home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава восьмая

Оставшуюся часть дня они занимались мертвецами.

Обоих покойников завернули вместе в гамак Миранды, положив лицом друг к другу, чтобы им не так страшно было входить в мир вечности. Как-никак всегда веселее, если с тобой рядом старый знакомый. Затем из старых простыней и одеял был сшит саван, к углам которого привязали четыре тяжелых камня.

Получившийся сверток охотники дотащили до ближайшей глубокой заводи, подняли на руки, посильнее раскачали и по команде алькальда бросили в воду подальше от берега. Мешок с громким всплеском пробил дыру в покрывавшей заводь ряске, увлекая за собой множество растений и пугая многочисленных жаб, дремавших по соседству.

Когда охотники вернулись к дому Миранды, над сельвой уже стали сгущаться сумерки. Алькальд поспешил распределить очередность дежурства.

По его решению, двое охотников должны были бодрствовать, прислушиваясь к тому, что происходит снаружи, через четыре часа их должны были сменить двое других. Сам же алькальд на правах командира решил выспаться до утра.

Они поужинали рисом с жареными бананами. Поев, Антонио Хосе Боливар промыл и почистил свою челюсть. Он уже было завернул ее в носовой платок, как вдруг задумался и, к удивлению спутников, поменял решение: вставные зубы снова заняли свое место во рту старика.

Сказав, что он собирается дежурить в первую смену, Антонио Хосе Боливар дал понять, что намерен оставить в своем распоряжении карбидную лампу.

Его напарник по дежурству с удивлением наблюдал за тем, как старик водил лупой над рядами непонятных значков, выстроившихся на страницах книги – редкой диковины в этих местах.

– Слушай, старик, так, оказывается, люди не врут – ты и вправду читать умеешь?

– Ну да, худо-бедно умею.

– А что сейчас читаешь?

– Роман. Только ты лучше молчи. Когда ты начинаешь говорить, огонек в лампе дергается, и мне становится трудно следить за буквами. Они словно прыгать начинают.

Напарник отодвинулся к дальнему концу стола и продолжил наблюдать за стариком издали. Тем не менее увлеченность, с которой Антонио Хосе Боливар водил лупой по странице, настолько поразила деревенского охотника, что он не мог удержаться от вопросов.

– Ну и про что там, в твоей книге?

– Про любовь.

Услышав такой ответ, напарник подсел поближе.

– Да ты что? Про любовь, говоришь? Это про таких жарких женщин с большой грудью, таких фигуристых?…

Старик резко захлопнул книгу, отчего язычок пламени в лампе затрепетал так сильно, что чуть не погас.

– Нет. Я же сказал тебе, что эта книга про другую любовь, про настоящую. Про такую любовь, от которой страдают, от которой бывает больно.

Охотник был явно разочарован. Он пожал плечами и сел в дальний угол комнаты. Хлебнув водки, он закурил и стал от нечего делать точить мачете, доводя до совершенства лишь слегка затупившийся за время перехода по сельве клинок. Делал он это не столько по необходимости, сколько по привычке, исполняя своего рода ритуал с поплевыванием на точильный камень, рассматриванием лезвия на свет и его проверкой ногтем.

Антонио Хосе Боливар Проаньо продолжал заниматься своим делом. От чтения его не могли отвлечь ни ритмичное чирканье точильного камня, ни шум дождя, барабанившего по крыше. Старик водил лупой по странице и шевелил губами, повторяя чуть слышно прочитанные слова, отчего становился похож на молящегося в церкви усердного прихожанина.

Так, почти в полной тишине, они провели некоторое время. Затем охотник, раздираемый любопытством и не знающий, чем еще заняться, не вылезая из своего угла, попросил:

– Слушай, старик, ты бы читал чуть-чуть громче.

– Ты что, серьезно? Тебе интересно?

– А то нет. Я как-то раз был в Лохе и сходил в кино. Там показывали мексиканский фильм – тоже про любовь. Кому другому я, может быть, и не сказал бы, но тебя-то чего стесняться: я плакал, как девчонка.

– Ну ладно… Только боюсь, что тогда придется читать тебе все с самого начала, чтобы ты сразу понял, кто в книге хороший, а кто плохой.

Антонио Хосе Боливар Проаньо вернулся к первой странице. Он читал ее уже столько раз, что помнил текст наизусть.

«Поль сладострастно целовал ее, в то время как гондольер, соучастник любовных приключений своего приятеля, делал вид, что глядит куда-то в другую сторону. Гондола, на мягких подушках которой обосновалась целующаяся пара, неспешно скользила по безмятежной глади венецианских каналов…»

– Эй, старик, не так быстро, – послышался в комнате еще один голос.

Антонио Хосе Боливар оторвал глаза от книги. Все трое охотников стояли вокруг стола и слушали. Лишь алькальд продолжал мирно похрапывать, устроившись на мешках в дальнем углу.

– Тут есть такие слова, которых я и не слыхал никогда, – признался первый.

– Ты-то сам все понимаешь? – спросил другой охотник.

Антонио Хосе Боливар Проаньо был вынужден пуститься в пространные объяснения, по-своему трактуя встречавшиеся в тексте незнакомые слова, над пониманием смысла которых он бился столько времени.

То, что касалось гондол, гондольеров и, самое главное, сладострастных поцелуев, стало более или менее ясно после двух часов обмена мнениями, сдобренного немалым количеством похабных анекдотов и всплывавших в памяти охотников историй из жизни. Тем не менее таинство существования города, в котором, чтобы передвигаться по улицам, жителям не обойтись без каноэ, так и осталось для слушателей непостижимым.

– Черт его знает, может быть, у них там в Венеции дождь никогда не прекращается?

– Или нет, дождь не у них, а выше в горах, а у них только реки и каналы разливаются.

– Да у них там сырость, наверное, страшнее, чем у нас. Живут в своей Венеции как водяные крысы.

– Нет, ребята, вы только представьте себе: вот сидит человек дома, выпил хорошенько, ну и решил сходить на двор. Открывает он дверь и что же видит? Со всех сторон на него глядят соседи с совершенно рыбьим выражением на рожах.

Охотники смеялись, курили, пили фронтеру и снова шутили. Проснувшийся алькальд недовольно ворочался с боку на бок, а затем, приподнявшись на локте, заявил:

– Да будет вам известно, дурачье деревенское, что Венеция – это город, построенный в лагуне. Находится он в Италии.

– Ну и дела! – воскликнул один из охотников, явно озадаченный таким аргументом в пользу существования плавающего города. Тем не менее сомнения продолжали грызть его, и он ехидно переспросил: – Интересно, а дома – они что, так и плавают там, как плоты?

– Если бы так, то зачем бы им были нужны эти лодки – как их там – гондолы? – возразил другой. – Плавали бы себе прямо в домах, как на кораблях.

Ирония, прозвучавшая в этих словах, заставила алькальда вновь подать голос:

– Ну вы и придурки! Никаких плотов. Это нормальные дома, покрепче ваших будут. Там даже дворцы есть, соборы, замки, мосты, большие площади, где люди гуляют. А все здания просто стоят на каменных фундаментах, вот и все.

В объяснениях алькальда охотники усмотрели самое уязвимое с их точки зрения место.

– А вы-то сами откуда знаете? Вы что, там были? – спросил за всех Антонио Хосе Боливар.

