home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 27

Утром следующего дня солнце увидело совсем другую Зилу.

Суранани — месть жестокой богини Чом Рин за убийство императрицы — уже затихла, и утро стояло кристально чистое, прозрачный воздух казался хрупким и звонким. Свет заливал сломанную корону Зилы. Крыши многих домов обуглились или провалились, дымились развороченные груды камня и древесины. Жирный черный дым ветром сносило к северу. Некогда суровая, неприступная, дерзкая, Зила представляла сейчас изуродованный остов самой себя. По улицам ходили испуганные и пристыженные горожане. Они ждали последствий своего неповиновения.

Медлительное, ленивое движение напоминало уборку после большого праздника. Когда солнце подошло к зениту, лагеря уже перенесли и разбили у подножия холма. Какие-то отряды отбывали в полном составе: их присутствие понадобилось где-то еще. Подступы к стенам очистили от трупов застреленных, заколотых и сожженных. Из южных ворот до сих пор тек мерный поток телег с телами убитых.

Потребуется время, чтобы восстановить порядок и установить меры наказания. Зила бросила вызов империи, и нужно предостеречь от этого остальных. Для Ксенджена случившееся было крахом. Он не принял во внимание, что Бэраки готовы пойти на все, чтобы сохранить сейчас статус-кво. Надвигался голод, он уже разразился на окраинах империи и вгрызался все глубже и глубже. Сарамир балансировал на краю пропасти. В такой обстановке любой мятеж должен быть безжалостно растоптан. Только жесткий порядок поможет империи выстоять в трудные времена. Чернь должна понять, что революция невозможна. И потому знать набросилась на Зилу с яростью, которой не ожидали ни Кседжен, ни горожане. Атакующих не волновала ни безопасность мирного населения, ни сохранность архитектуры одного из древнейших и важнейших городов Сарамира. Если бы они не сумели прорвать оборону, то сожгли бы Зилу дотла или сравняли с землей взрывами.

Бунт недопустим. В Зиле это уже уяснили, а за следующие недели запомнят еще лучше. Империя неприкосновенна.

Но Бэраку Зану ту Икэти все это напоминало попытку оживить труп. Так же бессмысленно и так же противно. Для него империя погибла уже давно. Он вместе с остальными составлял план вчерашней атаки и внес ценный вклад. Но все это не пробуждало у него никаких чувств. Он, в отличие от Мошито ту Винаксий или генералов, посланных другими Бэраками, не горел желанием сохранить существующий порядок вещей.

Когда-то для него все было по-другому. Давно. До того, как Мос захватил трон, до того, как была убита Анаис ту Эринима. До того, как умерла его дочь.

В полдень он вышел из дверей опаленной крепости и спустился на площадь, где до сих пор убирали тела членов Айс Маракса. Вялые руки и ноги. Раны, покрытые запекшейся коркой, на лицах. Обжигающее солнце поджаривало пролитую на каменные плиты кровь, и в горло забивался вязкий, тошнотворно-сладкий запах. Серые улицы Зилы уже высохли, стали пыльными и тихими. В лабиринте яркого света и глубокой тени сновали мужчины и женщины, избегавшие его взгляда.

Бэрак Зан был стройным, поджарым человеком с тонкими чертами и изъеденным оспинами лицом. Преждевременно поседевшая борода скрывала большую часть изможденного лица, во вокруг глаз были заметны следы долгих страданий. Он видел больше пятидесяти весен, но последние пять оказались самыми трудными. Люция погибла.

Встреча с ней врезалась в его память так отчетливо, будто произошла только вчера. С тех пор не проходило и дня, чтобы он не вспоминал ее до малейших подробностей, будто переживая заново. Когда он в первый раз встретился взглядом с искаженной, в нем произошла какая-то невероятная перемена. Он никогда не подозревал, что существует такое чувство: глубокое, первобытное, настолько сильное, что ему невозможно сопротивляться. Тогда он познал, что чувствует мужчина, глядя, как рожает его жена: прикосновение к чудесному таинству и нерушимую связь с ребенком. Познал, увидев ее. Все инстинкты разом закричали ему: «Твоя дочь!»

И она тоже это знала. Он понял это по тому, как девочка обхватила его руками, прочел в бледных глазах, полных боли от предательства и слез.

«Где же ты был?» — спрашивали ее глаза. И от этого вопроса у него разрывалось сердце.

