home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 20

— Я не вернусь! — Кайку ходила туда-сюда по впадине, где спрятались путешественники. — Не сейчас. Мы же еще ничего не знаем о тех существах внизу!

— Мы должны вернуться именно потому, что ничего о них не знаем! — возразил Джугай и взглянул на Тсату, который сидел на часах, согнувшись у края плоского камня. — Мы не представляем, что за защита есть у них. И уж конечно мы не готовы к тому, чтобы проникнуть в их ряды — у нас просто нет нужного снаряжения. Ты же именно это планировала, да?

— Недостаточно принесли в Провал новости о том, что армия порченых засела в Разломе. Зачем они здесь? На кого собираются нападать? Грядет битва с Либера Драмах или с кем-то еще? Нужны ответы, а не донесение, которое породит только больше вопросов.

— Тише вы, — холодно сказала Номору.

Прежде чем покинуть утес, нависший над долиной, они несколько часов наблюдали за порчеными и странными чужаками, похожими на ткачей, а потом перебрались в укрытое от посторонних глаз местечко, чтобы обдумать увиденное. Номору показала им усыпанную мелкими камнями расщелину между высокими скалами, которые заслоняли собой полнеба. С того момента, как они вторглись на территорию ткущих, серьезных неприятностей не произошло, однако все нервничали. Отсутствие стражи и патрулей легко объяснялось самонадеянностью ткачей: как и в монастыре на Фо, в который когда-то проникла Кайку, они поставили внешний защитный барьер и, уверенные в его абсолютной непроницаемости для посторонних, не беспокоились больше об охране и безопасности. Но все равно Кайку и ее спутники чувствовали, что везение их вот-вот закончится и нужно что-то делать.

— Если мы остаемся и выясняем что-то еще, то рискуем попасть в плен или погибнуть. — Джугай взъерошил волосы рукой и поправил повязку на лбу. Под глазами залегли темные тени, щеки и подбородок заросли жесткой щетиной, отчего он выглядел изможденным. Но здесь Джугай был лидером, и в его голосе чувствовалась властность. — И тогда никто не получит никаких ответов, и никто не предупредит их о планах ткачей.

— Но что они планируют? — Голос и жесты Кайку выдавали сильнейшее возбуждение. — Что нам известно?

— Нам известно, что у них тут тьма-тьмущая порченых. И все это хищники. Ни одного уродца. — Джугай пожал плечами. — А это значит, что либо их тщательно отобрали в естественной среде обитания, либо специально вывели такими. И это тот самый секретный груз, который они сплавляли на своих баржах. Люция его почувствовала на реке…

— Их контролируют. — Номору сидела на камне и чистила винтовку. Скалы отбрасывали тени на ее лицо. — Они могли бы драться. Друг с другом. Но нет же. Значит, их контролируют.

— Они что, правда, на это способны? — Джугай обратился к Кайку. — Ткач может одновременно воздействовать на такую тьму существ?

— Нет. Ни одна сестра не может держать под контролем столько разумов. Даже сестры, а они… гораздо лучше управляются с Узором, чем мужчины.

— А ты уверена? Может, ткущим это под силу? — уточнила Номору.

— Я уверена, — отрезала Кайку. — Если бы они могли, я бы это чувствовала. Что бы там, внизу, ни происходило, ткачи их не контролируют.

— А как насчет этих типов в черных рясах? — предположил Джугай. — Вдруг они смотрители в этом зверинце?

— Может, да, а может, нет, — ответила Кайку.

— Проверишь?

— Не так, как ты предполагаешь. Если я воспользуюсь каной и меня поймают, последствия будут самые плачевные. Катастрофа. Для всех нас.

— А что у них за громадина? — Номору не отвлекалась от своего занятия. — Не понимаю. Надо подойти поближе.

— Шахта, — ответил Джугай. — Это же очевидно. Здесь растения тоже больны, значит, неподалеку есть колдовской камень. И еще — его пробудили достаточно давно, раз он начал изменять землю.