– Нет, но я – человек образованный, в отличие от вас, деревенщин. Потому-то меня сюда и назначили алькальдом – командовать вами, а не слушать всякую чушь, которую вы несете. – Заявление толстяка прозвучало весьма веско, и охотники предпочли вернуться к дискуссии о методах и технологии строительства домов посреди воды.

– Ваше превосходительство, если мы правильно поняли, в этой Венеции даже камни плавают. Наверное, это что-то вроде пемзы. Но ведь, как ни крути, а если построить целый дом из пемзы, то он, во-первых, скоро развалится, а во-вторых, плавать-то все равно не будет. Нет, ваше превосходительство, может быть, вы человек и образованный, но то, что они там под свои дома доски подсовывают, чтобы те плавали, – это уж наверняка.

Алькальд сел и, обхватив голову руками, простонал:

– Ну что же вы за идиоты! Нет, просто кретины какие-то! Думайте, гадайте, делайте что хотите. У вас и так-то мозгов немного было, а сельва последние высосала. Никогда уже вам ничему не научиться. Сам Господь Бог вас из этой дремучей тупости не вытащит. Да, вот еще что: как вы мне надоели со своим идиотским обращением! Услышали, придурки, как зубной врач в шутку назвал меня «ваше превосходительство», и повторяете за ним как попугаи. Слово им понравилось, понимаешь ли, звучит красиво!

– А как же нам вас называть? К судье положено обращаться «ваша честь», к священнику – «святой отец». Ну, и вас же нам нужно как-то называть, ваше превосходительство!

Толстяк собирался было что-то ответить, но жест старика, резко вскинувшего вверх руку, заставил его замолчать. Охотники все поняли в долю секунды. Стоявшие на столе лампа и свечка были мгновенно погашены, руки потянулись к оружию, и в хижине повисла полная тишина.

Снаружи донесся чуть слышный, едва различимый звук – по дождевому лесу двигалось крупное тело. Шаги его были абсолютно беззвучны, но, пробираясь сквозь мокрые заросли, оно задевало за ветви и лианы, и вода, успевшая накопиться на листьях, срывалась и с характерным звуком падала вниз.

Зверь сделал полукруг, обходя дом погибшего Миранды. Алькальд на цыпочках подошел к старику и шепотом спросил:

– Что скажешь? Она?

– Да, – так же тихо, одними губами прошептал в ответ старик. – И она нас учуяла.

Толстяк вдруг резко распрямился и прямо сквозь темноту метнулся к входной двери. Распахнув ее, он вслепую разрядил свой револьвер в непроницаемую тьму.

Охотники зажгли лампу. Они переглянулись и вопросительно посмотрели на алькальда, торопливо перезаряжавшего оружие. Оказывается, тот вовсе не был склонен извиняться или хотя бы спрашивать мнение других участников экспедиции о своем поступке.

– Это все из-за вас, – зло бормотал толстяк, – из-за вас она от меня ушла. Сидели, болтали тут в полный голос. Я же сказал: двое спят, а двое сидят и молча караулят. А вы тут устроили чтение вслух, да еще с обсуждением.

– Сразу видно, что вы, ваше превосходительство, человек образованный, – со вздохом заметил один из охотников. – Зверя мы услышали вовремя – спасибо Антонио Хосе Боливару. И если честно, то все складывалось в нашу пользу. Оставалось только подождать немного. Тигрица еще разок-другой обошла бы вокруг дома, а за это время мы сумели бы определить, в какой именно стороне она находится и на каком расстоянии от нас. А дальше все было бы делом техники – выбрали бы подходящий момент да и выстрелили сразу из всех стволов. Стрельба на слух – дело для всех нас привычное, а учитывая количество зарядов, зверь вряд ли ушел бы от нас.

– Ну да, конечно, вы всегда все наперед знаете! Ладно, посмотрим, может, я в нее и попал, – попытался оправдаться толстяк.

– А вы сходите, посмотрите – может, и найдете в двух шагах от крыльца нашу кошку с пулей прямо между глаз. Что, не хочется? Нам, честно говоря, тоже. Смысла в этом не видим. Теперь уж подождем до утра. Надо ложиться спать, притом всем – дежурный нам больше не потребуется. Да, отдельная просьба к вам, ваше превосходительство: если на вас вдруг осмелится напасть какой-нибудь комар, пожалуйста, не стреляйте в него. Патронов нам ваших не жалко, но уж очень мы все устали и хотим поспать спокойно.

Утром, как только под пологом сельвы рассеялись сумерки, охотники вышли из дома, чтобы обыскать окрестности. Дождь не успел смыть следы зверя, оставшиеся в зарослях в виде примятой травы и порванных кое-где лиан. Нигде на всем пути гигантской кошки вокруг дома на листьях и траве не осталось ни капли крови. Как и следовало ожидать, ни одна из шести пуль, выпущенных алькальдом, не достигла цели. Услышав выстрелы, зверь резко изменил направление движения и стал быстро удаляться в глубь леса. Это охотники определили по следу, уходившему в непроходимую чашу.

Вернувшись в дом, они разожгли примус и сварили себе кофе. Усевшийся во главе стола алькальд почесал в затылке и с видом человека, изрекающего глубокую мудрость, произнес:

– Что мне меньше всего в этом деле нравится, так это то, что ягуар-людоед ошивается всего в каких-то пяти километрах от поселка. Вот скажи мне, старик, сколько времени нужно ягуару, чтобы преодолеть это расстояние?

– Куда меньше, чем нам, ваше превосходительство, – ответил Антонио Хосе Боливар. – У ягуара четыре лапы, он умеет перепрыгивать через лужи и приземляться только на сухие кочки, и кроме того, у него нет резиновых сапог.

Алькальд понимал, что за время экспедиции успел окончательно дискредитировать себя в глазах своих спутников. При этом главным виновником он считал не себя, а язвительного, вечно выставляющего его дураком Антонио Хосе Боливара. Оставаться рядом с ним и дальше было рискованно. Этот старик, чувствовавший себя в сельве как дома, мог надолго ославить алькальда как человека бестолкового, ни на что не годного и, хуже того, трусливого.

Пораскинув мозгами, толстяк нашел удобное для себя решение проблемы. С одной стороны, все выглядело весьма логично, а с другой – он по ходу дела избавлялся от столь рискованного соседства и мог снова почувствовать себя полноценным начальником над менее строптивыми охотниками.

– Знаешь, Антонио Хосе Боливар, вот что я тебе предложу, – обратился алькальд к старику. – Ты человек опытный и в сельве провел больше времени, чем мы все, вместе взятые. Джунгли и их обитателей ты, наверное, понимаешь лучше, чем себя самого. Мы тут тебе только обузой будем. Так что давай сделаем так: ты остаешься здесь, выслеживаешь тигрицу и убиваешь ее. Если все пройдет успешно, я от имени государства плачу тебе пять тысяч сукре. Мешаться и лезть с советами к тебе никто не будет. Поступай так, как считаешь нужным. А мы тем временем двинемся в обратный путь – нужно же кому-то и поселок защищать. Возьмем зверя в клещи: ты будешь охотиться на него здесь, а мы устроим засаду на подходе к Эль-Идилио. Ну, что скажешь? Не забывай: пять тысяч сукре.

