, наша, — зашептали тысячи голосов. Черной тучей мары поднялись в воздух. Руки-крючья потянулись ко мне. Паук в груди радостно задергал лапами.

Забыв о страхе перед ворожеей, я метнулась к дверям и ввалилась обратно в избу. Красавица ведьма что-то помешивала в котелке. :

— Я ведь предупреждала, что тебя там ждут, — заявила она.

— Слушай, ты, — по-рачьи пятясь к лавке, вымолвила я. — Там худо, но и тут не лучше. И знай — ворожи не ворожи, а твоего мужа я не убью!

— Но ты сама этого хочешь, — равнодушно возразила ведьма. — Птицы тебя привели, а они чуют, кто кому смерти желает.

Меня привели птицы? Какие? Ах да, эти! Ведьмино воронье! И угораздило же меня из огня да в полымя!

Я зашарила глазами по стене. Должно же быть тут хоть что-нибудь спасительное! Осиновый прут или, на худой конец, старая оглобля! «Бей ею ведьму по хребту да приговаривай: раз, раз, раз, — она и сгинет», — вспомнился давний совет матери. Но ни прута, ни оглобли не было.

— Ты не бойся, — снимая котел с огня, продолжала незнакомка. — Люди Лисицы тебя не найдут. Живым сюда хода нет. Только неприкаянным, тем, что душой уже расстались с миром, а разумом еще цепляются за жизнь.


Так вот где я! На кромке… В обиталище духов и прочих нежитей, посередке меж небесным царством и земным миром. Вся нелюдь — от заблудших духов-самоубийц до вечных прислужниц Морены — все они жили здесь, на краю яви. Это их явь. Иногда — схожая с нашей, земной, а иногда вовсе непонятная. Когда-то, в давнее время, кромки не было и нечисть жила с людьми. Мать рассказывала мне об этих временах. Тогда я была совсем маленькой, не верила ей, а вот нынче самой довелось попасть на этот край мира…

— Тут мой дом. — Незнакомка широко повела рукой. — Здесь я сильная. Очень сильная. Я подлечу тебя, дам своей силы и помогу вернуться к живым. Без моей силы ты не вернешься. Уж слишком тебя мары, — она покосилась на дверь, — потрепали.

— Мары? Ты тоже их знаешь?

— Да. Мары мерзкие и очень жадные. Не люблю их, потому и в дом не пускаю. И тебя бы не пустила, если б не Хаки.

Я начинала понимать. Это было нелепо, невозможно, но…

— Как тебя зовут?

Женщина свела брови: — Не помню… Как-то странно. Кажется, Ингрид. Но когда меня так звали, здесь было страшно. Все горело и пахло кровью… А теперь гляди, как чисто. Хаки тут понравится, и он больше никуда не уйдет. Не бросит меня. — Ее глаза загорелись, а на бледных щеках проступили едва заметные голубые пятнышки. — И куда ему идти? Не к марам же?!

Я кинулась к кружащейся по избе красавице и вцепилась в ее ледяные руки:

— Ингрид?! Ты — Ингрид, а твой муж — Хаки Волк?!

Женщина заулыбалась:

— Он самый сильный, самый смелый, самый добрый. Я так просила его не уезжать, но он любил Одина больше, чем меня, и уехал.

Я шагнула назад. Бред. Видения. Такие же, что с волком и укушенной рукой. Мертвая Ингрид просит меня убить ее мужа, Хаки Волка… Нелепица! Чушь!

Красавица мечтательно склонила голову к плечу:

— Мне так хочется снова увидеть его! Я дам тебе силу и скажу, где его искать. Ему теперь не добраться до Одина. Значит, его возьму я.

— Ты же знаешь… Он обещан марам.

Ингрид засмеялась. Бледные губы раздвинулись.

— Я буду драться за него, а когда мары отступят, возьму его в нашу усадьбу. Он станет только моим!

Это было невыносимо! Моя голова раскалывалась, а мысли путались, смешивая воедино видения и явь. Нужно выспаться… Просто выспаться, и все. Потом разберусь и с Ингрид, и с Хаки… Потом…

Я легла на лавку и закрыла глаза, но сон не шел. Почему-то снова стало холодно и тоскливо. Захотелось взглянуть на Ингрид. Как-никак, а когда-то ее любил жестокий и сильный мужчина, Хаки Волк. Интересно, при жизни она тоже была так красива?

— Ингрид, — прошептала я, но нежить не отозвалась. Я села. Заскрипели обгорелые доски. В нос ударил запах гари и сырости. Я была в избе, но в какой?! Теперь она ничуть не походила на уютное людское жилище. По бокам, вдаваясь внутрь горелыми острыми краями, торчали какие-то бревна, провалившаяся крыша нависала прямо над моей головой, а светлый провал входа наискось перекрывала наполовину обломанная дверь. И никакой Ингрид. Только на моих ногах болтались куски медвежьей шкуры, а в воздухе пахло чем-то пряным… Все-таки видения…

Я встала, подошла к двери и выглянула наружу. Солнечный луч ударил по глазам. Громко каркая, два черных ворона поднялись с крыши и, широко размахивая здоровенными крыльями, устремились к высокой, нависшей над морем скале. «Прощальная» — вспомнились слова Левеета.