— Думаю, само по себе наличие этого сооружения говорит, что они не вчера сюда пришли, — заметила Кайку. — Но еще и пальцем не пошевелили, чтобы напасть на Провал. И мы можем предположить…

— Это пойменная долина, — перебила Номору, продолжая движение ее мысли. — Как они вырыли шахту в пойменной долине? Ее бы затопило.

Тсата терпеливо выслушивал реплики товарищей. С самого начала он прекрасно знал, что делать, но также и понимал, что нормальная логика выживания в Сарамире не работает. Сарамирцы упрямо все усложняют. Выждав некоторое время, Тсата решил, что пора вмешаться.

— Я знаю выход.

Остальные перевели взгляд на него. Его бледно-зеленые глаза блестели на фоне расколотых камней.

— Двое останутся и выяснят, что происходит. Двое вернутся.

— Обратный путь знает только Номору, — подал голос Джугай.

— Я тоже знаю обратный путь, — возразил Тсата. Проведя всю жизнь в густых зарослях джунглей, сквозь которые приходилось прокладывать себе дорогу, он с легкостью запомнил относительно открытую местность Разлома и без проблем мог найти путь обратно и избежать опасностей, которые грозили отряду во время путешествия.

— Никто не останется, — возразил Джугай.

— Я останусь, — заявила Кайку.

— Ты одна можешь провести нас через барьер, — напомнил Джугай.

— Тогда я провожу вас и вернусь сюда.

— Я останусь с ней, — добавил Тсата. — Здесь я буду полезнее.

— Вам обоим не терпится на тот свет, — с гнусной улыбочкой заметила Номору. — Но мне все равно. Я пойду с ним. — Она указала на Джугая большим пальцем. — Целее будем.

— Возвращаемся все вместе, — отрезал Джугай. — Мы едва добрались сюда вчетвером. По двое…

— Это ты едва дошел сюда, — оборвала его Кайку. — Напомнить, кому ты обязан счастьем сидеть сейчас здесь вместе со всеми?

Джугай вздохнул.

— Я не позволю тебе так рисковать. Хотя бы в благодарность за то, что спасла мне жизнь.

Кайку откинула челку назад. Она всегда отличалась невероятным упрямством.

— Ты не можешь за меня решать. Я здесь как представитель Красного ордена, и ты не имеешь надо мной власти. А Тсата в этой стране вообще никому не подчиняется.

— Да ты даже не состоишь в Красном ордене! Ты все еще ученица Кайку, неужели ты не понимаешь, что тебе грозит? — Джугай перешел на крик. — Что будет, если тебя схватят? Ты же знаешь, какая у Кайлин паранойя по поводу секретности и конспирации своих агентов! Как ты думаешь, что случится, если ты угодишь в лапы к ткачам? Весь орден может рухнуть!

Номору шикнула на него. Джугай перешел на шепот.

— Кроме того, вы оба знаете, где Провал.

Кайку стояла на своем.

— Но кто-то должен остаться и оповестить остальных, если эта армия двинется в поход! Только я могу это сделать — предупредить Провал, если ткачи выступят в поход.

— Поправь меня, если я ошибаюсь, но разве Кайлин не запретила связь между сестрами на больших расстояниях?

— Она не запретила ее, — ответила Кайку. — Она считает, что это средство на крайний случай. Как сейчас.

— И ты полагаешь, что знаешь достаточно, чтобы судить об этом? Что она будет счастлива, если ее ученица возьмет на себя такую ответственность?