Старик молча выслушал алькальда, немигающим взглядом уставившись тому в глаза. На самом деле единственным здравым решением в этой ситуации действительно было возвращение в Эль-Идилио. В этом Антонио Хосе Боливар не мог не согласиться с толстяком. Зверь-людоед в поисках новой жертвы наверняка очень скоро выйдет к поселку, а там, в двух шагах от дома, устроить засаду не составит труда. Какой смысл устраивать облаву на дикую кошку в сельве, где она чувствует себя как дома и где придется играть по ее правилам? Гораздо проще подкараулить ее на подходе к человеческому жилью, когда она окажется в непривычной для себя обстановке, решившись выследить новую жертву.

То, что алькальд хотел от него отделаться, тоже не было секретом для Антонио Хосе Боливара. Своими жесткими и язвительными замечаниями старик ранил его почти животное – как у вожака стаи – самолюбие. Старик не мог не признать, что алькальд нашел даже по-своему остроумный способ избавиться от столь беспокойного и неприятного соседства.

Впрочем, старику не было особого дела до того, что именно лепечет вечно потный толстяк. Не слишком интересовало его и предложенное вознаграждение. Его мысли в эти минуты были заняты другим.

Что-то подсказывало ему, что зверь затаился неподалеку. Он бы ничуть не удивился, узнав, что кошка в этот самый миг наблюдает за ними из ближайших кустов. Ощущая каким-то шестым чувством это враждебное присутствие, Антонио Хосе Боливар не переставал удивляться самому себе: как так могло получиться, что ни одна из жертв ягуара-людоеда не произвела на него сколько-нибудь серьезного впечатления? Ему просто-напросто не было жалко этих погибших. Как знать, может быть, жизнь среди индейцев научила его по-иному смотреть на то, что происходит в мире? В действиях этой самки он видел не бессмысленную злобу и жестокость, а своего рода акт правосудия, осуществление права возмездия по жестокому, но справедливому принципу: «Око за око, зуб за зуб». Тот гринго, что стал первой жертвой, убил ее детенышей, а может, и их отца. Так что право на месть Антонио Хосе Боливар признавал за зверем безоговорочно. С другой стороны, было в поведении тигрицы что-то такое, что подсказывало ему: она не просто охотится на людей, приближаясь к столь опасной добыче все ближе и ближе. Нападение сразу на двоих человек, опытных и долго проживших в сельве, таких как Пласенсио и Миранда, нельзя было назвать легкой и безопасной охотой на беззащитную жертву. Тем более рискованно было приближаться к дому, где остановились на ночлег сразу несколько двуногих созданий, явно пришедших сюда, чтобы отомстить за смерть себе подобных. В общем, Антонио Хосе Боливар не мог отделаться от мысли, что дикая кошка сама ищет свою смерть, пусть и неосознанно, как и подобает зверю.

Что-то подсказывало старику, что убить тигрицу означало бы исполнить некий необходимый акт милосердия. Вот только милосердие это несколько отличалось оттого, что обычно понимается под этим словом людьми, умеющими осознавать свои и чужие ошибки, а порой и прощать их, проявляя милосердие к врагу и даруя ему жизнь. Этот зверь искал смерти, но смерти в открытом поединке, своего рода честной рыцарской дуэли. Такого исхода не мог даровать тигрице ни алькальд, ни даже кто-либо из охотников. Им, не прожившим большую часть жизни в сельве, было не по силам понять те мысли, что кружились в голове у старика.

– Ну как, Антонио Хосе Боливар? – снова спросил его алькальд. – Что скажешь?

– Я согласен. Только вы оставите мне сигары, спички и, пожалуй, еще пару патронов.

Услышав такой ответ, алькальд с облегчением вздохнул и тут же выдал старику все, что тот попросил. Возвращающиеся не стали тратить много времени на сборы и на обсуждение деталей обратного пути. Вскоре они попрощались с Антонио Хосе Боливаром, и тот спокойно занялся укреплением входной двери и окна хижины.

После обеда в сельве начали сгущаться сумерки. При неровном, дрожащем огоньке лампы старик сел за стол и принялся читать свою книгу. При этом слух его ловил каждый звук, доносившийся снаружи.

Старик стал перелистывать уже прочитанные страницы с самого начала книги.

Ему было тяжело признаться самому себе в том, что он оказался не готов к спорам с теми, кто слушал его чтение и объяснения. Повторяя вслух фразу за фразой, он с ужасом ощущал, как из них на глазах уходит с таким трудом обретенный смысл. Его мысли стали метаться от одной темы к другой, и ему никак не удавалось успокоить их и заставить себя сосредоточиться на чем-то определенном. «Ну и дела, – удивился он сам себе и тому, что с ним происходит. – А не боишься ли ты, Антонио Хосе Боливар?» Вспомнив старую пословицу индейцев шуар, гласившую, что проще всего побороть в себе страх, спрятавшись от него, он погасил лампу и лег на кипу мешков, положив заряженное ружье прямо себе на грудь. Оставалось только ждать, пока потревоженные страхом мысли не улягутся, как песок, оседающий на дно реки.


Ну что, Антонио Хосе Боливар, немного успокоился? Давай теперь разберемся. Не в первый раз в жизни ты сходишься лицом к лицу с обезумевшим зверем. Что же тебя так беспокоит? Ожидание? А что – ты хотел бы встретиться с этой дикой кошкой прямо сейчас, хотел бы, чтобы она ворвалась в дом через дверь или окно и наступила бы мгновенная развязка? Но ведь ты прекрасно понимаешь, что этого не будет. Ни одно животное не совершит такой глупости. Ни один зверь не станет штурмовать чужое укрепленное логово. И потом, с чего ты вдруг взял, что тигрица будет охотиться непременно на тебя? Тебе не приходит в голову, что, учитывая весь ее ум и кровавый опыт, она вполне может предпочесть одинокой жертве целую компанию? С ее точки зрения, все вместе они не более опасны, чем каждый по отдельности. Она может пойти по следу и убьет их по одному задолго до того, как они доберутся до Эль-Идилио. Ты ведь знал, что она может поступить именно так. Знал, но не предупредил их. Не сказал: «Не отходите друг от друга дальше чем на шаг. Не спите, даже по очереди. Ночуйте на открытом берегу реки и не смыкайте глаз». Впрочем, ты прекрасно знаешь, что даже в таком случае дикому зверю не составит большого труда улучить момент и одним прыжком настичь жертву. Один удар когтистой лапы – и из разодранной глотки фонтаном бьет кровь. Пока остальные преодолеют страх и растерянность, пока они схватятся за оружие, зверь уже скроется в зарослях и начнет готовиться к новому нападению. Неужели ты думаешь, что тигрица считает тебя за равного? Знаешь, Антонио Хосе Боливар, ты никогда не был излишне тщеславным. Не поддавайся же этому глупому чувству и сейчас. Не забывай: ты ведь не охотник. Ты сам не раз и не два просил других людей не называть тебя этим словом. А ведь большие дикие кошки признают только настоящих охотников: тех, вокруг которых распространяется запах страха. А ты – никакой ты не охотник. Жители Эль-Идилио порой называют тебя Охотником с большой буквы. А ты не устаешь твердить им в ответ, что это не так, что охотники убивают, чтобы преодолеть страх, страх, который точит изнутри их сердце и разум. Сколько раз ты видел, как уходила в сельву группа хорошо вооруженных, азартно принюхивающихся к окрестным зарослям людей. И сколько раз по прошествии нескольких дней или недель они вновь появлялись у пристани с мешками трофеев – шкурами муравьедов, нутрий, питонов, медоедов, ящериц, маленьких диких горных кошек… Но ни разу за все эти годы ты не видел среди их трофеев останков большой дикой кошки вроде той, встречи с которой ты сейчас так ждешь. Ты видел, как эти люди до смерти напивались водкой и виски, сидя на связках добытых во время охоты шкур. Для чего они пили? Да для того, чтобы скрыть страх – страх перед оставшимся невидимым, но несомненно видевшим их противником: противником как минимум равным, а скорее всего превосходящим каждого из них по силе и умению убивать. Лишь презрение этого противника позволило им выбраться живыми из дебрей. Кстати, все, верно, заметили и то, что охотников с каждым годом становится все меньше. Почему? Да потому, что и звери уходят из обжитых белым человеком мест все дальше на восток, перебираясь через непреодолимые хребты и скрываясь на все еще недоступных для людей просторах. Даже последняя анаконда, которую видели в стране, – и та уползла от пытавшихся поймать ее ученых за бразильскую границу. А ведь не так давно, в былые годы, ты охотился на гигантских водяных змей прямо здесь, чуть ли не у самого поселка.