Так вот каково бывшее жилище Хаки! Когда-то оно было чистым и уютным. Тут жили люди. Любили, ждали, смеялись, обижались. У них был дом, утварь, скот, а потом появились враги, и от богатой усадьбы остались лишь обгорелые бревна да кусок крыши. Но еще раньше сгорело сердце берсерка, и его душа стала похожа на этот дом — пустота и покой. Могила…

Я тряхнула головой. Хватит думать о Волке! Нынче стоит позаботиться о себе. Похоже, псы Свейнхильд потеряли мой след, зато я отыскала крышу над головой и спасительные стены. Они сберегут мое тело от холода и ветра. Обживусь, подлечу раны, сниму цепь и отправлюсь искать своего врага. А блазни и привидения? Что мне до них?! Зиму я проживу здесь, с Ингрид или без нее…

К весне я обжилась в бывшей усадьбе Хаки. Уцелевшую часть избы удалось укрепить толстыми бревнами, и получилась махонькая, но пригодная для житья клеть с очагом и влазом. В другом, уже совсем обвалившемся доме удалось отыскать погреб с отрубями и сушеной рыбой. Выуживая из-под земли эту снедь, я лишь подивилась, почему ее еще не раскопали звери, однако звери даже близко не подходили к разграбленной усадьбе. Может, привидение Ингрид на самом деле жило здесь и отгоняло непрошеных гостей? Иначе с чего бы иногда среди ночи слышались тихие шаги, а наутро после этого изо всех углов избы сочился пряный, терпкий аромат? Меня часто навещали вороны Мудрость и Память, но сама хозяйка усадьбы больше не появлялась. Наверное,, в тот день, когда мы встретились, я действительно стояла на грани между жизнью и смертью… А может, все видения были навеяны усталостью и страхом…

Уже на второй день я сумела освободиться от цепи. Неведомый кузнец небрежно поработал над ее звеньями, и почти на каждом колечке виднелись полоски-распилы. Отыскав в заброшенной усадьбе обломок меча, я вставила его в распил и ударила сверху булыжником. Звено хрустнуло и развалилось, а на моей ноге остался только железный браслет. Но, даже избавившись от цепи, я еле-еле переставляла ноги. То их кололо множеством игл, то слезала кожа, то при малейшем прикосновении начинали ныть ступни. Правда, охотиться все же навострилась. Выбиралась на пригорок и расставляла там силки на мелкую дичь — благо конского волоса в заброшенных избах нашлось немало. Да и много ли было нужно еды на один рот?

В первой дальней вылазке мне не повезло. Начало весны выдалось теплым и солнечным. Снег проваливался под лыжами, и идти было тяжело. К тому же приходилось таиться от случайных путников и обходить проталины на полях.

Второй раз я вышла в поход уже в начале лета, по распутице и слякоти. Говорят: «Выйдешь в морось — будет удача в пути», но, пока я, мокрая и грязная, добралась до длинного, изрезанного мысами озера Ель-марена, прошло три дня. Едва чуя под собой ноги, я завалилась спать прямо на берегу, а ни свет ни заря вскочила от зычного весеннего зова оленя-драчуна. Казалось, трубит не один зверь, а весь лес. Деревья содрогались от его рева и сжимали свои только-только зазеленевшие почки.

Добыть оленя было бы для меня большой удачей. Его шкура годилась и на сапоги, и на крепкие, добротные штаны. А мясо можно высушить и спрятать. Оно пригодится, когда отправлюсь искать Хаки…

Опьяненный весной и любовью зверь не заметил меня. Пристроившись на развилке между дубовых ветвей, я наблюдала за гоном. Сначала на вызов «драчуна» явился совсем молодой, тонконогий красавец с тремя вилками рогов. Увидев его, я удивилась: обычно по зову «драчуна»., сразу ясно, какой он стати и силы, и более слабые даже не ввязываются в драку. Юный олень напоминал заносчивого мальчишку — выскочил, покрасовался перед самочкой и застыл, явно не зная, что делать дальше. «Драчун» тряхнул рогатой головой и двинулся к пришельцу. Тот попятился, ткнулся лбом в развесистые рога соперника и рухнул на колени. Гордо помахивая коротким хвостом, победитель направился к оленихе-избраннице. Та насторожилась и прислушалась. По треску ломающегося кустарника и глухому топоту я сразу поняла, что теперь бой будет на равных. Олень, который шел на зов, похоже, был больше и опытнее его. Уж очень уверенно он ломился сквозь лес…

Так и оказалось. Ноги и лоб «пришлого» украшали шрамы, темно-коричневая шкура лежала на груди широкими лоснящимися складками, а шея походила на мохнатое бревно. И каким чудом подобная стать сохранилась у зверя после голодной зимы?!

Однако грозный вид соперника не произвел на «драчуна» никакого впечатления. Он склонил голову, огляделся и копнул грязь копытом.

