home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



57

Когда я проснулся, запаха крови уже не было. Я лежал на плетеном диване во внутреннем дворе Мраморного дворца. С неба лился перламутровый свет раннего утра, в отдалении тихо перекликались вороны Мэри-Энн. Кроме их негромких голосов в доме не было слышно ни звука. Я уже начал сомневаться в том, что именно произошло, когда увидел, как чья-то рука протягивает мне чашку чаю. Рука друга, Милана Джурича. Он сидел в одной рубашке, весь в поту, с «Узи» на плече. Примостившись рядом со мной, он без всяких предисловий рассказал свою историю. Я слушал его густой, низкий голос и не спеша пил имбирный чай. Голос Джурича явно шел мне на пользу. Он и волновал, и успокаивал, он звучал словно эхо моей собственной судьбы.

Милан Джурич был одной из жертв моего отца.

В шестидесятые годы Джурич, цыганский мальчик, такой же, как все, жил на пустыре в пригороде Парижа. Свободный и счастливый бродяга. Он совершил только одну ошибку — остался сиротой. И в 1963 году его отправили в Нейи, в клинику имени Пастера. Маленькому Милану тогда исполнилось десять. Вскоре Пьер Сенисье впрыснул ему в коленные чашечки стафилококк, чтобы вызвать заражение нижних конечностей. Ради эксперимента. Он сделал это за несколько дней до финального пожара, который должен был «очистить от грехов» хирурга, находившегося на пороге разоблачения. Тогда, несмотря на свою немощь, Джурич ухитрился выбраться из пламени и уползти по лужайке из горящего дома. Из всей экспериментальной лаборатории выжил он один.

Несколько недель его заботливо выхаживали в одной из парижских больниц. Наконец ему сообщили, что он вне опасности, но из-за инфекции хрящевых тканей он больше не будет расти. Итак, Джурич стал «больным карликовостью в результате несчастного случая». Цыган понял, что теперь он еще больше отличается от остальных. Теперь он дважды маргинал. Одновременно и цыган, и урод.

Мальчик получил государственную стипендию. И стал усердно заниматься, жадно читал, овладел французским, венгерским, албанским и, конечно, как следует выучил цыганский язык. Он интересовался историей своего народа, узнал, что цыгане происходят из Индии, что они проделали долгий путь, приведший их в Европу. Джурич решил стать врачом и работать там, где насчитываются миллионы цыган — на Балканах. Джурич стал усердным, блестящим студентом. В двадцать четыре года он закончил учебу и успешно прошел стажировку. Он также вступил в коммунистическую партию, чтобы было легче получить разрешение на работу среди своих соплеменников к востоку от Берлинской стены. Он никогда не стремился найти врача-садиста, причинившего ему столько зла. Наоборот, он стремился забыть о своем пребывании в клинике. Вместо него об этом помнило его тело.

Пятнадцать лет Милан Джурич терпеливо и ревностно лечил цыган, разъезжая по странам Восточной Европы на своем «Трабанте». Несколько раз попадал в тюрьму. Он не боялся никаких обвинений и всегда выходил победителем. Цыганский доктор, он лечил своих сородичей — тех, от кого отмахивались другие врачи, если только речь не шла о стерилизации цыганок или о составлении антропометрических карт.

Потом, в один дождливый день, я позвонил в его дверь. Во многих отношениях я принес ему несчастье. Прежде всего, я заставил его вернуться к делу Райко. Потом, своим внешним сходством с Сенисье я напомнил ему о забытых страданиях. Теперь он уже не мог точно сказать, как у него возникло ощущение дежа-вю. Между тем несколько недель у него перед глазами постоянно всплывало мое лицо. Мало-помалу он вспомнил. Он соотнес имена и обстоятельства с моими чертами. Он понял то, чего я сам тогда еще не знал: что я связан с Пьером Сенисье узами крови.

Когда я позвонил ему, вернувшись из Африки, он попытался меня расспросить. Я ему не ответил. Его уверенность еще больше окрепла. Он также догадался, что я уже подбираюсь к цели — к схватке с дьявольским созданием. Он сел в самолет и прилетел в Париж. Там он нашел меня, когда я возвращался домой из замка Бреслеров, утром второго октября. Он проследил за мной до индийского посольства, сумел разузнать, куда я направляюсь, потом тоже попросил поставить индийскую визу в его французский паспорт.

Утром 5 октября доктор Джурич снова шел по моему следу до самого центра «Единого мира». Он узнал Пьера Дуано-Сенисье. Затем Джурич, идя за мной по пятам, довел меня до самого Мраморного дворца. Он знал, что пришло время решающего боя. Для меня. И для него. И для того, третьего. Однако вечером ему не удалось своевременно пробраться в мраморное логово. Когда он проник во дворец, он уже потерял мой след. Он прошел вдоль колонн и клеток с воронами, затем поднялся по ступеням патио, обыскал все комнаты и, наконец, наткнулся на Мэри-Энн Сенисье, запертую и израненную. Супруг пытал ее, желая узнать, чем она так взволнована. Джурич ее освободил. Женщина ничего не смогла ему сказать: вся нижняя часть ее лица была изрезана и покрыта кровавыми отметинами, — но помчалась к бункеру. Она знала, что я в ловушке. Когда она уже оказалась в лаборатории, Джурич еще только спускался по мраморным ступеням. Дальнейшие события навсегда отпечатались в моей душе: нападение Сенисье, сверкающее лезвие, рассекающее шею матери, пистолет, нацеленный на чудовище и давший осечку. Когда возникший на лестнице Джурич выпустил очередь из «Узи», я решил, что это галлюцинация. Тем не менее, прежде чем провалиться во тьму, я осознал, что мой ангел-хранитель вырвал меня из когтей отца. И хотя ангел этот был невелик ростом, совершенный им акт возмездия начертал эпитафию на кафеле операционной и положил конец всей этой истории.