— Мне плевать, будет она счастлива или нет, — категорично заявила Кайку. — Я ей не прислуга. — Она замолчала на несколько секунд, а потом продолжила: — Как по-твоему, почему она отправила меня в Охамбу с Мисани? Ей нужен был кто-то, кто умеет ткать Узор. Если бы нам не удалось вытащить оттуда шпиона, я бы передала его сведения через Узор. Она считала это задание важным. А я считаю важным вот это. У нас есть один-единственный шанс, чтобы выяснить, что замышляют ткачи. Последнее время мы были слишком беспечны. И Кайлин — в первую очередь. И вот результат. Ткачи создали армию прямо у нас под носом! Красный орден мог бы давно об этом знать, но Кайлин все время боялась, что кто-то из сестер может попасть в плен. Если мы сейчас не выясним, что происходит, будет слишком, слишком поздно! — Она посмотрела в глаза Джугай. — Мы здесь. А они там. И если я вернусь, Кайлин ни за что на свете не подпустит меня к ткачам.

Это понимали все. Если они сейчас повернут назад, Кайлин больше не позволит ей рисковать собой, и они, возможно, упустят единственный шанс разгадать планы врага. Кайку не могла позволить себе такую ошибку. Клятва Охе осталась неисполненной — она так и не отомстила за смерть близких.

«Оха уже спас меня однажды. — Кайку вспомнила полный опасностей переход через Лакмарские горы. — Он наверняка и на этот раз приглядит за мной».

— Кроме тебя, конечно, некому… — Джугай ехидничал, но уже смирился с тем, что ее не переспорить. — Триумф это или катастрофа, покажет время. — Он пожал плечами. — Я не могу остановить тебя. Ни силой, ни уговорами. Но хочу, чтобы ты помнила, сколькими жизнями ты играешь.

— Мы слишком долго боялись ткачей, — ответила Кайку. — Боялись рисковать. Нельзя больше прятаться. — Она положила руку ему на плечо. — Я буду осторожна.

— Да уж, пожалуйста… — На лице Джугай вспыхнула неожиданная усмешка. — Ты должна вернуться в Провал целой и невредимой. Чтобы я отыгрался на тебе за все эти беспокойства.

Никто не улыбнулся вымученной шутке.

— Вы закончили? — сухо поинтересовалась Номору. — Можем идти?

Кайку ядовито на нее взглянула, наклонилась к Джугаю и прошептала ему на ухо:

— Не завидую я тебе — с такой-то компанией…

Джугай застонал.


Рекай ту Танатсуа, младший брат сарамирской императрицы, уже начал жалеть, что приехал в гости к сестре.

Он сидел в своих покоях на широком каменном подоконнике арочного окна, упираясь ступнями и спиной в боковые части проема и скрестив руки на груди. Рекай глядел вдаль, на север, поверх мощных стен Аксеками и широких равнин. Слева сверкал на солнце изгиб Джабазы, убегающей за горизонт, в горы. День выдался жаркий и душный, казалось, сама земля ленится под ослепительным светом ока Нуки, которое уже клонилось к западу. В высоком небе недвижимо висели мягкие, полупрозрачные полосы облаков. Им владела привычная мечтательная задумчивость.

Узнав, что просьба о поездке в столицу удовлетворена, Рекай пришел в восторг. И не только потому, что это было его первое путешествие без сопровождения семьи (нынешней осенью ему исполнилось восемнадцать), и не потому, что он безумно любил сестру и скучал по ней с тех пор, как она уехала в Аксеками. Нет.

Причиной его бурной радости стала возможность наконец-то уехать от отца, Бэрака Горена. Недовольство родителя сыном все больше и больше действовало юноше на нервы.

Хрупкость матери послужила причиной большой разницы в возрасте между тридцатитрехлетней Лараниен и Рекаем. Природа не наделила эту умную волевую женщину сильной конституцией. Дав жизнь Ларании, она едва не простилась со своей. Нежно любивший супругу Торен попросил ее больше не рожать. Она видела, как он гордится своей дочерью, но знала, что муж мечтает о сыне. Не из-за вопросов рода, потому что Ларания отлично подходила на роль наследницы титула, а в Сарамире он передавался по наследству старшему ребенку вне зависимости от пола, и нужно было специальное разрешение, чтобы жаловать его другому сыну или дочери. Горен относился к тому типу людей, для которых важно подтвердить свою состоятельность как мужчины в потомстве. Сильный сын стал бы его гордостью, занял бы место, которое даже такое сокровище, как Ларания, занять не могла.