«Неужели будет драться?» — едва успела удивиться я, как противники уже сшиблись рогами. На миг показалось, будто оба зверя не выдержат удара, но они даже не сцепились — лишь проверили силу друг друга. Теперь им следовало разойтись и столкнуться во второй раз, чтоб выяснить, кто сильнее. «Драчун» так и сделал, а вот «пришлый»… Едва его соперник отошел на пару шагов, как матерый олень взбрыкнул передними копытами и устремил свои опасные рога в его незащищенный бок. Бедняга «драчун» едва успел повернуть голову. На сей раз рога сцепились, но шея «драчуна» выгибалась крутой дугой, и он никак не мог развернуться. Самцы то отступали к лесу, то опять возвращались на середину поляны, и вдруг оба упали. Грязь всхлипнула и раздалась в стороны. Я вытянула шею. Оба зверя исходили пеной, но, что самое удивительное, продолжали драться. Олениха в кустах нервничала и кругами приближалась к дерущимся. В ее глазах замерли удивление и страх. Она не понимала, что творится с ее такими сильными и красивыми ухажерами и зачем они оба барахтаются в грязи, когда самое время определить, кто достоин стать отцом ее детей?! Зато я уже все поняла. Коварство «пришлого» сгубило обоих самцов. Отростки их рогов прочно увязли друг в друге, и теперь противники были обречены драться до тех пор, пока кто-нибудь не упадет мертвым. Да и тогда неизвестно, сумеет ли победитель выпутаться из рогов побежденного. Я ухмыльнулась. Эта возня в грязи чем-то походила на мою жизнь. Договор с марами крепче оленьих рогов приковал меня к Хаки. Но мы, люди, сами могли разобраться, а зверям нужно было помочь.

Я долго выбирала жертву. Оба оленя были красивы и сильны, однако чем погибать обоим, уж лучше умереть одному.


Стрела взвизгнула. «Пришлый» захрипел и дернулся. Острый наконечкик-полумесяц перерезал ему горло. Зверь затих.

Я не сразу выбралась на поляну, опасаясь, что уцелевший «драчун» примет меня за нового соперника. Пришлось ждать, пока он высвободит голову и вместе со своей возлюбленной скроется в лесу. Только тогда я слезла с дерева и подошла к убитому оленю. В нем было много мяса, а стрела лишь немного попортила шкуру на шее. Пока я просила прощения у духа зверя, пока, как положено, разделывала тушу, Хоре склонился к закату. На ночь я увязала мясо в оленью шкуру и, перебросив веревки через дубовый сук, подняла ее повыше. На свежее мясо в лесу всегда найдется немало зубастых охотников, и нужно было позаботиться о его сохранности.

Волки появились бесшумно: ни воя, ни шелеста шагов, просто ночной кустарник расцвел сразу несколькими жадными, блестящими огоньками. Подхватив горящую головешку и оружие, я поспешно залезла на дерево. Пусть серые разбойники заберут то, что осталось от оленя. Им тоже нужно есть. Однако моего угощения им показалось мало. Поутру они ушли, но когда я пристроила мясо на волокуше и пустилась в путь, сзади послышался протяжный глухой вой.

Стая сопровождала меня все утро, а к полудню неожиданно отстала и дала мне передохнуть. Тащить тушу, даже разделанную, было нелегко, но пережидать еще одну ночь в лесу, рядом с такой чудесной приманкой, мне не хотелось. Бросив лямки волокуши, я села на землю и достала флягу с водой. Влага охладила пересохшие губы, а быстрые капли побежали на подбородок.


«Куда же все-таки делись эти твари?» — оглядывая кусты, подумала я. Отказываться от легкой поживы было не в привычках лесных разбойников. То ли их что-то напугало, то ли…

Позади затрещали кусты и раздался тревожный густой рык. Из зарослей, прямо к покинутой волокуше, выкатился большой, мохнатый ком. Два маленьких звериных глаза уставились на мясо с почти человеческим вожделением,


Медведь! Так это его испугались серые братья?! Но как можно было испугаться ТАКОГО медведя? Зверенышу было от роду год-полтора, его бурая шерсть свалялась сосульками, на щенячьей морде полосами вспухали следы чьих-то когтей, а задняя нога нелепо волочила за собой огромный-медвежий капкан — клепец.

— Эй, ты! Стой! — прыгая к волокуше, завопила я. Мне и в голову не пришло поднять лук или нож на это жалкое создание.

Но медведь остановился. Просительно мотая мохнатой головой, он стоял и глядел на меня. Он не пытался напасть или убежать. Светлые дужки звериных бровей жалобно подрагивали, а в карих глазах застыли мольба и печаль. Казалось, мишка понимал, что с капканом на ноге, голодный и одинокий, он недолго проживет в суровом лесу, и просил у меня разрешения хоть досыта поесть перед смертью. Мне стало жаль его. Давно ли я так же плелась по чужой, полной опасности земле? Тогда на моей ноге тоже болтался сделанный недобрыми руками капкан.