Было шесть часов утра. В свою очередь я рассказал о себе. Когда я договорил, Джурич не произнес ни слова. Он поднялся и объяснил мне, что мы должны сделать в ближайшие часы. Всю ночь он занимался тем, что готовил лабораторию к уничтожению. Он дал выжившим малышам обезболивающие лекарства, затем вколол сильные дозы антибиотиков. Он помог детям выбраться из дворца, надеясь на то, что маленькие уродцы не пропадут в столице проклятых. Затем он наткнулся на Фредерика, моего брата, который вскоре скончался у него на руках, призывая свою мать. Потом он вернулся в бункер и сложил трупы в главном зале, чтобы потом их сжечь. Он ждал меня, чтобы развести костер и следить за пламенем. «А Сенисье?» — спросил я его, немного помолчав.

Джурич ответил ровным голосом:

— Мы либо сожжем их тела вместе с остальными, либо перенесем их в Кали Гат, на берег реки. Там есть люди, кремирующие трупы в соответствии с индийскими традициями.

— Почему только их? А детей?

— Их слишком много, Луи.

— Пьера Сенисье сожжем здесь. А мать и брата отнесем в Кали Гат.

Дальше были только жар и пламя. Бункер превратился в огромную печь, кафель трескался от высокой температуры, чудовищный очаг пожирал человеческие тела, и нас мутило от запаха обугленного мяса. Своими бесчувственными обожженными руками я мог спокойно подправлять костер. Когда из огня вываливались человеческие конечности, я просто совал их обратно, в самое пекло, и в голове у меня было совершенно пусто. Густой дым через отдушины выходил прямо во внутренний двор. Мы знали, что очень скоро тяжелый запах привлечет внимание слуг и взбудоражит жителей квартала. Подспудно я думал то о пожаре в клинике, откуда сумел сбежать маленький Милан, несмотря на больные ноги, то о горящем Банги и о матери, принесшей в жертву мои руки ради того, чтобы спасти меня. Мы с Джуричем стали детьми огня. И в огне мы сейчас сжигали последнюю нить, связывающую нас с кошмарами нашего детства.

Закончив дела во дворце, мы взяли в гараже «универсал» и положили сзади тела Мэри-Энн и Фредерика Сенисье. Я сел за руль, а Джурич указывал мне путь по улочкам Калькутты. Через десять минут мы подъехали к Кали Гату. Квартал пересекала бесконечно длинная, узкая улица, шедшая вдоль притока реки, вода в котором была зеленой и неподвижной. Здесь лавочки, торговавшие индуистскими статуэтками, соседствовали с борделями. Все было погружено в глубокий сон.

Я машинально вел автомобиль, поглядывая на бесцветное небо, видневшееся среди крыш и проводов. Джурич велел мне остановиться. «Это здесь», — произнес он и указал рукой направо, на каменную крепость. Стену венчали башни конической формы, украшенные резными орнаментами и статуями. Пока я ставил машину, Джурич прошел в ворота. Вскоре я догнал его и оказался во внутреннем дворе, покрытом коротко подстриженной травой.

Во всех углах двора горели кучи поленьев. Вокруг них ходили тощие как скелеты мужчины с длинными палками и поправляли дрова, чтобы они не рассыпались. В огне плясали синеватые язычки, из него вырывались густые облака черного дыма. Я узнал запах обугленной плоти и заметил, как из одного костра наружу вывалилась рука. Один из служителей, не поморщившись, сунул ее обратно в пламя. Точно так же, как это делал я менее часа назад. Я поднял глаза. В рассветном небе возвышались каменные башни. Я вдруг сообразил, что не знаю ни одной молитвы.

В глубине двора Джурич говорил о чем-то с пожилым человеком. Доктор легко изъяснялся на бенгали. Он протянул старику толстую пачку рупий, потом вернулся ко мне.

— Скоро придет брахман, — сообщил он. — Церемонию проведут в ближайший час. Они бросят прах в реку. Луи, все будет устроено так, как требуют индийские обычаи. Это лучшее, что мы можем сделать.

Я согласно кивнул, не проронив ни слова. Я внимательно наблюдал за двумя бенгальцами: они только что подожгли большую охапку хвороста, на которой лежало завернутое в белую ткань тело. Джурич проследил за моим взглядом, потом прошептал:

— Эти люди принадлежат к низшей касте в индийской иерархии. Только им позволено заниматься мертвецами. Тысячи лет назад они были певцами и жонглерами. Они предки цыган. Мои предки, Луи.

Мы принесли голову и тело Мэри-Энн и труп Фредерика, завернутые в полотно. Никто не мог заподозрить, что они европейцы. Джурич снова обратился к пожилому мужчине. На сей раз он говорил громко и даже погрозил старику кулаком. Я ничего не понял. После этого мы сразу же ушли. Прежде чем сесть в машину, карлик снова что-то прокричал старику, и тот закивал головой с испуганным и злобным видом. По дороге Джурич мне все объяснил:

Эти люди имеют обыкновение экономить на дровах. Когда тела наполовину сгорают, они относят их на берег реки и оставляют на съедение хищным птицам, а неиспользованные дрова продают. Я не хочу, чтобы так получилось с Мэри-Энн и Фредериком.

Я продолжал внимательно смотреть на дорогу прямо перед собой. По щекам у меня текли мрачные слезы. Когда мы уже летели в самолете в Дакку, в горле у меня еще долго стоял привкус горелого мяса.


предыдущая глава | Полет аистов | Эпилог