Через много лет она решилась и прекратила пить предотвращающие беременность отвары. И подарила мужу Рекая. Этот ребенок забрал ее жизнь.

Горен не был настолько несправедлив, чтобы винить Рекая в смерти своей жены. Но Рекай рос, и становилось ясно, что у Горена есть и другие причины для сожаления. Ларания унаследовала крепкое сложение отца, а Рекай — хрупкость матери, и во всех потасовках его нещадно били. Он стал застенчивым и замкнутым, полюбил книги и учение — безопасные вещи, которыми ему, в принципе, не следовало интересоваться. С точки зрения отца.

Он с самого детства носил шрам от левого глаза до скулы и белую прядь в волосах, упал с каких-то скал и расшиб лицо и голову. Но даже тогда маленький Рекай знал, что не стоит идти с этим к отцу, а лежал, скорчившись, пока не утихла боль и не прошло головокружение.

Отношения с отцом так и не потеплели. Рекай давно уже отчаялся ему угодить. Возможность приехать в столицу из отдаленной Йоспы показалась ему отличным решением проблемы. Но пребывание в Аксеками вовсе не принесло счастья, и Рекай уже задумывался, а не лучше вернуться домой, в пустыню. И Ларании тоже.

Император вел себя все более и более несдержанно. Ни дня не проходило, чтобы они с Ларанией не поскандалили. Конечно, супруги ссорились и раньше, но теперь — как-то особенно жестоко. После того случая в павильоне, когда Мос едва не ударил беременную жену, Рекай стал за нее бояться.

Для Ларании брат был в этих делах поверенным лицом, и она пересказывала ему все подробности скандалов. И это только усиливало его беспокойство. Император видел какие-то странные сны и твердил о них, как одержимый. В чем только он ни обвинял свою жену! Один раз накинулся на нее с вопросами, верна ли она ему. В другой — спросил, чьего ребенка она носит. Ведь они так долго ждали наследника, и все попытки не давали результата — в глазах императора тот факт, что Ларания сблизилась с Эзелем примерно в то же время, когда чудесным образом понесла, вовсе не был случайным совпадением.

А еще Рекай знал, что Эзелю не посчастливилось однажды оказаться поблизости, когда император был в припадке бешенства и, пьяный, угрожал поэту. Эзель поведал Рекаю о своих страхах, но тот скрыл всю историю от Ларании: он прекрасно знал свою сестру. Она непременно сцепилась бы с Мосом из-за этого, а Эзель оказался бы в еще большей беде.

Рекай посоветовал Эзелю на время исчезнуть со сцены. И поэт мудро последовал этому совету, отправившись в долгое путешествие «на поиски вдохновения» и благоразумно не сообщив никому, где его искать. Рекай не знал наверняка, слышал ли об этом Мос, но Ларания слышала и очень обижалась на его внезапное бегство.

Разваливалась не только личная жизнь императора. Его советники уже не осмеливались давать ему советы. Но и действовать без разрешения Моса тоже не решались. Кризис нарастал, известия о наступающем в отдаленных провинциях голоде приходили отовсюду, но никто ничего не предпринимал. Знать взывала к помощи императора, но ее не слышали.

Рекай хотел уехать и забрать Ларанию с собой. Для нее здесь было небезопасно, и ребенка тоже не ожидало ничего хорошего. Но она отказывалась уезжать и оставлять мужа одного и просила брата не покидать ее, жалуясь, что больше ей не на кого положиться.

Разве он мог ей отказать? Ларания его сестра, единственный человек, который всю жизнь его беззаветно любил. Дороже ее у Рекая никого не было…

Мрачные мысли прервал звон колокольчика за занавешенной дверью. Он выругался про себя и огляделся в поисках колокольчика, в который нужно было позвонить, чтобы обозначить разрешение войти. В пустыне подобный обычай не соблюдали, и Рекая он раздражал. На этот раз юноша не стал утруждать себя формальностями и спускаться с подоконника, на котором очень удобно устроился.