— Не грусти, парень, — негромко сказала я зверю. — Еще не все потеряно. Волков-то ты напугал…

Мишкина морда качнулась, он что-то пробурчал и… лег! Даже не лег, а рухнул возле моей волокуши, протянув к ней узкую разодранную морду.

— Да тебе ж совсем худо!

Глаза медведя помаргивали и слезились. Я вытащила из-за пояса моток крепкой веревки, подергала ее и, скрутив петлю, аккуратно накинула на медвежью морду. Зверь не шелохнулся. Вторая петля легла на его передние лапы, а третья опутала задние. Оставшийся хвост веревки я подвела к дереву и, честно упредив медведя: — «Ну, держись!» — резко рванула на себя. Все три петли разом затянулись. Лишенный свободы, зверь забился в силках, и вросший в его лапу клепец застучал о-волокушу. Шкура с олениной покатилась по земле. Едва удерживая веревку, я обежала вокруг ствола и закрепила ее узлом. Теперь зверю придется смириться…

— Не медведь ты, — разглядывая его плешивый бок, сказала я, — а глуздырь[109] несмышленый.

Косолапый грустно заворчал и покосился на клепец. Проклятое железо впивалось в самый кончик медвежьей ступни. Крови не было, а значит, медвежонок попался давно, не меньше недели назад. Я отыскала крепкую палку, всунула ее между зубьями клепца и заявила:

, — Дурак ты. Неужто не знаешь,, каков людской род? Думал, они попусту станут по лесу мясо разбрасывать? Нет уж, они сами сожрут! Подавятся, а другим не дадут…

Медведь молчал. Главное, чтобы он не дернулся от боли и выдержали веревки. Иначе придется спасать не его, а меня. Он-то не разумеет, кто ему желает добра.

Створы клепца разошлись, словно зубы хищной, задыхающейся рыбы. Мишка не попробовал встать, а, наоборот, свернулся клубочком и закрыл глаза. То ли совсем ослаб, то ли смирился со своей участью. Хотя опытные охотники рассказывали, будто когда зверь понимает, что деваться некуда, он может даже заснуть…

— Спи, спи, — ласково проговорила я и наподдала по капкану палкой. Железяка полетела в кусты, и только теперь появился страх. Мишка был некрепкий и невезучий, но все же он оставался лесным воеводой. У нас в Приболотье верили, будто иногда сам Велес оборачивается медведем-великаном. Хотя мой мишка на Велеса никак не тянул…

Усевшись на волокушу, я отерла пот и сняла шапку. Освободила я зверя, а что дальше? Развязать его и отпустить в лес? Конечно, он убежит, но, такой ободранный и замученный, наверняка сдохнет, с капканом на ноге или без него…

— Накормить тебя, что ли? — Я развязала мешок. Ноздри зверя дрогнули. Кусочек оленьей мякоти полетел к мишкиному носу.

— Ешь, глуздырь.

Он не шевельнулся, даже глазом не повел.

— Не брезгуй! — разозлилась я. — Нечего норов показывать, когда кости кожу рвут!

Красный шершавый язык вылез из-под веревочной петли и смахнул мясо в пасть. Понял косолапый… Вот и нашлось мне с кем поговорить за много дней молчания. Этот приятель не упрекнет и не станет докучать расспросами. Взять бы его с собой, в горелую усадьбу. Жили бы там на пару до осени… Только какой бы ни был тощий, а он — зверь. Зверю место в лесу, на воле…

Вздохнув, я поднялась, нашла длинную палку, прикрутила к ней нож и, отступив подальше, перерезала стягивающие медвежьи лапы и морду путы. Будто не веря в освобождение, зверь неохотно поднял голову и сел, а потом потянулся к волокуше с олениной.

— Эй! Стой! — бросаясь к своему добру, завопила я, но мишка как ни в чем не бывало запустил в мешок когтистую лапу, выудил оттуда изрядный кусок мяса, отбросил его к кустам и отправился насыщаться.

Возмущенная подобной наглостью, я было шагнула следом, но зверь недобро покосился на меня круглым глазом и заворчал. «Это моя добыча», — говорил его негромкий рык. Пришлось отступить. Все верно… Он добыл это мясо. Пусть даже из моего мешка, но добыл. А своего не отдаст ни один зверь, даже такой жалкий, как этот.

— Гад ты, — заворачивая остатки оленины в шкуру, недовольно сказала я. — С тобой по-хорошему… Ворюга ты, Глуздырь.

Услышав свое прозвище, мишка поднял морду, перестал трепать мясо и посмотрел на меня. «Чего жмешься? Тебе же еще много осталось!» — догадалась я по его глазам и возразила:

— Тоже мне — «много». Кто бы судил… Ты, что ли, этого оленя забивал?

Он отвернулся и громко зачавкал.

— Ну и жри! — окончательно обиделась я. Веревки волокуши привычно легли на спину. Покряхтывая и все еще ворча, я двинулась в путь. Мишка остался позади. Он наелся и теперь лежал посреди поляны, подставив теплому солнышку раздувшийся мохнатый бок. Зверь нравился мне. Не знаю чем, но нравился. С ним оказалось легко говорить..