Он не знал, что у него была дочь, но это не облегчило страданий. Разумеется, ее возраст и дата рождения могли натолкнуть его на мысли о коротком и пылком романе с императрицей, что имел место несколько лет назад. Но он помнил, что Анаис даже тогда делила ложе с мужем. И когда она объявила о своей беременности, у него не возникло подозрений, что ребенок от него. Такая мысль закралась ему в голову лишь раз, но он не придал ей значения. Он был уверен, что, знай Анаис о его отцовстве, она сказала бы ему или же вытравила плод из чрева, не посвящая никого, кроме личного лекаря, в факт своей беременности. Так диктовала политика. Анаис не сделала ни того, ни другого, и Зан уверился, что к нему это не имеет никакого отношения. Он уже пережил горечь разрыва и рад был вообще уйти со сцены, когда речь зашла о наследнике. Дети его не интересовали. Так он считал тогда.

Но в тот момент, когда он увидел Люцию, его накрыло волной боли, сожаления и потери. Он почувствовал себя так, будто отказался от нее при рождении.

Потрясенный, Зан покинул императорскую крепость с намерением вскоре вернуться. Он бы схлестнулся с Анаис, даже несмотря на шаткую политическую ситуацию, хотя у него и доказательств-то не было, кроме твердой уверенности в своей правоте. Он бы потребовал ответа: почему она спрятала от него дочь? Он бы совершил еще много опрометчивых поступков, как горячий юнец… если бы Анаис и его дочь не погибли.

Когда он услышал эту весть, в нем что-то угасло и никогда уже не загорелось вновь. Какая-то важная часть его души сморщилась, почернела и высосала краски из мира. Он твердил себе, что глупо так переживать. В конце концов, все эти годы его держали в полном неведении, и он узнал правду совсем недавно. Он чувствовал себя отцом очень-очень недолго. Разве можно страдать, потеряв то, чего не имел?

Но то были пустые слова, они вызывали у него только усмешку, и он прекратил попытки объяснить необъяснимое.

Горе разъедало его, словно рак, и убивало то, что в нем еще осталось. Пища больше не доставляла удовольствия. Друзья видели его угрюмым и печальным. Дела семьи и заботы о владениях его не интересовали, большую часть их он переложил на плечи младших братьев и сестер. Он потерял интерес к жизни и желания. Он хорошо управлялся с деньгами своей семьи, но политические игры и борьба за положение — неотъемлемая часть жизни сарамирской знати — стали ему безразличны. Он просто плыл по течению.

Но этим утром произошло нечто, что заронило в сердце искру чего-то давно забытого, ставшего настолько чуждым, что Зан не мог дать ему имени.

Надежда. Глупая надежда.

Солдаты дома Икэти взяли под стражу женщину. Ее нашли без сознания под развалинами одного здания. Потолок обвалился, и одна из балок ударила ее по голове…, и спасла ей жизнь, потому что сломалась под углом и прикрыла от падающих камней. Ее нашли горожане, которые искали выживших под обломками, и передали людям Зана. Правда, вместе с ней нашли гораздо более ценного человека — Кседжена ту Имото, которого простолюдины охотно выдали как лидера Айс Маракса.

Никто не знал, кто такая эта женщина, но богатое платье и прическа показывали, что она не из Зилы. То, что ее нашли с Кседженом, было само по себе обвинением. Ее взяли под стражу. Когда она очнулась, то назвалась Мисани ту Колай и потребовала встречи с Бэраком Заном ту Икэти.

— Я встречусь с ней, — сказал Зан человеку, который принес сообщение. И, опомнившись, добавил: — Отправьте моих слуг, пусть выкупают и помогут ей одеться. Она из благородной семьи. Обращайтесь с ней соответственно.

А теперь Зан широко шагал по улицам Зилы. Было тихо. Его ждала Мисани.


Она была у постели, но встретила его не в ней. Мисани надышалась пыли, ее тело покрывали синяки, но сильнее всего она пострадала от сильного удара по затылку и теперь даже не могла сфокусировать взгляд. Она была очень слаба. Лекари не позволяли ей покидать комнату и не отходили от нее далеко — на случай, если упадет в обморок от напряжения. Известие о ее благородном происхождении и значимости для Бэрака превратило их из надменных, равнодушных снобов в раболепных слуг. Зан позвонил в колокольчик, вошел и отослал их кивком головы.

Лекари заняли под лазарет ряд неповрежденных домов. На кроватях лежали раненые солдаты и горожане. Случайно или же из-за дорогого платья Мисани разместили в хозяйской спальне богатого купеческого дома. Кровать, которую ей выделили, явно стоила очень дорого, на стенах висели угольные эскизы и нежные акварели. На резной подставке из кости стояла диорама с морским пейзажем. Зан вскользь подумал о судьбе владельца: убит ли он горожанами во время мятежа, погиб ли накануне при бомбардировке или же его просто вышвырнули на улицу. Революция — грязное дело.