— Войдите.

Занавес приподняла умопомрачительной красоты девушка. Каждая линия ее лица и тела дышала невыразимой прелестью: безупречные, изящные черты, идеальная фигура, поразительная грациозность движений. Черные волосы, плотно заплетенные вокруг головы и украшенные драгоценными шпильками, три спадающие на спину косы, смуглая кожа выдавали в ней уроженку Чом Рин. Удлиненную форму глаз удачно подчеркивали зеленоватые тени, на губах мерцал нежный блеск, а на высокой шее покоилось ожерелье из слоновой кости. Элегантное белое платье застегивалось круглой зеленой брошью на плече, оставляя другое открытым. Так одевались в пустыне.

— Я не помешала? — Ее голос напоминал густой мед.

— Нет. — Рекай вдруг подумал, что ему не подобает сидеть в такой развязной позе на подоконнике, и неловко соскользнул со своего насеста. — Вовсе нет.

Она вошла в комнату, и занавес упал за ее спиной.

— Чем вы занимались? — спросила она.

Рекаю очень захотелось придумать нечто величественное, но мужество оставило его.

— Я размышлял, — ответил он и вспыхнул: прозвучало глупо.

— О да, Эзель говорил мне, что вы мыслитель. — Она обезоруживающе улыбнулась. — Меня это восхищает. В наше время так мало осталось думающих мужчин…

— Вы знакомы с Эзелем? — Рекай бессознательно откинул волосы назад, но потом вспомнил о хороших манерах. — Присаживайтесь, пожалуйста. Я велю принести что-нибудь прохладительное.

Она взглянула на подушки и на стол, на которые указал Рекай. На серебряном подносе стоял кувшин и несколько стеклянных бокалов с прихотливым узором. Рядом лежали маленькие пирожные и серебряные ложечки.

— У вас уже есть вино. Можем ли мы выпить по бокалу?

Рекай снова ощутил, как краска приливает к щекам. На его столе всегда были закуски: любезность для высокопоставленного гостя. Слуги периодически меняли кувшины, чтобы вино оставалось холодным, хотя он к нему никогда не притрагивался. Сначала Рекай находил это несколько навязчивым, но потом решил, что грубо просить их не приносить больше вина. Он привык к незаметным приходам и уходам, а теперь и вовсе забыл про вино.

— Разумеется.

Она расположилась на подушке, подобрав под себя ноги. Рекай сел на другую. Он чувствовал себя как на иголках. Само присутствие этой женщины казалось ему мучительным.

— Налить вам? — спросила она.

Рекай жестом выразил согласие. На ее губах мелькнула улыбка. Девушка взяла кувшин и, глядя на льющееся вино, заметила:

— Кажется, вы нервничаете, Рекай.

— Это настолько очевидно?

— О да. — Она протянула ему бокал с нежной янтарной жидкостью. — Вот почему Иору даровал нам вино. Оно скрадывает острые углы…

— Тогда вам следовало дать мне весь кувшин, — ответил Рекай, и, к его восторгу, она рассмеялась. От этого звука в его груди вспыхнуло тепло.

— Думаю, целый бокал залпом тоже подойдет. — Она пригубила вино, глядя на него глазами обольстительницы.

Для Рекая минутная пауза превратилась в тысячелетия ожидания. Он попытался нарушить молчание:

— Вы упомянули, что знаете Эзеля…

Она откинулась на подушки.

— Я знаю многих.

Она не облегчала ему задачу. Похоже, ей вообще нравилась его неловкость. Только от ее присутствия у него сводило пах, и он изо всех сил старался этого не показать.

— Зачем вы пришли ко мне? — спросил Рекай и внутренне содрогнулся — прозвучало ужасно грубо. Он сделал глоток вина, чтобы скрыть это.

— Зиазтан Ри. Жемчужина бога вод. — Девушка вовсе не выглядела оскорбленной.

