home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава третья

Читать Антонио Хосе Боливар Проаньо умел. Писать – нет. Максимум, на что хватало его каллиграфических умений, – это нацарапать как курица лапой свою собственную подпись на какой-нибудь официальной бумаге. Обычно это требовалось на всяких-разных очередных выборах, но поскольку случались они все-таки не очень часто, и главное, нерегулярно, навыки письма у Антонио Хосе Боливара, прямо скажем, не развивались и не совершенствовались.

Читал он тоже не слишком свободно. Глядя в книгу, он произносил читаемый текст вполголоса по слогам, словно пробуя на вкус каждое слово. Почти к каждому из них он возвращался, чтобы произнести его со второго-третьего раза одним махом. Затем, собрав слова воедино, он проделывал ту же операцию с целым предложением. Таким образом, шаг за шагом, строчка за строчкой, он постигал мысли и чувства, вложенные автором в текст какого-нибудь очередного литературного шедевра.

Когда старику попадалась особенно удачная, на его взгляд, фраза, а то и целый абзац, он многократно повторял этот фрагмент текста, чтобы в очередной раз убедиться в том, насколько же, оказывается, может быть прекрасен человеческий язык.

Читал он при помощи лупы. Этот предмет был вторым в списке наиболее дорогих для Антонио Хосе Боливара вещей. На первом месте была вставная челюсть.

Жил старик в хижине с единственной комнатой площадью примерно метров десять. На этом пространстве он без особых трудов разместил немногочисленные предметы обстановки, имевшиеся в его распоряжении: джутовый гамак, сундук, служивший также подставкой для примуса, и необычно высокий стол. Несколько лет назад, впервые почувствовав боль в спине, он понял – годы берут свое, и решил, что сидеть в его возрасте следует как можно реже и меньше. Тогда-то он и соорудил этот высоченный стол, за которым стоя ел и стоя же читал свои любовные романы.

От непогоды хижину защищала соломенная крыша. В той стене, что была обращена к реке, имелось небольшое окно. Поближе к нему старик и поставил стол на высоких ножках.

Прямо у входа в хижину висело старое, протертое до дыр полотенце. Тут же в коробочке лежал непременный кусок мыла, обновлявшийся каждые полгода. Мыло у него всегда водилось хорошее – настоящее, распространявшее въедливый запах животного жира. Оно одинаково хорошо отстирывало грязь с одежды, отмывало тарелки и сковородки, промывало волосы и смывало грязь с тела.

На стене, в ногах гамака, висел портрет молодой пары, исполненный кистью какого-то безвестного деревенского художника.

Изображенный на картине мужчина – не кто иной, как Антонио Хосе Боливар Проаньо – был одет в строгий синий костюм с белой рубашкой. Присутствовавший на картине галстук в полосочку на самом деле был лишь плодом творческой фантазии художника. У настоящего Антонио Хосе Боливара галстука никогда в жизни не было.

Женщина – Долорес Энкарнасьон дель Сантисимо Сакраменто Эступиньян Отавало – была изображена на картине в той одежде, которую действительно носила в жизни. Это платье по-прежнему хранилось если не как вещь в сундуке, то по крайней мере как образ в одном из дальних уголков памяти, где черным роем вьются мрачные, безжалостные слепни одиночества.

Синяя кружевная мантилья придавала дополнительное достоинство лицу женщины, позволяя при этом видеть ее роскошные черные волосы, которые, разделенные на прямой пробор, ниспадали ей на плечи. В ушах у женщины были серьги в виде крупных позолоченных колец, а шею украшали несколько нитей таких же позолоченных бус. На груди платье женщины было богато вышито фамильным узором рода Отавало. Тонкие губы изогнулись в легкой улыбке.

Они познакомились еще детьми, в Сан-Луисе – небольшом поселке в горах, у подножия вулкана Имбабура. Им было по тринадцать лет, когда родители, не особо интересуясь мнением детей, устроили их помолвку. А через два года состоялось большое торжество, в котором они-то как раз не принимали особого участия, изрядно напуганные тем, что по окончании этого веселья им предстоит считаться взрослыми самостоятельными людьми. Это их волновало куда больше, чем то, что все вокруг стали называть их мужем и женой.

Первые три года не то дети, не то супруги прожили в доме отца Долорес. Очень пожилой и давно овдовевший, он пообещал оформить завещание в пользу молодых в обмен на пожизненную о себе заботу и усердные молитвы – как за его здравие, так и по всем подобающим поводам.