— Может, пойдешь со мной, а, Глуздырь? — спросила я и, не получив ответа, махнула рукой, — Да что с тобой разговаривать…

. После расставания с нежданным лесным знакомцем мне почему-то стало грустно. До этого душа радовалась успешной охоте и солнышку, а теперь все померкло. Кому нужна сытная еда и надежный кров, если в сердце не осталось ни любви, ни ненависти? «Хаки», — подсказала память. Но что «Хаки»? Разве нынче я сама желала его смерти? Нет, просто должна была его убить, чтоб выполнить договор с марами…

Я вышла к усадьбе вечером и так устала, что обходить поля уже не оставалось сил. Пригнувшись, я поковыляла по меже, выбралась в перелесок, узкой тропкой спустилась с крутого склона и нырнула в теплую темноту своей избы. Ноздри защекотал сильный пряный запах. «Опять Ингрид бродила», — раздраженно подумала я и, намереваясь разжечь огонь, шагнула к очагу. Под ногой хрустнули тонкие ветки, а в углу раздалось чье-то тихое дыхание. Я замерла. Дыхание стало слышнее. Так вот о чем предупреждала Ингрид! Кто-то неведомый затаился в темноте и поджидал моего возвращения!

Я отпустила волокушу и скользнула к стене. Враг имел преимущество: он пришел раньше и его глаза уже привыкли к полутьме моего маленького жилища, но, возможно, удастся его обмануть… Поджидающий в темноте незнакомец заворочался и как-то странно засопел. Слишком громко для человека…

— Кто тут?!

Сопение усилилось. Теперь оно доносилось оттуда, где осталась волокуша. Треск рвущейся оленьей шкуры оглушил меня. Забыв об осторожности, я метнулась к лавке, высекла огонь и зажгла светец.

Волокуша была разграблена. На полу валялись куски оленьего мяса и рваные половинки шкуры, а над ними, покачивая круглыми боками, гордо возвышался Глуз-дырь. Я охнула и села на лавку. Медведь засопел, взял в зубы кусок оленины и, толкнув лапой дверь, выбрался наружу. Пришел все-таки! Не бросил меня, не оставил! И Ингрид его впустила, — видать, поняла, что вдвоем нам будет легче выжить. Мне — веселее, а ему — сытнее и безопаснее. Вон как набил брюхо моей добычей!

Опомнившись, я кинулась за зверем. Он лежал снаружи, возле влаза, и неторопливо отрывал от украденного мяса небольшие куски.

— Ты уж совсем обнаглел, — стоя в дверях, пробурчала я.

Медведь поднял морду и улыбнулся. Клянусь, никогда, ни у одного зверя мне не доводилось видеть улыбки, но Глуздырь улыбался!

— Ну и ляд с тобой! — заявила я довольному зверю. — Только учти — кормить тебя не буду! И воровать не позволю. А к осени вовсе уйду.

Глуздырь оторвал особенно сочный кусочек, проглотил его и, словно соглашаясь, закивал головой.

— Значит, по рукам?

Мне хотелось, чтоб зверь понял и ответил, и, будто чувствуя это, мишка все кивал и кивал…

Первый день осени мы с Глуздырем встретили на лесном перевале. Все лето я выполняла обещание и лишь изредка подкармливала мишку, однако Глуздырь никогда не отказывался от угощения, а обглоданные кости оставлял Мудрости и Памяти. Поначалу вороны опасались приближаться к медведю и забирали подачку украдкой, как воры, но потом привыкли и, громко скандаля, стали клевать кости почти у самого медвежьего носа. А в один прекрасный день Глуздырь и обе птицы догадались, что ходить со мной на охоту гораздо выгодней, чем ждать угощения, и стали сопровождать меня в близких и дальних вылазках. С Глуздырем охотиться оказалось не труднее, чем с собакой, только от медведя зверь бежал куда охотнее, чем от пса. А вороны летали с нами просто так, от нечего делать. Вот и нынче вертелись в небе, то показываясь над самой головой, то исчезая где-то впереди, за верхушками деревьев. Однако на сей раз ни они, ни Глуздырь не могли мне помочь. Мне не удалось пройти в Норвегию, к своему врагу. Помешали горы и рано наступившие холода.

Я не раз слышала, как урмане называли Маркир лесом, поэтому собралась в дальний путь так же, как собралась бы для долгой охоты. В мешке за спиной лежали пялка, кресало и сменная безрукавка, на поясе болтался нож, а из-за плеча высовывался короткий охотничий лук. Оказалось, что для перехода через Маркир этого недостаточно. Всего через несколько дней пути урманский лес превратился в горы. Огромные валуны, будто нарочно, заваливали все тропинки, и приходилось тратить немало времени и сил, отыскивая обходные пути. Спустя три дня утомительных подъемов и спусков стало ясно, что в Норвегии я окажусь только к середине зимы. К холодам я подготовилась еще хуже, чем к горам. Пришлось повернуть обратно. С досады я злилась на все и вся, и отожрав-шийся за лето Глуздырь, с хрустом проламываясь сквозь кустарник, держался подальше от меня.