Рекай смутился.

— Я не совсем понимаю…

— Эзель говорил, что вы прочли ее полностью и знаете наизусть. И декламируете великолепно.

— Великолепие — не моя заслуга, а автора. Я всего лишь запомнил его текст.

— Ах, но страстность, понимание рифмы и ритма… То, что заставляет звучать прочитанную вслух поэму. — Она посмотрела на него с некоторым удивлением. — И вы вправду выучили ее наизусть? Полагаю, она не такая короткая, как вы говорите. У вас наверняка исключительная память.

— Только на слова. — Рекай почувствовал, что балансирует на грани хвастовства.

— Мне будет очень интересно ее услышать, — промурлыкала девушка. — Если вы прочтете ее мне, я буду очень признательна.

Из-за интонаций в ее голосе Рекаю пришлось вновь сменить позу, чтобы скрыть силу своего нарастающего вожделения. Он отчаянно краснел и целую минуту не мог придумать, что сказать.

— Позвольте объяснить. — Она смотрела на него, пожалуй, чересчур пристально. — Я придерживаюсь философии Гуики. Согласно ей, все нужно попробовать для полноты бытия. Я трачу состояния, чтобы взглянуть на редчайшие картины, я изъездила весь Ближний Свет, чтобы увидеть его чудеса и красоты, я изучила многие искусства, неизвестные здесь…

— Но вы слишком молоды, чтобы совершить все это… — Рекай был прав. Она выглядела самое большее на двадцать, чуть постарше его.

— Не так уж и молода, — ответила она, явно польщенная. — Как я уже говорила, я встретила Эзеля перед его отъездом из Императорской крепости, и он рассказал мне о вас. — Она наклонилась вперед и легонько дотронулась пальцами до его щеки. — В вашей голове — шедевр Зиазтана Ри.

Рекай поймал себя на том, что не дышит.

— Так мало списков поэмы осталось, так мало подлинных текстов… Чтобы получить столь редкий опыт, я готова почти на все.

— У моего отца есть список, — Рекай остро чувствовал необходимость что-то сказать. — В библиотеке.

— Расскажите мне ее.

— К-конечно… — Рекай отчаянно пытался вспомнить хоть строчку. Тщетно. В голове его царил полный кавардак. — Сейчас?

— После, — ответила она и положила на него руки, а потом поднялась на ноги.

— После? — пролепетал Рекай.

Она нежно прижалась к нему и провела пальцем по шраму на щеке. Грудь у нее была упругая, тело — мягкое. Он чувствовал опьянение, не имеющее ничего общего с выпитым вином.

— Я за честный обмен, — сказала она. Ее губы оказались настолько близко к его лицу, что он с трудом сопротивлялся ее магнетическому притяжению. — Опыт за опыт. — Рука ее скользнула к броши на плече и расстегнула застежку. Платье упало к ее ногам. — Такого ты никогда не испытывал…

Сердце бешено колотилось в груди. Голос здравого смысла что-то говорил ему, но он не слышал.

— Я даже не знаю, как тебя зовут, — прошептал он.

Она ответила за мгновение до того, как впечатала свой рот в его:

— Азара.


Человек кричал. Нож забирался под теплую кожу, под тонкий слой подкожного жира и скользил по влажному красному сплетению мышц. Главный ткач Какр со знанием дела доводил крик до высшей точки и поворачивал нож в соответствии с искажением лица жертвы. Он повел лезвие вверх, до уровня глазницы, и потом — к затылку, рассекая податливую ткань. С наслаждением отделил кровавый треугольный лоскут и, глядя на него, испытал ощущение полной гармонии. Синдром Узора завладел им, и он снова работал с кожей.

В комнате было сумрачно и жарко, единственный свет исходил от очага в центре. На стенах или на цепях под потолком висели другие подсвеченные кроваво-красным работы: образцы и скульптуры из кожи, которые наблюдали за его делом, пялясь пустыми провалами глазниц. Последняя жертва, распятая на железной стойке, казалась ему холстом. Этого ткач резал с рассвета, и теперь он походил на мозаику: мышцы и клочки кожи с зубчатыми краями.