Мисани ту Колай — в чужом платье, с распущенными и аккуратно причесанными волосами — стояла у постели. Могло показаться, что она в полном порядке, но Зан отлично знал, что она просто не подает виду. Волосы скрывали щеки и уши, наверняка расцарапанные, на запястье, где рукав платья его открывал, виднелось синее пятно. Она не отходила от края своей кровати — на случай если силы покинут ее. Зан несколько раз встречался с ней при дворе, когда она была еще юной, и даже тогда ее поразительное самообладание вызывало у него уважение.

— Госпожа Мисани ту Колай. — Зан сделал поклон, соответствующий их равному социальному статусу. — Известие о том, что вы пострадали при штурме, сильно огорчило меня.

Она ответила ему тем же поклоном, только в женском варианте.

— Слава милосердию Охи, я пострадала не так сильно, как могла бы, — сказала Мисани. Ее голос не нес в себе ни капли слабости.

— Не хотите ли присесть? — Зан указал на стул. Но Мисани не желала никаких уступок.

— Я предпочла бы стоять, — спокойно ответила она. В комнате был только один стул и не было циновок. Зан превосходил ее ростом больше, чем на фут. Если она сядет, то по сравнению с ним окажется совсем маленькой. На переговорах такое недопустимо.

— Слуга сказал, что вы пожелали со мной встретиться.

— Это так. Я желала встречи с вами с того момента, как Айс Маракса привели меня против моей воли в Зилу. Хотя вы организовали нашу встречу очень оригинально.

На губах Зама появился намек на улыбку.

— Можно задать вам вопрос? — Мисани посмотрела ему в глаза.

— Разумеется.

— Что с Кседженом ту Имото?

Зан помедлил с ответом.

— Он жив пока что.

— Могу я узнать, где он?

— Вас беспокоит его судьба?

— Беспокоит, но совсем не потому, что вы подумали.

Зан некоторое время молча смотрел на нее. Она походила на скульптуру изо льда.

— Я предоставил Бэраку Мошито возможность разобраться с ним, — сказал Зан. Он сложил руки за спиной и, подойдя к диораме, начал ее изучать. — Мошито, несомненно, отдаст его своему ткачу. Не могу сказать, что я сочувствую Кседжену. Не люблю Айс Маракса.

— Потому что они напоминают вам о дочери, — закончила Мисани. — Они верят в то, что она жива, и поддерживают в вас надежду. И рана никак не затянется.

Зан повернулся к ней, и глаза его вспыхнули яростью.

— Простите мою бестактность, — сказала Мисани. — Я направлялась в Лалиару, чтобы найти вас. Сейчас нет времени на деликатность. — Она не сводила с Зана глаз. — Ее жизнь висит на волоске. Кседжен ту Имото знает, где она.

Зан сделал вывод незамедлительно. Если Кседжен знает, где Люция, то ткач вытащит это из него. А если ткачи узнают…

Как все неожиданно… как трудно поверить в то, что его дочь жива. Он помотал головой, поглаживая подбородок пальцами.

— Нет, нет, — пробормотал Зан. — Что за цель вы преследуете, Мисани ту Колай? Как вы оказались в Зиле?

— А Чиен вам не рассказывал?

— Чиен? Ах, тот заложник. Жаль, что приходится это говорить, но он умер на следующую ночь после того, как его вынесли из Зилы.

На лице Мисани не отразилось ничего. Она не испытала горечи утраты: Чиен был для нее просто жертвой обстоятельств. Ее гораздо больше беспокоило другое: людям ее отца известно, что она в Зиле, и они скоро доберутся до нее. Сейчас нужно любым способом завоевать доверие Зана. Ей крайне важно выбраться из города тайно, и сделать это можно будет только под защитой Бэрака Зана.

— Вы не ответили на мой вопрос, — напомнил Бэрак. — Как вы попали в Зилу?

— Случайно. Меня захватили, когда я ехала к вам. Хотя, кажется, боги решили все равно свести нас вместе.

— Очень удобно, — сказал Зан. Тон его стал гораздо менее вежливым. — Ваше пребывание здесь — уже повод отрубить вам голову. А вы не были пленницей, это точно. Вас нашли с лидером Айс Маракса.

Именно этого Мисани боялась. Если бы удалось встретиться с ним в Лалиаре, это не вызвало бы никаких подозрений. Но обстоятельства сложились иначе, и теперь могло показаться, что она просто пытается спасти свою жизнь.