Охота на первую в его жизни анаконду была актом не то возмездия, не то торжества справедливости. Впрочем, чем дольше живешь, тем меньше разницы видишь между этими двумя понятиями. Огромная змея напала на сына одного из поселенцев, когда тот пошел на речку искупаться. Тебе всегда был по душе этот мальчишка. Тело худенького двенадцатилетнего ребенка, в котором анаконда не оставила ни одной целой косточки, стало похоже на кожаный мешок, на три четверти заполненный водой. Что, старик, ты еще не забыл, как это было? Прыгнув в каноэ, ты проследил путь анаконды и увидел ее след на берегу, на небольшой песчаной отмели, где она так любила греться на солнце. Тогда ты оставил на пляже прямо у самой воды несколько мертвых нутрий в качестве приманки и, спрятавшись, стал ждать. В те времена ты был молод, силен и ловок. Tbl прекрасно знал, что тебе понадобится вся твоя сила и ловкость, чтобы не стать очередной жертвой этого грозного водяного божества. Прыжок тебе удался – вот ты уже на песке рядом с огромной змеей. Мачете в руке. Один сильный удар, от которого зависит вся твоя жизнь. Взмах – и голова змеи, отделенная от тела, летит на песок. Прежде чем она касается земли, ты уже отпрыгиваешь в сторону, прячась в прибрежных зарослях от беспорядочных ударов тяжеленного хвоста и от все еще смертоносных объятий обезглавленного змеиного тела. Одиннадцать или двенадцать метров чистой ненависти. Одиннадцать или двенадцать метров оливковой кожи с темными кольцами – кожи, под которой скрываются многие килограммы мышц, готовых убивать и убивать, даже после смерти.

Вторую анаконду ты убил в знак благодарности шаману из племени шуар, спасшему тебе жизнь. Не забыл, Антонио Хосе Боливар? Как и в предыдущий раз, ты разложил приманку на берегу, у самого края воды. Затем залез на высокое дерево и стал ждать, когда речное божество выползет на берег погреться и обнаружит подношение в виде мертвых нутрий. На этот раз в тебе не было ненависти к назначенной в жертву змее. Ты спокойно наблюдал, как она глотает одно за другим тела разложенных на пляже зверьков, постепенно приближаясь к тому месту, откуда тебе будет удобнее всего сделать единственный решающий выстрел из духового ружья. Присматривая за насыщающейся, утратившей бдительность анакондой, ты спокойно готовишься: достаешь дротик, обматываешь наконечник паутиной, обмакиваешь его в яд кураре, вкладываешь в дуло ружья и ждешь, когда анаконда повернется так, чтобы можно было попасть ей в основание черепа.

Дротик угодил именно туда, куда ты хотел его послать. Змея сжалась в пружину, а затем вскинулась, оторвав от земли чуть не три четверти своего тела. Сидя высоко в ветвях дерева, ты увидел почти на уровне своего лица змеиную голову. В упор на тебя смотрели ее оранжевые глаза с вертикальными зрачками. Ненависть к обнаруженному убийце переполнила душу змеи. Рухнув на землю, она собралась с силами, чтобы снова метнуться туда, вверх, где не будет тебе от нее спасения. Вот она снова собирается в пружину, выискивает тебя глазами и, едва приподняв голову, роняет ее на песок. Яд кураре действует быстро.

А затем последовала церемония снятия кожи. Пятнадцать-двадцать шагов вдоль берега с мачете в руке – и на песок вываливается холодное, розоватое змеиное мясо.

Помнишь это, старик? Ты вручил кожу анаконды шаману, и после этого шуар признали тебя пусть не одним из них, но по крайней мере своим, как бы одним из них.

Ягуары – поединки с ними тоже тебе знакомы, вот только котят ты никогда не убивал – ни маленьких ягуаров, ни детенышей других диких кошек. Охотиться можно только на взрослых животных. Так гласит древний закон народа шуар. Ты уже знаешь, что ягуары – животные странные, их поведение непредсказуемо. Они не так сильны, как горные пумы, но, в отличие от своих более крупных собратьев, могут проявлять просто чудеса сообразительности и хитрости.

Индейцы шуар любят повторять: «Если, ты чувствуешь, что охота идет слишком легко, что след зверя сам попадается тебе под ноги, то знай: тот, кого ты наметил себе в жертву, уже смотрит тебе в затылок». Сколько же раз ты имел возможность убедиться в верности этой истины!

Помнишь, как поселенцы упросили тебя и ты отправился на охоту за ягуаром? Этот пятнистый кот стал собирать слишком большую дань в виде коров, мулов и прочей скотины, пасшейся вокруг поселка. Колонисты нашли тебя через индейцев и попросили помочь им. Вот тогда-то ты и получил возможность убедиться в невероятной хитрости и изворотливости больших диких кошек. Пожалуй, раньше у тебя еще не было такой тяжелой и долгой охоты. Сначала зверь позволил тебе засечь его след, затем стал уходить, не слишком отрываясь, уводя тебя к отрогам хребта Кондора. В тех краях джунгли сменяются более низкорослой растительностью – идеальный ландшафт для кошки, умеющей сливаться с землей. Поняв, что попал в заготовленную зверем ловушку, ты попытался уйти обратно в лесную чащу. Ягуар тотчас же отрезал тебе дорогу, показавшись в густой траве на какую-то долю секунды, не дав при этом тебе времени хотя бы присмотреться к нему, не говоря уж о том, чтобы вскинуть ружье. Ты выстрелил два или три раза наугад, однако ни один из этих выстрелов не попал в цель. Только отдышавшись и перезарядив ружье, ты вдруг понял, что большая кошка сознательно изматывала тебя, перед тем как наброситься. Зверь давал тебе понять, что он умеет ждать и даже знает – патронов у тебя осталось всего ничего.