Сегодня Какр чувствовал вдохновение. Он не знал, создаст ли из этой жертвы какой-нибудь образец или просто освежует ее в терапевтических целях. Радость от срезания кожи затмевала все прочие удовольствия. Он давно упражнялся в своем искусстве, но в последнее время его потребности в Узоре возросли, и вместе с ними вырос аппетит.

Какр поймал себя на том, что уже довольно долго любуется свежим лоскутком кожи, и за это время человек успел потерять сознание. Какая досада! Обычно ему удавалось удерживать своих жертв от обморока с помощью отваров, настоек и припарок. И работа на этот раз оставляла желать лучшего, оказалась грубой и какой-то безыскусной. Он посмотрел на свою белую сморщенную руку. Постоянно болят суставы. Неужели в этом все дело? И он теряет мастерство в обращении с ножом?

Нет, об этом лучше не думать. Он, конечно, понимал, что маска поедает его изнутри, но никогда не задумывался о том, как это будет в действительности. Удивительно, что такой острый ум мог упустить нечто до такой степени очевидное.

Через мгновение он уже забыл об этом.

Он равнодушно положил окровавленное лезвие на поднос с другими инструментами и побрел к очагу, где наконец-то уселся. Планы роились в его голове.

Семьи Керестин и Колай собирают могучую армию, но не настолько могучую, чтобы напасть на Аксеками. Может, через несколько лет, но не сейчас. Но за эти годы люди, возможно, обнаружат источник заразы. До него дошли слухи, уже гуляющие некоторое время в домах знати. И слухи эти его беспокоили. Скоро голод доведет страну до грани отчаяния, и знать перенесет гнев с Моса на ткущих Узор.

Он больше не мог позволить себе ждать. Пожалуй, врагов Моса следует поторопить.

Бэрак Аван ту Колай с радостью воспринял инициативу главного ткача. Но Аван — хитрая змеюка, что без зазрения совести укусит и того, кто ухаживает за ней, и того, на кого ее натравят. Верил ли он Какру? И сумеет ли убедить Гриджая ту Керестин?

«Ты должен нанести удар, когда я скажу, — подумал ткач. — Или все потеряет смысл».

Еще больше заботило сообщение, отправленное из самой императорской башни. Какр не успел его перехватить. Не уверенный в том, кто послал сообщение, он знал наверняка, что получил его Аван. Интересно, о чем идет речь? Какие-то интриги плетутся за его спиной? И кто это настолько осмелел, чтобы вести двойную игру с главным ткачом?

Проблемы, проблемы…

Ночами, когда Мос забывался в пьяном бреду, Какр плел для него сны. Сны о неверности и злобе, бессилии и ярости. Сны направят его, куда нужно. Конечно, риск был велик, потому что, если Мос заподозрит его, все потеряно. Даже лучшие ткачи иногда бывают неуклюжи. Какр вспомнил о больных суставах — а не страдает ли и его искусство плетения Узора? Ткущие могут оставить следы своего присутствия, которые нагнаиваются, как раны, пока жертва не догадается, что с ней делают. Если бы Мос не пил столько, Какр не осмелился бы проникать в его сны, но император потерял контроль над собой гораздо раньше, чем в его сознание вторгся главный ткач.

«Ложь, обман, предательство. Дело ткущих превыше всего…»

Он сидел в своем одеянии из плохо сшитых шкурок, меха, костей и лохмотьев и перекатывал эту фразу на языке. «Дело ткущих превыше всего…»

И задача Какра — нет, даже призвание — обеспечить их выживание в приближающемся кризисе. Он видел один-единственный выход, но разыграть все нужно так точно, так осторожно… Один просчет повлечет за собой катастрофу.

Фигуры расставлены. Но доска еще не принадлежит никому.


Глава 19 | Нити зла | Глава 21