— Вы правы, — сказала Мисани. — Меня привезли в Зилу против мосй воли, но обращались со мной не как с пленницей. Я для них в некотором роде героиня, потому что помогла спасти вашу дочь. Это не значит, что я разделяю их взгляды.

— Хватит лгать! — вдруг закричал Зан и, схватив диораму, опрокинул подставку. Она свалилась и разлетелась на кусочки. — Люция ту Эринима погибла пять лет назад. Дурун ту Бэтик был ее отцом. Вы, наверное, полагаете, что у вас есть рычаги давления на меня. Но вы жестоко ошибаетесь, если думаете, что, пытаясь воскресить призрака, получите свободу!

Мисани не выказала триумфа, но теперь она знала, что у нее есть преимущество. Нелегко заставить человека вроде Зана ту Икэти уронить свое достоинство. Его дипломатический талант выдвинул дом Икэти на первое место при дворе. А гнев, обуявший его, только показывал, насколько болезненна для него тема.

— Вы можете меня казнить, — холодно сказала Мисани. — Но в таком случае вы убедитесь, что я говорила правду, когда ткачи доберутся до вашей дочери и убьют ее. Сможете вы с этим смириться, Зан? Кажется, в последние годы вам жилось не очень-то сладко.

— Знайте меру! — завопил Зан. — Я не желаю больше это слушать.

Он шел к занавешенной двери, когда Мисани заговорила снова.

— Заэлис ту Унтерлин был в крепости в тот день, когда вы встретились с дочерью. — Она будто рубила слова, и голос ее становился все громче. — Это он организовал похищение Люции. Когда дом Бэтик сверг дом Эринима, мы выкрали девочку и спрятали ее. Труп ее не нашли, потому что трупа не было! Зан, Люция жива!

Он стоял, ссутулившись, касаясь рукой занавески. Мисани не хотела называть имя Заэлиса, но выбора у нее не было. Нельзя, чтобы Бэрак Зан ушел. Нельзя.

Он повернулся. И вдруг показался ей очень усталым.

— Вы верите мне, и сами это знаете. — Мисани поборола приступ головокружения. В комнате висела страшная духота, и Мисани не знала, как долго еще сможет стоять.

— Я не могу вам поверить, — выдавил Зан. — Понимаете вы это?

Он знал, как умна Мисани, знал обычаи придворной жизни, и хотя больше всего на свете ему хотелось думать, что Люция жива, он не желал стать жертвой интриг. Он не состоял в дружеских отношениях с семьей Колай, и у него не было причин доверять Мисани. Он не потеряет дочь еще раз, не станет надеяться ее обрести, чтобы потом выяснить, что это обман. Пройти через это еще раз невозможно.

Зан слишком долго находился в оцепенении, и это стало его щитом от мира. А когда пришло время отбросить его, он понял, что боится.

Он снова повернулся, чтобы уйти. Эта пытка была невыносима.

— Подождите. У меня есть доказательства, — сказала Мисани.

Зан почти боялся услышать эти слова.

— Какие? — спросил он, опустив голову.

— Кседжена будут допрашивать. Вы должны при этом присутствовать.

— И что это даст?

— Он знает, где она, так же, как и я. Рано или поздно он заговорит. Ткач попытается сохранить это в тайне, чтобы по-своему распорядиться полученными сведениями. Он очистит память Кседжена, а потом будет решать, что вам сказать, а что нет. Нельзя позволить ему это сделать. Пусть он заставит Кседжена говорить только правду. Спросите Кседжена сами. Ткач не откажет, если вы прикажете.

Зан молчал, стоя к ней спиной. Мисани знала, что играет в опасную игру, но ничего другого ей не оставалось. В ее руках — тысячи жизней. Если она не сможет помешать ткачам найти Провал, то пусть хотя бы Зан будет на ее стороне. Тогда, возможно, удастся вовремя предупредить Либера Драмах. Шанс невелик, но это лучше, чем ничего.

— Вы узнаете правду и в тот же миг вынесете Люции смертный приговор, — продолжала Мисани. — Но если я не могу остановить вас, значит, такова цена. Если вы не верите своему сердцу, то услышите имя дочери на устах ткача.

— Молитесь, чтобы так и было, — ответил Зан. — В противном случае я вернусь и убью вас.

— Я буду молиться. Но я готова пожертвовать жизнью вместо всех тех, кто умер бы, лишь бы вы им поверили.