Тревожный собачий лай я услышала еще издали и заволновалась. Собаки могли учуять мишку. Ему не следовало далеко отходить, ведь у меня все-таки есть чем отбиться от собак. Оглядевшись, я позвала:

— Глуздырь!

Как назло он куда-то запропастился. Где ему, дураку, знать, что от озверевших псов его не спасут ни острые когти, ни ставшее ловким и сильным тело? А за собаками наверняка идут охотники…

— Глуздырь! Лес ответил собачьим многоголосием.

— Тьфу! — зло сплюнула я и махнула рукой. В последнее время Глуздырь стал слишком самостоятельным. Он целыми днями блудил где-то по лесу и появлялся в усадьбе лишь ночью, когда его уже никто не ждал. Я привыкла к медведю, однако лезть из-за него в драку не хотелось. Сам виноват — нечего было уходить! Пусть теперь сам и разбирается…С такими мыслями я соскользнула с большого валуна, на который забиралась чуть ли не половину дня, и двинулась по тропе. Сидевший на суке Память каркнул, громко захлопал крыльями и взмыл в воздух. Он всегда немного опережал своего собрата и обычно летел впереди меня к усадьбе, но теперь устремился в лес. Немного подумав, Мудрость потянулся за ним.

— И вы туда же, — укоризненно глядя вслед черным птицам, сказала я.

И тут собачий лай изменился. Псы увидели зверя…

«Глуздырь!» — кольнуло где-то внутри, но я не остановилась. Медведь попался по собственной глупости. Небось даже сам полез поглядеть, кто так потешно тявкает, вот и догляделся. А мне нельзя попадаться. Кто знает, каковы эти треклятые охотники? Может, они вовсе не слышали о Свейнхильд, а может, лучшие ее друзья…

Какой-то пес отчаянно завизжал. Я остановилась. Там в глубине леса множество мелких хвостатых рабов осадили моего Глуздыря. Он молча отбивался, не рычал и не визжал, умоляя меня вернуться… Гордый, паршивец!

Бросив вещи под куст и заломив на нем ветку — чтоб легче было потом отыскать, — я двинулась на лай. Звонкие собачьи голоса метались между деревьями, и, не в силах определить, откуда они доносятся, я крутилась на одном месте. Помогли вороны. Будто желая защитить своего мохнатого приятеля, они кружили над деревьями и пронзительно каркали. Я вскинула голову, пошла за ними и оказалась на поляне раньше охотников.

Озверевшие разномастные псы вертелись вокруг обиженного Глуздыря и оглушительным лаем призывали своих хозяев. Упираясь спиной в дерево, мишка сидел на задних лапах и лениво отмахивался передними от наседающих врагов. Особенно его донимал один — рыжий, с подпалинами на брюхе и хвостом-колечком, пес. Он метался вокруг дерева и прихватывал неповоротливого, толстого Глуздыря то за бок, то за поджатый хвост.

— А ну пошли прочь отсюда! — выскакивая на поляну, крикнула я псам. Обнаружив нового врага, они на миг замолчали, а потом учуяли знакомый человеческий запах и опять налетели на медведя. Мне не хотелось убивать собак. Их обучили охоте, и теперь они честно отрабатывали свой хлеб.

Я вытащила нож, отсекла от нижней ветви дерева длинную, гибкую палку и двинулась к своре. Почуяв подкрепление, Глуздырь отважно рыкнул и замахал лапами. Кому-то из псов досталось. Орущий комок шерсти отлетел к кустам, вскочил и вновь ринулся в бой. Одним ударом палки я отправила его обратно. Пес поднялся, встряхнулся и недоумевающе уставился на меня. Из его рта шла пена, а на боку темнела неглубокая рваная рана. Он не понимал, за что его ударили. Ведь он же нагнал медведя и, как учили, не позволял зверю двинуться с . места, — так почему же человек оказался так несправедлив? Однако броситься опять он уже не отважился.

Вторым по хребтине получил тот, самый назойливый, — подпалый с хвостом-колечком. У него умишка оказалось побольше. Рыжий быстро сообразил, что я — второй и весьма опасный враг. Желтые, горящие злобой глаза глянули на меня, а затем, высоко вскинув передние лапы, пес прыгнул на палку. Зубы клацкнули и впились в деревяшку.

— А ну пошел! — стряхивая Рыжего, взревела я. Не знаю, чего испугались остальные собаки — моего вопля или летящего в кусты вожака, но они отступили. Не веря в подобное счастье, Глуздырь опасливо отлепился от дерева и трусцой двинулся к лесу. Стрела пропела прямо над моим ухом. Бедняга Глуздырь по-щенячьи присел на задницу. Он вовремя остановился. Возле мохнатой лапы из земли торчало древко стрелы…

«Вот почему собаки перестали нападать, — поняла я. — Они сделали все, что могли, — теперь пришли хозяева. Мишке еще повезло, что стрела только слегка зацепила его ногу, а не проткнула бок или шею».