Это была достойная борьба, схватка двух равных противников. Ну что, старик, не забыл, чем все закончилось? Ты спрятался в засаде, причем сделал вид, что ждешь появления противника только с одной стороны. Затем потянулись долгие часы ожидания. Часы обернулись днями. Ты ждал и ждал, практически без движения, лишь изредка хлопая себя по щекам, чтобы прогнать сон. Так прошло три дня. Три дня ты и твой противник терпеливо ждали. Наконец ягуар успокоился и почувствовал себя в безопасности. Он бросился на тебя, как ему казалось, совершенно неожиданно, и тем неожиданнее для него оказалась твоя готовность к нападению. Да, старик, это ты хорошо тогда придумал, и не только придумал, но и осуществил. Три дня пролежать на земле в засаде почти без движения с оружием наготове – на такое способен далеко не каждый, и уж тем более почти никто из тех, кто гордо именует себя охотником.

Почему ты обо всем этом вспомнил? Почему эта тигрица заставила тебя погрузиться в раздумья? Может быть, потому, что вы чем-то с нею похожи? Убив четверых тебе подобных, она наверное знает о людях столько же, сколько ты о ягуарах. Хотя, может быть, ты о ней знаешь меньше, чем она о тебе. Племя шуар практически не охотится на ягуаров. Их мясо несъедобно, а шкуры одного такого животного хватает на то, чтобы изготовить несколько сотен прекрасных украшений, которые служат долгие годы и передаются из поколения в поколение. Шуар. Хотел бы ты, чтобы один из них был сейчас с тобой рядом? Ну конечно, и не просто кто-нибудь, а твой единственный настоящий друг – твой названный брат Нушиньо.

Ну что, дружище, пойдешь со мной на охоту? Индеец наверняка откажется. Плюнув перед тобой на землю много раз, подтверждая таким образом, что говорит истинную правду, он скажет, что ему это неинтересно. Охота – не его дело, особенно такая. Ты охотишься как белый. У тебя есть ружье, и звери, в которых ты из него стреляешь, умирают в мучениях и боли. Когда же в них стреляют из духового ружья, они не мучаются, а просто засыпают, только почему-то очень крепко. Затем Нушиньо объяснит тебе, что народ шуар убивает просто так, без разбора только ленивцев – действительно самых ленивых на свете животных, которые целыми днями неподвижно висят на деревьях. За что же вы их так, дружище? Что плохого вам сделали эти ленивцы? Они ведь и мухи не обидят. Прежде чем ответить, твой названный брат Нушиньо напряжется и постарается погромче пукнуть, чтобы за этим звуком ни один из ленивцев не подслушал его слова. Затем, исполнив этот ритуал, он оглянется вокруг себя и скажет, что давным-давно один вождь из племени шуар вдруг стал совсем другим – злым и кровожадным. Он убивал соплеменников просто так, безо всякой причины. Тогда старейшины приговорили его к смерти. Тьнаупи – так звали кровожадного вождя – увидев, что его окружают, бросился бежать. На ходу он произнес заклинание, которое должно было помочь ему уйти от погони. Все знали, что вождь умеет колдовать, и ждали, что он превратится в какое-нибудь быстроногое животное, догнать которое в сельве будет очень трудно. Он же, наоборот, превратился в медлительного ленивца, мимо которого преследователи пробежали, не обратив на него никакого внимания. С тех пор народ шуар ищет ушедшего от погони Тьнаупи, чтобы исполнить завет старейшин племени, приговоривших его к смерти. А поскольку ленивцы для людей все на одно лицо, то шуар и убивают их всех подряд, как только увидят.

Говорят, что так оно все и было, скажет Нушиньо и, сплюнув в последний раз в подтверждение своих слов, развернется, чтобы уйти. Да, индейцы племени шуар всегда уходят после рассказа, считая, что вопросы порождают ложь.

И откуда все эти мысли? Да ладно тебе, Антонио Хосе Боливар, можешь не притворяться, что тебе не страшно. Конечно страшно, когда воспоминания, как дикие звери, наваливаются на тебя целой стаей, сразу со всех сторон. Так неужели страх уже овладел тобой и ты ничего не можешь сделать, чтобы изгнать его из своей души или хотя бы скрыть на какое-то время от себя и противника? Если это так, то, значит, глаза страха уже впились в тебя своим не знающим жалости взглядом. Они видят тебя насквозь, как ты видишь пробивающийся сквозь щели в соломенной крыше первый свет начинающегося утра.


Выпив несколько чашек крепкого черного кофе, Антонио Хосе Боливар Проаньо стал готовиться к решающей охоте. Для начала он растопил несколько свечей, окунул имевшиеся у него в распоряжении патроны в расплавленный воск и просушил, держа за края гильзы двумя пальцами. Таким образом на каждом патроне оставался тонкий слой воска, и можно было не опасаться, что они промокнут, даже если окажутся в воде – если он, например, уронит их либо вынужден будет перебираться через какую-нибудь речку вплавь или по глубокому броду.

Остатками растопленного воска он тщательно смазал себе лицо, наложив несколько дополнительных слоев на брови. Воск образовал над его глазами что-то вроде водонепроницаемого козырька. Так он значительно уменьшил вероятность попадания в глаза дождевых капель, если со зверем ему доведется встретиться не в чаще леса, а где-нибудь на открытом месте.

Наконец, пройдясь в последний раз точилом по лезвию мачете, он вышел из дому и углубился в лес в поисках следов.

Антонио Хосе Боливар Проаньо начал с того, что отсчитал примерно двести шагов в направлении на восток от дома. В эту сторону уходили следы, оставленные зверем накануне.

Добравшись до намеченной точки, он пошел по дуге на юго-восток, стараясь держаться от дома на одном и том же расстоянии.

Вскоре он наткнулся на то место, где трава оказалась не только примята, но и вдавлена в грязь чем-то тяжелым, но мягким. Здесь, судя по всему, самка затаилась и пролежала некоторое время перед тем, как начать пробираться к дому. Такие пятна придавленной травы попадались ему через каждые несколько сот шагов, а затем ушли в сторону, ближе к склону холма.

Оставив эти давние следы, Антонио Хосе Боливар решил сосредоточиться на поисках более свежих свидетельств пребывания зверя в окрестностях фермы Миранды, Удача ли улыбнулась ему или дал себя знать многолетний опыт, но вскоре он обнаружил под листьями дикого банана на голой земле отпечатки лап. Следы были крупные, с кулак взрослого мужчины. Присмотревшись к ним повнимательнее, старик сумел сделать кое-какие выводы не только о размерах, но и о поведении своего противника.

Тигрица не охотилась. Судя по неровным краям отпечатков ее лап, она вела себя совсем не так, как подобает кошке, выслеживающей добычу. Она дрожала как в лихорадке, стремясь добраться до людей как можно скорее. Нет, это была не охота. Уверенная в себе, снедаемая нетерпением самка ягуара знала, что противник не превосходит ее ни умом, ни умением.

Старик представил себе огромную дикую кошку: гибкое сильное тело, ходящие ходуном от возбужденного дыхания бока, напряженные, чуть прищуренные, словно в презрительной гримасе, глаза, длинный хвост, нервно подергивающийся от предвкушения кровавой потехи.