Когда старик умер, молодым супругам еще не исполнилось и девятнадцати лет. В наследство им достался жалкий клочок земли, обрабатывая который, было совершенно невозможно прокормить семью. Небольшое стадо, также перешедшее к ним, пришлось продать, чтобы покрыть расходы на похороны и поминки.

Время шло. Антонио Хосе Боливар работал на своей земле и нанимался батраком к соседям, на участках которых, больших по размерам, требовались рабочие руки. Семья жила едва сводя концы с концами. Единственное, в чем у них не было недостатка, так это в злобных слухах и бесконечных пересудах соседей. Молодому мужу дела до них было мало, но они страшно отравляли жизнь несчастной Долорес Энкарнасьон дель Сантисимо Сакраменто Эступиньян Отавало.

Молодая женщина никак не могла забеременеть. Каждый месяц с ужасающей пунктуальностью ее организм выдавал соответствующее тому подтверждение, и с каждым месяцем она все сильнее чувствовала, как соседи и знакомые отторгают ее, выдавливая за рамки своего круга.

– Родилась она такой, что детей у нее не будет. Плохо это, не по-божески, – судачили между собой старухи.

– А я видела ее, когда у нее первые месячные были, – подхватывала разговор одна из женщин. – Так у нее в крови головастики были – все сплошь мертвые, – уверяла она, сама веря в то, что говорит. – В общем, мертвая она изнутри.

– Нет в ней жизни, и детей у нее не будет, – делали вывод остальные. – И зачем, спрашивается, нужна такая женщина?

Антонио Хосе Боливар Проаньо как мог пытался утешить жену. Они исходили все окрестности – от одного целителя к другому, перепробовав все травы, снадобья и заклинания, каждое из которых, по уверениям лекарей, являлось лучшим, единственно верным средством от бесплодия.

Все было напрасно. Месяц за месяцем жена Антонио Хосе Боливара уединялась в укромном уголке их дома, чтобы в очередной раз получить постыдное подтверждение своей неполноценности.

Решение уехать из родных мест было принято после того, как глава семьи получил взбесившее его предложение. «Может быть, дело-то в тебе, – сказали ему. – Отправь-ка ты ее на ярмарку одну». В общем, ему предложили отвезти жену на июньскую ярмарку, заставить ее принять участие в карнавале и общей на все село пьянке, которую односельчане устраивали незамедлительно после окончания праздничной проповеди. Из года в год повторявшийся ритуал июньских праздников в Сан-Луисе состоял в том, что стоило священнику выйти за двери церкви, как прихожане доставали принесенные с собой бутылки с тростниковой водкой и домашним – все из того же тростника – самогоном. Веселье продолжалось прямо в храме до тех пор, пока повалившиеся на пол прихожане не сплетались в полумраке в порыве плотской страсти со случайно оказавшимися рядом партнерами или партнершами.

Антонио Хосе Боливар Проаньо отверг саму вероятность того, чтобы считаться отцом ребенка, зачатого на греховном карнавале неизвестно от кого.

С другой стороны, к отъезду молодых подтолкнули известия о том, что правительство разработало план заселения амазонской сельвы. Власти обещали большие земельные наделы и техническую помощь тем, кто согласится переехать в эти негостеприимные края. Помимо тяжелого климата и отсутствия какой бы то ни было цивилизации, жизнь в этих районах осложнялась еще и тем, что их принадлежность к Эквадору в те годы активно оспаривало Перу. Впрочем, молодых это не испугало. На семейном совете они решили, что хуже их жизнь вряд ли станет, а перемена климата, вполне возможно, положительно скажется на здоровье супруги, исцелив ее от бесплодия.

Незадолго до ярмарки они собрали то немногое, что могли взять с собой, заперли дом и отправились в путь.

Чтобы добраться до речного порта в Эльдорадо, им потребовалось две недели. Часть пути они проделали в автобусе, часть в кузове грузовика, немалую долю прошли пешком. По дороге им пришлось побывать в городах со странными обычаями, таких, например, как Самора и Лоха, где индейцы из племени сарагуру из поколения в поколение носят лишь черную одежду в знак вечного траура и скорби по Атауальпе.[2]

Оставшаяся часть пути заняла еще неделю. На этот раз им пришлось плыть в каноэ. С непривычки их обоих чуть не разбил паралич от недостатка движения. Наконец за очередным – неизвестно каким по счету – изгибом реки лодка ткнулась носом в берег. Единственной постройкой, встретившей переселенцев, был большой ангар из оцинкованной жести, в котором размещались администрация, склад семян и инструментов, а также – на первое время – и сами прибывшие в эту глушь поселенцы. Это и был Эль-Идилио.