Сорвав шапку и тряхнув рассыпавшимися по плечам волосами, я бросилась к зверю. Кем бы ни были неведомые охотники, они не станут стрелять в бабу…

Я не добежала до Глуздыря шаг или два и повернулась. Их оказалось всего пятеро. Высокие, в добротных кожаных куртках и сапогах, с полным набором стрел в колчанах, длинными ножами наготове и рогатинами. Рогатины были свежими, — видно, распознав зверя по лаю собак, мужики только что заготовили их. И вышли на зверя грамотно, как положено опытным охотникам, — каждый со своей стороны. Что ж, будь что будет, терять мне нечего…

Я скинула со спины лук, быстро наложила одну стрелу на тетиву, сжала другую в зубах и прошипела:

— Я хорошо стреляю. Двоих уложу раньше, чем кто-либо — меня.

Охотники не ответили. Стояли, переглядывались и, похоже, не понимали моих слов.

— Медведь уйдет. Поняли? Он — не ваш… — подталкивая неуклюжего Глуздыря к кустам, продолжала я. Глуздырь сделал несколько шагов. Заметившие ускользающую добычу псы сорвались с места.

— Стоять!!! — не своим голосом гаркнула я. Собаки дружно остановились и повернулись к замершему в кустах вожаку охотников. Он выделялся ростом и одеждой. Наконечник моей стрелы уставился в его горло.

— Убери псов, — угрюмо приказала я. — Убери, не то пристрелю.

Мужик лихо сдвинул шапку на затылок и негромко поинтересовался:

— Кого пристрелишь? Меня или собак? Пятясь вслед за Глуздырем к спасительным кустам, я прохрипела:

— Всех…

Он свистнул. Собаки послушно легли, а мужик шагнул ко мне:

— Не щетинься. Коли говоришь, что надобно отпустить медведя, — отпустим.

— Думаешь, поверю? — не сводя стрелы с его открытой шеи, оскалилась я. — Людские обещания —водица, и не заметишь, как меж пальцев пробежит…

— Ну как хочешь. — Мужик неторопливо убрал нож за пояс и повернулся к своим приятелям: — Пошли отсюда.

Не доверяя никому, даже собственным ушам, я глядела, как они, один за другим, медленно убирают ножи и бросают рогатины. Когда последняя рогатина легла в траву, медведь позади меня тревожно взвыл. Обманули!

Незамеченный мною урманин подставил под мохнатую грудь поднявшегося Глуздыря рогатину и уже готовился ударить ножом в медвежье сердце. Глупый мишка топтался на месте и закрывал от меня своего убийцу.

— Не-е-ет! — чувствуя, что теряю последнее близкое существо, отчаянно завопила я. Глуздырь коротко тявкнул.

— Оставь зверя, Риг! — предостерегающе выкрикнул вожак, однако младший охотник и не думал слушаться. Он взмахнул ножом, прыгнул вперед, и в тот же миг сверху прямо на его голову рухнула огромная черная птица. Память! Он опять оказался сообразительнее своего крылатого собрата. Мудрость опоздал совсем немного. Его когти впились в спину врага. Урманин заорал. Память хлопнул крыльями, приподнялся и со всего маху обрушил клюв на голову охотника. Сквозь ткань шапки проступило кровавое пятно. Я подскочила к Глуздырю и откинула рогатину в сторону:

— Беги!

Мишка метнулся к кустам, а затем остановился и тревожно поглядел на меня. «А как же ты?» — говорил его взгляд.

— Беги! — оглохнув от воплей и хлопанья огромных крыльев, повторила я. — Теперь каждый — сам по себе!

Глуздырь исчез в кустах. Я подбежала к урманину. Конечно, он зря напал на Глуздыря, однако мне тоже был знаком охотничий азарт. Трудно удержаться, когда вожделенная добыча сама прет в руки.

— Прочь! Прочь! — Я замахала руками на воронов. — Прочь, говорю! ,

Обиженно каркая, они взмыли в воздух. Вполголоса бормоча проклятия, один из охотников поднял лук. Моя рука сама рванула из-за пояса нож и бросила его в урманина. Он вскрикнул. Предназначенная Памяти стрела сверкнула рядом с вороном и шлепнулась куда-то в кусты. Пользуясь заминкой, я перехватила лук и опять прицелилась в охотников. Тот, что пытался сбить Память, держался за раненую руку. Мой нож повредил ему локоть и вонзился в ствол ближнего дерева. «Трудно прожить зиму без ножа, а пока сделаю новый, уйдет немало времени…» — мелькнуло в голове.

— Я не хочу драться, — обращаясь к старшему охотнику, заговорила я. — Вы напали первыми.

Его разговорчивость куда-то исчезла. Взрослый, здоровенный мужик смотрел на меня круглыми, по-детски изумленными глазами и молчал.

— Отдайте мой нож, и.мы никому не причиним зла, —чувствуя, как по спине ползут противные струйки пота, сказала я.