– Ну что ж, зверюга, как ты двигаешься, я уже понял. Осталось только выяснить, где тебя искать. – С этими словами старик обратился к сельве. Та промолчала, ответив ему лишь шумом дождя.

Расширив радиус поиска, он отошел довольно далеко от центра круга и оказался на небольшой возвышенности. С ее вершины, несмотря на пелену дождя, открывался отличный вид на уже осмотренный им участок леса. Плотная трава, колеблемая легким ветерком и дождем, ходила волнами подобно воде на поверхности большого озера. В такой охоте лучше быть в самой густой непролазной чаще, подумал Антонио Хосе Боливар, вспомнив, как охотился на ягуара в предгорьях хребта Кондора. В лесу, по крайней мере, ты на равных с противником, а здесь любая крупная кошка получает перед тобой огромное преимущество, имея возможность напасть из травы, практически прямо у тебя из-под ног, незаметно подобравшись почти вплотную к тебе. Подумав, Антонио Хосе Боливар решил спустился с холма не по дуге, а напрямую, строго в западном направлении. Он рассчитывал, двигаясь в ту сторону, скоро выйти на берег Якуамби, протекавшей неподалеку от дома погибшего Миранды.

Незадолго до полудня дождь прекратился. Заметив это, старик не на шутку встревожился. Дождь ему сейчас был нужен как никогда. Стоило воде перестать падать с неба, как она тотчас же начинала испаряться, и сельва тонула в поднимающемся от земли густом тумане, в котором человек не видит дальше собственного носа и едва может дышать.

Неожиданно миллионы серебристых иголочек одновременно проткнули зеленый полог крон деревьев. Острые солнечные лучи вонзились в землю. Старик по редкостному невезению оказался прямо под разрывом между тучами, и теперь лес вокруг него радовался редкому клочку синего неба и осветившему все вокруг солнцу. Антонио Хосе Боливар даже протер глаза – так слепил их отраженный миллионами капель солнечный свет. Проклиная все на свете, он стал продираться сквозь бесчисленные радуги туда, где царил ставший уже привычным за время сезона дождей полумрак. Главное было выбраться на безопасное место, прежде чем над лесом поднимется предательская дымка.

Именно в эту минуту он ее и увидел.

Обернувшись на шум падающей с листьев воды, он увидел самку ягуара метрах в пятидесяти от себя.

Зверь шел неспешно, чуть задрав морду и похлестывая себя по бокам хвостом. Старик прикинул, что от кончика этого самого хвоста до носа в тигрице было добрых два метра, и если бы она встала на задние лапы, то оказалась бы выше любой овчарки. Скрывшись на мгновение за кустами, животное почти тотчас же снова показалось ему на глаза. На этот раз зверь двигался уже не на юг, а в обратном направлении – почти строго на север. «Этот трюк я уже знаю», – ухмыльнулся старик и, привстав на цыпочки, прокричал во весь голос:

– Хочешь перехватить меня здесь? Договорились! Я тебя жду. Только поторопись. Боюсь, что если над лесом поднимется туман, то ты в нем тоже ничего не разглядишь. Так что вперед, я жду тебя!

С этими словами Антонио Хосе Боливар Проаньо подошел к ближайшему дереву и, опершись на него спиной, стал ждать. Обрадовавшись перерыву в дожде, в воздух поднялись целые тучи москитов, стараясь найти не защищенные одеждой и воском места на его теле. Они кусали его в губы, веки, в морщины на шее. Крохотные мошки лезли ему в ноздри, в уши, в волосы. Старик быстро засунул в рот сигару, разжевал ее и намазал табачной массой лицо, шею и руки.

К счастью для него, просвет на небе затянули тучи и дождь полил с удвоенной силой. С дождем к Антонио Хосе Боливару вернулось спокойствие. Он стоял под большим деревом, прислушиваясь к шелесту стекавшей по листьям воды, готовый вскинуть ружье в направлении любого постороннего звука.

Тигрица показалась еще несколько раз, двигаясь неизменно в направлении с севера на юг.

Старик спокойно наблюдал за поведением зверя. Он следил за каждым его движением, чтобы понять, в каком месте непроглядной чащи тигрица развернется, чтобы вновь прийти к исходной точке на севере.

– Что ж ты медлишь? – бормотал он себе под нос. – Я ведь уже здесь, я жду тебя. Я по тебе соскучился. Иди ко мне. Я, Антонио Хосе Боливар Проаньо, готов к встрече с тобой. И не думай, что ты сможешь вывести меня из терпения. Чего-чего, а уж терпения мне не занимать. Ты, конечно, зверь необычный, в этом у меня нет никаких сомнений. Я вот только не могу понять, в чем причина такого странного твоего поведения. Или ты тварь слишком умная, или просто донельзя отчаянная. Почему бы тебе не обойти меня по кругу и не сделать ложный выпад, чтобы спровоцировать на выстрел? Почему ты не заманиваешь меня за собой на восток? Не понимаю. Ты идешь с севера на юг, затем пропадаешь из виду, разворачиваешься где-то к западу от меня и снова выходишь в ту же точку, чтобы опять оказаться у меня на виду. За кого ты меня держишь? Думаешь таким образом перекрыть мне путь к реке? Похоже, что так. Значит, я разгадал твой план. Хочешь, чтобы я отступил, ушел в чащу, где за мной будет удобнее охотиться? Нет, подруга, я не такой дурак. А ты, оказывается, вовсе не так умна, как я предполагал.

Иногда он видел тигрицу по несколько секунд кряду и с довольно близкого расстояния. Несколько раз он даже вскидывал ружье, готовясь выстрелить, но каждый раз опускал оружие, чтобы не рисковать попусту. Он знал, что ему нужно уложить зверя с первого раза. Если картечь только ранит тигрицу, то она не даст ему времени перезарядить оружие. К сожалению, старое ружье требовало починки. В последние годы при нажатии на один курок оно стреляло сразу из двух стволов. На обычной охоте Антонио Хосе Боливар расценивал это не как неудобство, а скорее как индивидуальную особенность своего оружия, порой даже полезную. Другое дело – сейчас. Времени на второй выстрел у него уже не будет. Час шел за часом, и когда стало смеркаться, Антонио Хосе Боливар понял, что план зверя состоял вовсе не в том, чтобы оттеснить его в лесную чашу в восточном направлении. Нет, оказывается, он был нужен кошке именно здесь, на этом самом месте. И она, загадав противнику такую загадку, просто дожидалась темноты.

Старик прикинул, что в его распоряжении остается не более часа. Потом сумерки должны были резко смениться темнотой. За это время ему предстояло уйти с казавшегося таким безопасным склона холма и не только добраться до берега реки, но и найти себе место для ночлега.

Он дождался того момента, когда тигрица, закончив очередной проход с севера на юг, развернулась и скрылась в зарослях. Выждав буквально несколько секунд, он со всех ног бросился бежать по направлению к реке.

Попавшийся ему на пути участок, когда-то расчищенный колонистами под поле, позволил старику выиграть немного времени. Кроме того, бежать по открытой местности можно было с ружьем наперевес, а не заброшенным за спину. Антонио Хосе Боливар прикинул, что при определенном везении он доберется до реки раньше, чем кошка обнаружит его исчезновение и раскусит план его побега. Кроме того, он знал, что на берегу, неподалеку находится заброшенный лагерь золотоискателей, где можно будет переночевать.