Вновь прибывшим без всяких проволочек выдали большую бумагу со множеством разных печатей внушительного вида, гласившую, что предъявители сего документа являются не бродягами и самозванцами, а участниками государственной программы по заселению отдаленных территорий. Им выделили участок земли – два гектара дикой сельвы, а также пару мачете, несколько лопат, несколько мешочков семян, изрядно подпорченных жуком-долгоносиком, а кроме того, твердо пообещали полную техническую поддержку со стороны государства. Что это такое и в чем оно должно было выражаться, так никто никогда и не узнал.

Новые поселенцы на скорую руку, как могли, соорудили какое-то подобие дома и принялись за расчистку от леса склона ближайшего холма. Работая целый день от рассвета до заката, они могли выкорчевать одно большое дерево, срубить вокруг него кусты в радиусе нескольких метров и расчистить этот клочок от лиан. Уже на следующее утро лес почти полностью залечивал нанесенную ему накануне рану. Лианы затягивали проплешины, словно соревнуясь с людьми, словно подгоняемые жаждой мести, словно желая наказать незваных пришельцев.

К началу первого сезона дождей у переселенцев закончились запасы продуктов. Что делать дальше, не знал никто. У некоторых колонистов было свое оружие – старые, быстро ржавеющие во влажном климате ружья. Беда состояла в том, что звери, обитавшие в этих джунглях, оказались проворными и на редкость хитрыми. Даже рыба в реке, казалось, от души веселилась: то и дело показываясь на поверхности и плескаясь в заводях, она никак не хотела попадаться ни в самодельные сети, ни на удочку.

Оторванные от всего мира дождями, казавшимися им стихийным бедствием – едва ли не всемирным потопом, – переселенцы жили впроголодь в своих лачугах с протекающими крышами в ожидании чуда. Работать в такую погоду было абсолютно невозможно, и им только и оставалось, что смотреть целыми днями на набухшую от дождевой воды реку, уносившую вниз по течению стволы огромных деревьев и вздувшиеся трупы животных.

Люди тоже начали умирать. Одних смерть настигала в виде неизвестных плодов, оказавшихся ядовитыми; кого-то валили с ног лихорадка и другие, невиданные в горах болезни; некоторые навеки сгинули в пасти огромных удавов, которые, напав на жертву, сначала душили ее, затем все теми же стальными мышцами ломали грудную клетку и подолгу, порой по несколько часов заглатывали тело, чтобы впоследствии в течение долгих недель переваривать эту неожиданную, но тем не менее питательную добычу.

Поселенцы чувствовали себя потерянными в этой бесплодной борьбе с дождями, так и норовившими разрушить их жилища и оставить людей без крова, и с москитами, которые полчищами накидывались на них, облепляя с ног до головы, напиваясь кровью, оставляя под кожей свои личинки, которые в скором времени начинали пробираться наружу, к свету, превращая человеческое тело в сплошную гноящуюся рану. Многие поселенцы стали жертвами голодающих в сезон дождей хищников, спускавшихся с холмов поближе к реке и оглашавших окрестности поселка ужасающим рычанием. Спасение пришло совершенно неожиданно и в столь же неожиданной форме. В один прекрасный день в лес рядом с Эль-Идилио явились полуодетые люди с раскрашенными лицами и разноцветными украшениями в волосах и на руках.

Это были индейцы шуар. Насмотревшись на страдания переселенцев, они сжалились над ними и пришли протянуть незнакомцам руку помощи.

Колонисты научились у индейцев искусству охоты и рыбной ловли, научились строить жилища, способные противостоять натиску стихии в сезон дождей, отличать съедобные плоды от ядовитых. А самое главное – они научились у шуар искусству сосуществования с сельвой.

Когда сезон дождей закончился, индейцы помогли поселенцам расчистить несколько участков на склонах холмов, не забыв предупредить о том, что все это бесполезно. Выслушав советы индейцев, поселенцы все же поступили по-своему. Первые семена легли в землю, отвоеванную у джунглей. Очень скоро стало понятно, что индейцы были абсолютно правы. Местная почва оказалась совершенно неплодородной. Дожди промывали ее до такой степени, что не привыкшие к подобным условиям растения погибали, не успев отцвести, – либо от недостатка питательных веществ, либо пожираемые полчищами насекомых.

С наступлением очередного сезона дождей первый же ливень смыл в реку те немногие всходы, что поселенцы сумели сохранить в непрестанной борьбе с надвигавшимися на поля со всех сторон джунглями.