Кседжен ту Имото решил, что история его жизни закончилась, когда на него рухнул потолок. Но он очнулся и обнаружил, что она имеет еще и эпилог, мучительный и страшный.

Он пришел в себя на кровати в центральной башне крепости. Пришел в себя и закричал — бессмысленно, чудовищно. Боль в раздробленных ногах вытащила его из милосердного беспамятства. Штанины обрезали выше колен. Багрово-синие ноги раздулись. Обе изгибались в самых неестественных местах. Никто не позаботился о том, чтобы вправить множественные переломы. Острые концы костей натягивали покрывшуюся пятнами кожу.

Кседжен орал снова и снова, пока не сорвал горло. В какой-то момент он потерял сознание.

Настоящий кошмар начался, когда он очнулся во второй раз.

Он почувствовал, как его возвращают в сознание — разум, как рыбку, подцепили на крючок и вытащили из защитного грота беспамятства, где он скрывался от невообразимой боли. Глаза раскрылись. Лучи послеполуденного солнца сочились в комнату сквозь маленькое пыльное окошко, забранное решеткой, вверху одной из стен. Потолок был каменный и голый. Его окружали фигуры, одна — ближе других. В маске из золота и серебра с угловатыми, острыми щеками, зубчатым подбородком и лбом. Неровный металлический ландшафт, созданный Великим Мастером, окружал черные провалы глаз.

Ткач.

Кседжен втянул в легкие воздух, чтобы закричать, но ткач провел над ним бледной морщинистой рукой, и из горла его не вырвалось ни звука.

— Тихо, — просвистел голос из-под маски.

В комнате стояли еще два человека. Кседжен узнал Бэраков: высокого, сухопарого, мрачного Зана и коренастого, лысого Мошито со злым лицом. Они взирали на него без жалости.

— Ты Кседжен ту Имото? — спросил Мошито. Кседжен молча кивнул. Из глаз его катились слезы.

— Глава Айс Маракса?

Кседжен снова кивнул. Зан перевел взгляд на ткача. Он состоял на службе у семьи Винаксий и, если верить Мошито, отличался особой, извращенной жестокостью. Его звали Фарех. Своего ткача Зан оставил в поместье в распоряжении своей семьи. Он ненавидел ткущих Узор, особенно с тех пор, как начал подозревать прежнего главного ткача, Виррча, в причастности к перевороту, в ходе которого престол занял нынешний император.

Зан поймал себя на том, что уже подгоняет свои мысли под слова Мисани. «Во время которого Люция погибла», — сказал он себе. Семья Колай — враг, Мисани — враг, и даже если они узнали о его слабости, он не позволит на ней сыграть.

Но боги, что, если она сказала правду? И если Кседжен заговорит, то ни ткачи, ни император не успокоятся, пока не заполучат Люцию. Как это остановить? Как?

Зан шлепнул себя по губам. Глупости. Идиотизм.

Люция умерла.

— А вы уверены, что он все сделает, как вы велели? — спросил Зан у Мошито, указывая на сутулую фигуру в капюшоне, склонившуюся над постелью Кседжена.

— Я слышал приказ моего господина, — с нотками презрения отозвался Фарех. — Он ничего не утаит. И я не утаю. Вы зададите ему вопросы. Я прослежу, чтобы он отвечал правду.

Взгляд Зана взволнованно скользил с одного на другого.

— Все будет, как он сказал, Зан, — ответил Мошито. — С чего это вы такой подозрительный?

— Я всегда с подозрением отношусь к ткущим. — Зан постарался, чтобы голос не выдал его неуверенности. И он все еще сомневался: а не удастся ли ткачу просто стереть потихоньку память Кседжена, узнав самое важное. О боги, как же так получилось? Единственный способ убедиться в правдивости Мисани неизбежно приведет к тому, что знание попадет в руки врагов Люции, которые желают ее смерти!

Перед Заном стоял уже вопрос веры. Мог ли он верить Мисани? Мог ли поверить, что дочь его жива? Раньше — да. Но его вера умерла с другими струнами его души, и теперь ему нужно знать. Веры мало. Нужно знать.

— Начинай, — приказал Мошито.

Фарех медленно повернул поблескивающее лицо к искалеченному человеку на кровати. Лучи полуденного солнца играли на гранях маски.

— Да, мой господин, — пробормотал он.

Ткач вгрызался в мысли и желания Кседжена, как жук-точильщик в древесный ствол. И Кседжен почувствовал, что снова может кричать. Фарех считал, что работать легче, когда жертва откликается.


Глава 26 | Нити зла | Глава 28