Услышав шум воды, он возликовал. Река была совсем близко. Ему оставалось лишь спуститься по откосу, поросшему папоротником. Каких-то пятнадцать метров почти ровного склона – и он в сравнительной безопасности, на берегу. Но в этот самый миг самка набросилась на него.

Увидев, что человек – не то противник, не то жертва – куда-то скрылся, самка, должно быть, пустилась в погоню с такой скоростью, что успела поравняться с бегущим стариком и подойти к нему вплотную.

Ягуар в прыжке опустил на плечи Антонио Хосе Боливара передние лапы, и тот, не удержавшись под такой тяжестью, кубарем скатился вниз по прибрежному откосу.

Не переведя дыхания и не оправившись от падения, старик вскочил на ноги и, выхватив из-за пояса мачете, приготовился к последней схватке.

Стоявшая на краю откоса самка хлестала себя хвостом по бокам, но почему-то медлила с решающим прыжком. Взгляд ее был устремлен на человека, маленькие уши ловили каждый шорох, раздававшийся в сельве, но она продолжала неподвижно стоять на месте.

Не понимая, что случилось с диким зверем, старик не стал тратить время, чтобы докопаться до причин такого странного его поведения. Медленно, стараясь не делать резких движений, он стал пробираться к ружью, упавшему в то время, когда он скатывался по откосу. При этом он тихо, одними губами повторял:

– Почему? Почему ты не нападаешь? Что это за игры? Что еще ты задумала?

Он дотянулся до ружья и поднял его. Вот приклад уже приставлен к плечу, мушка застыла перед глазами. На таком расстоянии он не промахнется.

Все это время самка, стоявшая над Антонио Хосе Боливаром, не сводила с него глаз. Вдруг она устало и тоскливо зарычала и легла на брюхо.

Ответом на рык тигрицы был слабый стон, раздавшийся где-то поблизости. Антонио Хосе Боливар все понял и, опустив ружье, пошел на звук. Не прошло и минуты, как старик нашел то, что искал.

Самец оказался меньше самки по размеру и к тому же сильно исхудал. Да что там: если говорить честно, то от него остался лишь скелет, обтянутый кожей. Он лежал, прижавшись спиной к стволу поваленного гниющего дерева. На боку ягуара зияла рана от пули. Зверь едва дышал, и с первого взгляда было видно, что он испытывает страшные мучения.

– Вот, значит, чего ты добивалась, – покачав головой, сказал Антонио Хосе Боливар. Затем, задрав голову, он во весь голос прокричал продолжавшей наблюдать за ним самке: – Чего ты от меня хочешь? Чтобы я добил его? Чтобы он больше не мучился, изводя и тебя своими страданиями?

Жалобно взвыв, самка скрылась за краем откоса.

Старик подошел к умирающему ягуару и погладил его по голове. У зверя едва хватило сил приподнять веко и посмотреть на того, кто пришел избавить его от мучений. Антонио Хосе Боливар аккуратно, не касаясь раны, осмотрел ее и увидел, что несчастное создание заживо сжирают муравьи.

Он приставил оба ствола к груди самца.

– Ты уж извини меня, приятель. Какой же он все-таки сукин сын, этот гринго. Надо же было так испохабить жизнь всем нам.

Он выстрелил.

Старик не видел, что происходило в тот момент с самкой. Не видел ее, но догадывался, как она мучается там, наверху, испытывая боль и горе, вряд ли отличающиеся от тех чувств, что овладевают людьми, теряющими своих близких.

Старик перезарядил ружье и побрел к берегу, не глядя по сторонам и не опасаясь нападения. Пройдя шагов сто, он оглянулся и увидел самку, спускавшуюся по откосу к тому месту, где лежал мертвый самец.

Когда старик добрался наконец до заброшенного лагеря золотоискателей, было уже почти темно. Сквозь полумрак он успел разглядеть, что ливни разрушили сплетенную из тростника хижину. Обеспокоенный, Антонио Хосе Боливар обошел лагерь и, к своей радости, обнаружил неподалеку лежавшее вверх дном на песке каноэ.

Кроме того, в полуобвалившейся хижине он высмотрел мешок с сушеными бананами. Распихав еду по карманам, старик поспешил забраться под каноэ. Галька под лодкой была сухой. Антонио Хосе Боливар с удовольствием потянулся и улегся лицом кверху, чувствуя себя в полном комфорте, а главное, в относительной безопасности.

– А что, старик, нам с тобой еще повезло, – обратился он вслух к самому себе. – Кошка не стала перегрызать тебе глотку, да и скатившись по откосу, ты не слишком пострадал. В наши-то годы такое падение вполне может обернуться переломом, да еще к тому же и не одним. Густые папоротники затормозили падение и сработали как подушка. Вот так-то, Антонио Хосе Боливар.

ружье и мачете он положил по бокам от себя. Под лодкой было достаточно просторно, чтобы встать на корточки и, если понадобится, поменять положение. Каноэ было метров девять в длину, и дно его было сплошь покрыто шрамами от острых камней, через которые ему приходилось переваливаться на речных порогах.

Устроившись, старик съел пригоршню сушеных бананов и не без удовольствия выкурил сигару. Придя в себя после такого дня, он почувствовал, что смертельно устал. Не прошло и нескольких минут, как Антонио Хосе Боливар крепко уснул.

Ему приснился странный сон. Он увидел самого себя как бы со стороны. Все его тело было покрыто переливающимися на солнце пятнами, напоминающими узор на коже питона. Разрисованный таким причудливым образом, он сидел на берегу реки в ожидании галлюциногенного эффекта от выпитой натемы.

Прямо перед ним в воздухе, в листве, на спокойной поверхности воды, в глубине реки шевелилось нечто. Это нечто то и дело принимало самые разные обличья и меняло свою форму так часто, что расслабленные под воздействием колдовского отвара глаза не успевали приспособиться ко все новым образам. Оно становилось то огромным попугаем, то приобретало вид сома гуакамайо, выпрыгивающего из воды и глотающего висящую опасно низко на небе луну. Бухнув обратно в воду, оно вдруг свивалось в несколько могучих колец, переливающихся, как шкура удава, обвившегося вокруг человеческого тела. Это таинственное нечто не имело своей четко очерченной формы. Но чье бы обличье оно ни принимало, его отличительной чертой всегда оставались два янтарных, горящим холодным огнем глаза.

– Это твоя смерть, которая ускользает от тебя, чтобы вернуться и застать тебя врасплох. Если она ведет себя таким образом, это значит, что время твоего ухода еще не настало. Выследи ее, догони и убей, – нашептывал ему колдун-шуар, натирая его лежащее на земле тело холодным серым пеплом.