Долорес Энкарнасьон дель Сантисимо Сакраменто Эступиньян Отавало не выдержала таких тягот и на второй год скончалась в бреду и горячке от малярии.

Антонио Хосе Боливар Проаньо понял, что в свой поселок в горах он никогда не вернется. Бедняки готовы великодушно простить человеку все – все, кроме неудачи в попытке вырваться из нищеты.

Он понял, что должен остаться. Остаться и жить, не имея ничего, кроме воспоминаний. Ему хотелось отомстить этой проклятой земле, этому зеленому аду, который разбил его мечты и украл у него любовь – единственную ценность в его небогатой жизни. Все его мечты сводились теперь к одному и тому же кошмарному видению: он страстно, всей душой желал увидеть, как гигантский лесной пожар превращает амазонскую сельву в выжженную пустыню.

Бессильный в своей ненависти, он вдруг неожиданно для себя осознал, что совершенно не знает сельву – не знает настолько, что даже не может ее по-настоящему ненавидеть. Он стал охотиться вместе с племенем шуар и постепенно освоил язык индейцев. Вместе с ними он охотился на тапиров, агути, капибар, ксаино – маленьких кабанов с вкуснейшим мясом, на обезьян, птиц и пресмыкающихся. Он научился пользоваться духовым ружьем и оценил по достоинству это оружие, незаменимое на охоте, а также приноровился к копью, с помощью которого очень удобно добывать рыбу.

Общаясь с индейцами, он отбросил предрассудки крестьянина-католика. Он ходил всегда почти голым и старался как можно меньше общаться с новыми поселенцами, которые в свою очередь не слишком жаловали его, считая сумасшедшим.

Антонио Хосе Боливар Проаньо никогда не задумывался над смыслом слова «свобода», но, живя в сельве, без каких бы то ни было ограничений пользовался ею в свое удовольствие. Первое время он еще пытался оживить в себе планы мести окружающему зеленому миру, но постепенно настолько освоился в нем и прочувствовал его прелести, что забыл о своих обидах, да и практически обо всей своей прошлой жизни. Соблазны дикого, свободного мира, лишенного всяких границ и деления на хозяев и слуг, богатых и бедных, победили в нем жителя цивилизованного общества.

Он ел, когда хотел есть, а не тогда, когда предоставлялась возможность. Ел то, что ему хотелось, а не то, на что хватило денег. Он мог выбирать любые, самые вкусные фрукты, мог отказаться от аппетитной рыбины только потому, что та из-за своей лени стала бы слишком легкой для него добычей. Порой, не без труда выследив в джунглях какое-нибудь животное, он опускал уже наведенное духовое ружье и уходил прочь лишь потому, что его аппетит вдруг закапризничал и потребовал вместо мяса какой-либо вегетарианской пищи.

Когда наступала ночь, он, если ему хотелось побыть одному, устраивался на ночлег где-нибудь на берегу реки, под перевернутой лодкой. Если же ему хотелось общаться, он шел к ближайшему стойбищу индейцев.

Шуар всегда с радостью принимали его. Если он приходил с пустыми руками, они делились с ним пищей. Если приносил с собой какую-то добычу, она тут же шла в общий котел. Поужинав, вся компания садилась вокруг вечного источника света – костра из трех толстых веток, – и начинался вечерний разговор. Индейцы с удовольствием затягивались сигарами Антонио Хосе Боливара и начинали расспрашивать его обо всем подряд.

– Скажи: вот какие мы? – спрашивали они его.

– Вы-то? Красивые, как стадо обезьян. Говорливые, как пьяные попугаи. А уж кричать начнете – так сущие черти!

Эти метафоры вызывали у индейцев просто бурю восторга. Они от души хохотали и громко пукали от удовольствия.

– А там, откуда ты, – как там?

– Там-то? Холодно. Ночами и по утрам бывает очень зябко. Нужно носить пончо – длинные и теплые, из шерсти. И, конечно, сомбреро.

– Вот-вот, потому-то вы такие и вонючие. Вы когда какаете, пачкаете свои пончо.

– Нет, хотя… иногда и такое бывает. Но вообще-то дело в другом. Просто, когда холодно, мы не купаемся так, как вы здесь – сколько угодно и когда угодно.

– А обезьяны там, у вас – они тоже в пончо ходят?

– В горах нет обезьян. Там и тапиров нет. Люди там почти не охотятся.

– А что же вы тогда едите?