Старший охотник неловко повернулся, подошел к дереву, выдернул из него нож и кинул мне. Не выпуская лука из рук, я склонилась и затолкала оружие за пояс. Теперь, когда все мое при мне, нужно уходить. Я попятилась. Под ноги попался покалеченный воронами урма-нин. Он лежал неподвижно, будто мертвый. Нехорошо… Мы с Глуздырем никого не хотели убивать… Я наклонилась и взяла его за руку. Ладонь была теплая. Должно быть, охотник просто потерял сознание. Больно все же, когда тебя лупят клювом по голове…

— Забирайте его и поспешите, — перешагнув через тело, посоветовала я. — Он еще выживет.


Хорошо, если они последуют моему совету. Их приятель останется жив, а я спокойно уйду в усадьбу Хаки. До нее не меньше десятка дней пути. Но если эти здоровенные бугаи бросят товарища ради мести, то они нагонят меня без особого труда. Охотники умеют читать следы…

Едва очутившись за спасительными ветвями кустов, я кинулась бежать. Ни Глуздыря, ни Мудрости с Памятью нигде не было видно. Спотыкаясь, я добежала до брошенного мешка, подхватила его на спину и припустила подальше от опасного места. Наверное, охотники явились с Венерна — большого озера у самой границы Норвегии — и туда же потащат раненого приятеля. Если потащат…

На всякий случай я пропетляла по лесу, прошла по реке, где чуть не провалилась в глубокий омут, и пропятилась задом несколько лесных полян — в общем, сделала все, чтоб оставить преследователей в дураках, и только потом немного успокоилась. Эти горе-звероловы, верно, сами не поймут, на кого напоролись. Словене посчитали бы меня Лесной Девкой или Лешачихой, а люди везде одинаковы— эти тоже примут за лесной дух.

Но если даже они станут рассказывать обо мне и слухи дойдут до Свейнхильд, Лисица все равно не поверит в подобные байки. Где ж это видано, чтоб по лесу гуляла баба-страшила в ватажке с медведем и воронами? Зато охотничье умение привирать всем известно. Никто не станет собирать погоню…

Однако весь остальной путь я не шла, а бежала. Даже спала урывками, постоянно прислушиваясь к каждому незнакомому шороху. Меня все больше беспокоил Глуздырь. Вороны вернулись и, по обыкновению, кружились надо мной, а вот медведь… От него не было ни слуху ни духу. Может, охотники все-таки решили догнать несчастного зверя и опять спустили на него собак? Хотя Глуз-дырь тоже не дурак и дважды не попадется на одну и ту же уловку. Он заморочит тупых псов — недаром же частенько глазел, как я запутываю следы. Может, он уже давно сидит в усадьбе и поджидает меня. Ему-то не нужно обходить поля и посевы…

Я утешала себя, как могла. Вскоре показался знакомый пригорок. За ним на краю поля работали косари. День выдался дождливый, и рубахи на их плечах прилипли к телу, однако они предпочитали мокнуть сами, чем гноить добро. Наблюдая за их работой, я ненадолго остановилась. Дождь, запах свежескошенной травы, усталые мужики и бабы с вязанками сена на плечах, истосковавшиеся по спокойной зимней жизни лошаденки — все это напоминало мне родное Приболотье. Работающие на полях люди жили неподалеку от усадьбы Хаки, у реки за Прощальной скалой, но никто, даже любопытные мальчишки не навещали горелую усадьбу. То ли урмане не хотели вспоминать пережитое горе, то ли слышали про нелюбезную хозяйку-домовиху. Хотя мне это было на руку…

Я вздохнула, поднялась и двинулась дальше. Обогнула поле, перевалила через пригорок, пробралась сквозь густые заросли ядовитой волчьей ягоды и оказалась перед входом в жилище. Вороны уже привычно щелкали клювами на обгорелом дереве и выпрашивали угощение, а Глуздыря не было. Закусив губу, я приоткрыла дверь. Тишина… Ни знакомого хриплого дыхания, ни недовольного сопения… Ничего… Тихо и пусто, как в яме.

Едва сдерживая слезы, я бросила воронам по куску вяленой рыбы и вошла в дом. «Глуздырь еще придет, — думалось мне. — Еще вернется. Погуляет, подышит волей и вернется». Но в эту ночь я то и дело вскакивала и выглядывала наружу. Однажды в кустах примерещилась большая темная фигура, и я позвала:

— Глуздырь! — но никто не откликнулся.

А утром начались обычные заботы. Одинаковые дни и ночи потянулись друг за другом, как вереница муравьев. Я ходила на охоту, кормила обнаглевших без Глуз-дыря воронов и думала о Хаки. Зиму придется переждать, но в следующий раз я соберусь как следует. Накручу веревок, заготовлю крючьев из найденной в заброшенных домах утвари и перейду Маркир!

Я старалась думать только о берсерке, но мысли вновь и вновь возвращались к Глуздырю. Иногда в шуме листопада мерещилось за дверью клацание его когтистых лап, но это лишь стучались о стену ветви волчьей ягоды.

Незаметно кончилась осень, и наступила зима. Земля покрылась пушистым снежным ковром, и все медведи залегли в зимнюю спячку, но Глуздырь не вернулся. Боги отобрали у меня последнего друга…


Рассказывает Хаки | Берсерк | Рассказывает Хаки