Тень с горящими глазами заметалась из стороны в сторону. На какой-то миг она отступила, стремительно скрывшись за неясной и в то же время такой отчетливо-близкой линией горизонта. Как только она исчезла, привычный мир вернулся на свое место. Даже яркие, сверкающие, как разноцветные фонарики, птицы защебетали, наполнив пространство своими немудреными песенками о счастье и любви. Но бесформенная тень опять накрыла сельву, представ на этот раз в виде огромной грозовой тучи, пролившейся на землю дождем из сверкающих янтарных глаз. Антонио Хосе Боливар даже во сне ощутил, как его бьет лихорадка, как подгибаются ноги и опускаются руки, как страх парализует тело и душу. Ему хотелось кричать, но крысы страха уже выгрызли ему язык своими острыми зубами. Ему хотелось бежать, но клубки тонких извивающихся змей опутали его ноги. Больше всего на свете он желал добраться до своего дома и, ворвавшись в пространство портрета, на котором он был изображен с Долорес Энкарнасьон дель Сантисимо Сакраменто Эступиньян Отавало, забыть навсегда эту полную жестокости землю. Но янтарные сверкающие глаза все вставали и вставали перед ним, преграждая путь. Вот и сейчас очередная пара сверкающих глаз повисла над ставшим его крохотным домом каноэ. Утлое суденышко зашевелилось, впиваясь бортами в прибрежный песок и гальку под тяжестью все той же бесформенной тени, навалившейся на деревянную оболочку, ставшую для Антонио Хосе Боливара второй кожей.

Задержав усилием воли дыхание, он заставил себя проснуться. Так и есть: сновидение обернулось кошмаром наяву. По дну лодки от носа до кормы прогуливалась гигантская кошка. Каноэ было отполировано водой и речным песком за долгие годы службы, и зверю приходилось впиваться в дерево когтями, чтобы удержаться на полукруглой долбленке. Над самым ухом старика слышалось его беспокойное дыхание.

Журчание воды в реке, шелест дождя и шаги зверя – вот и все, что связывало Антонио Хосе Боливара с внешним миром. Новый поворот в поведении противника заставил старика собраться с мыслями. Кошка уже неоднократно продемонстрировала человеку свой ум, и он, в свою очередь, прекрасно понимал: она вовсе не рассчитывает на то, что он примет вызов и вылезет из укрытия, чтобы сразиться с ней в ночной тьме.

Что же она задумала на этот раз? Может быть, не зря шуар называли запах больших кошек запахом смерти? «Ягуар впитывает в себя запах своих жертв – былых и будущих. Этот запах присущ многим людям, только они до поры до времени об этом даже не подозревают». Сквозь тонкое исцарапанное днище каноэ резко запахло чем-то кислым. Старик все понял.

Обезумевшее животное метило его, как ягуары обычно метят свою добычу. Она уже похоронила его, посчитав своей жертвой еще до того, как он сошелся с ней в последней смертельной схватке.

Потянулись долгие часы напряженного ожидания, пока наконец старик не стал различать контуры своего крохотного и ненадежного убежища.

Все оставалось по-прежнему. Он все так же лежал под старым каноэ, сжимая в руках ружье, а зверь все так же ходил взад-вперед по днищу лодки, и лишь изменяющийся ритм его шагов свидетельствовал о том, что терпение его на исходе.

Под лодкой стало еще светлее. Судя по всему, дело шло к полудню, когда Антонио Хосе Боливар почувствовал, что тигрица спрыгнула с каноэ. В следующую секунду новый, непривычный и явно не предвещающий ничего хорошего звук донесся сбоку. Старик понял, что самка подкапывается под борт лодки, решив таким образом добраться до человека, отказавшегося принять ее вызов.

Старик быстро перебрался в противоположный конец каноэ и сделал это как раз вовремя, чтобы избежать когтей, когда зверь уже просунул лапу под борт и сделал взмах вслепую.

Антонио Хосе Боливар поднял голову, приставил приклад к плечу и выстрелил.

Он успел увидеть кровь, брызнувшую из раненой лапы. В ту же секунду его правую ступню пронзила острая боль. По всей видимости, он ошибся, недостаточно раздвинув ноги при выстреле, и несколько дробинок вонзились ему в пальцы ноги и в подъем.

Они были равны – оба раненые.

Старик услышал, что зверь отходит от лодки. Воспользовавшись мачете как рычагом, он чуть-чуть приподнял один борт и в узенькую щелку разглядел тигрицу, сидевшую на песке метрах в ста от каноэ и зализывавшую рану на лапе.

Тогда Антонио Хосе Боливар перезарядил ружье и одним решительным движением отбросил старое каноэ в сторону.

Встав на ноги, он застонал от боли в раненой ступне. Зверь замер от неожиданности, а затем прильнул к земле, готовясь к прыжку.

– Ну что? Вот я, перед тобой! – крикнул Антонио Хосе Боливар. – Хватит играть в прятки! Давай покончим с этим балаганом раз и навсегда.

Он не узнал своего голоса и, пожалуй, даже не смог бы сказать, прозвучали ли эти слова на испанском или на языке индейцев шуар. В следующий миг кошка пятнистой стрелой бросилась на него, не обращая внимания на раненую лапу.

Старик опустился на одно колено, а зверь, набрав скорость, за пять-шесть шагов до человека оттолкнулся и прыгнул, нацелив на врага когти и зубы. Какая-то неведомая сила заставила Антонио Хосе Боливара дождаться момента, когда тигрица достигнет высшей точки своего прыжка. Он нажал на курок, зверь на мгновение завис в воздухе, потом его тело за долю секунды изогнулось и рухнуло на землю, изрешеченное двойным зарядом.

Антонио Хосе Боливар Проаньо перевел дыхание и медленно встал на ноги. Хромая, он подошел к мертвому зверю и содрогнулся, увидев, насколько изуродовано его тело. Широкая грудь ягуара представляла собой сплошное месиво, а в развороченной спине торчали обрывки внутренностей и сдувшиеся неподвижные легкие.

Самка была даже крупнее, чем ему казалось на расстоянии. Несмотря на худобу, она все равно оставалась прекрасным, грациозным, полным сил зверем, настоящим шедевром, созданным самой природой, творением, которое невозможно воспроизвести ни на словах, ни в красках, ни даже в мыслях.

Не обращая внимания на боль в раненой ноге, старик опустился перед мертвым зверем на колени, погладил шелковую шкуру и заплакал от стыда, от презрения к самому себе. Нет, он не считал себя победителем в этом жестоком поединке.

Слезы и дождь застилали ему глаза, пока Антонио Хосе Боливар тащил мертвого зверя к реке. Несколько шагов от берега – и вот уже быстрое течение подхватило тело ягуара-людоеда и понесло его в глубь сельвы – туда, куда еще не ступала нога белого человека, оскверняющего все вокруг себя. Вода понесет свою ношу все дальше и дальше, до Амазонки, где прекрасную шкуру хищника изорвут в клочья острые зубы порогов, но зато она не станет добычей стервятников.

После этого старик швырнул в воду ружье, и железная тварь, столь ненавистная всем обитателям сельвы, бесславно пошла ко дну.

Антонио Хосе Боливар неторопливо вынул изо рта вставную челюсть, завернул ее в носовой платок и, не переставая проклинать гринго, ставшего виновником трагедии, алькальда, золотоискателей – всех тех, кто своим присутствием оскверняет девственную чистоту так любимой им амазонской сельвы, – ударом мачете срубил толстую ветку и, опираясь на нее, зашагал по направлению к Эль-Идилио, к своей хижине, к своим книгам, в которых говорится о любви – говорится словами столь прекрасными, что они порой заставляют забыть о варварской натуре человека.


Артаторе, Югославия, 1987 – Гамбург, Германия, 1988


Глава седьмая | Старик, который читал любовные романы | Примечания