– Да что придется – картошку, кукурузу. Иногда – обычно по праздникам – всем достается по куску свинины. Ну, или, например, курицы. А еще… да, на ярмарке можно купить кролика или агути. Но это если денег хватит.

– А что же вы тогда целыми днями делаете, если не охотитесь?

– Работаем. Начинаем работать с рассветом и не разгибаем спины до вечера, до самых сумерек.

– Какие же вы глупые. Дураки, да и только! – приговаривали индейцы.

Прошло пять лет такой жизни, и Антонио Хосе Боливар понял, что никогда не уедет из этих мест. Окончательно убедило его в правильности принятого решения тайное послание судьбы, начертанное на его запястье двумя ядовитыми клыками.

Общаясь с индейцами, он научился пробираться по сельве бесшумно, ступая всей ступней, прислушиваясь к каждому шороху, всегда с мачете наготове. Не выпускать оружие из рук ни на мгновение было одним из главных правил выживания в джунглях. И вот однажды, уверовав в собственный опыт, он совершил непростительную ошибку. Воткнув мачете в землю, чтобы поудобнее перехватить висевшую за плечом плетеную корзину с фруктами, он через пару секунд привычным движением обхватил рукоятку ножа. В тот же миг запястье пронзила боль, и Антонио Хосе Боливар увидел ядовитую змею, которую шуар называли словом «крест». Уползая, та оставляла на земле цепочку крестообразных отметин. За этот характерный след пресмыкающееся и получило у индейцев свое имя.

Он бросился за ней; взмахнул мачете, сжатым в укушенной, уже немеющей руке, и с одного удара отсек змее голову. Кровь, смешанная с ядом, брызнула ему в лицо.

Чувствуя, как силы покидают его, он на ощупь нашел в траве отрубленную змеиную голову и, сжав ее в ладони, пошатываясь и спотыкаясь, пошел по направлению к ближайшему стойбищу шуар.

Увидев, как он неверной походкой приближается к лагерю, индейцы вышли ему навстречу. Они поняли, что дело плохо. Говорить он уже не мог. Язык, конечности, да и все его тело уже распухли, словно накачанные изнутри ядовитой жидкостью, вызывающей воспаление во всем организме. Едва успев показать индейцам сжатую в ладони голову укусившей его змеи, он потерял сознание.

Очнулся он лишь спустя несколько дней. Опухоль на теле чуть спала, равно как и жар, мучивший его все это время. Впрочем, ощущение внутреннего пожара сменилось изматывающим ознобом.

Немалых трудов стоило колдуну из племени шуар поставить его на ноги. Много дней прошло, прежде чем он вновь ощутил себя в силах добывать себе пищу.

Отвары и настои каких-то трав вывели яд из его организма. Растирание холодным пеплом и сон в остывших костровых ямах сняли жар, озноб и избавили его от кошмарных видений. Диета из обезьяньих мозгов, печени и почек помогла ему встать на ноги через три недели.

Во время всего периода лечения ему не разрешали и на несколько шагов отходить от стойбища. Каждое утро после очередной ночи, проведенной в золе и пепле, женщины племени дочиста отмывали водой и пучками какой-то травы все его тело.

– Внутри у тебя все еще слишком много яда, – говорили ему индейцы. – Нужно, чтобы он вышел из тебя почти весь. Остаться должна только самая малость – та, что будет защищать тебя, если вдруг ядовитая змея когда-нибудь снова укусит.

Его почти насильно пичкали сочными фруктами, кислыми травяными отварами и всевозможными горячими и холодными напитками, отчего он бесконечно мочился, выводя таким образом из организма остатки яда.

Поняв, что здоровье их чужеземного приятеля явно идет на поправку, шуар совершили обряд приношения даров спасенному. Антонио Хосе Боливар получил новое духовое ружье, большую связку заготовленных для него дротиков, нитку бус из речного жемчуга и налобную повязку, украшенную яркими перьями тукана. Уважительно похлопав его по рукам, плечам и ногам, индейцы объяснили, что своим спасением он обязан не их заботам или искусству колдуна, а – ни много ни мало – капризу в настроении кого-то из бесчисленных мелких божеств, которые частенько оказываются рядом с людьми в виде самого обыкновенного жука или светлячка. Впрочем, если игривым божествам захочется поморочить людям голову, они легко принимают обличье звезды или солнечного зайчика. Влекомые этим ложным светом, люди порой подолгу блуждают в сельве, полагая, что вот-вот выйдут на поляну или на берег реки.

Не переставая читать спасенному какие-то торжественные заклинания, индейцы разрисовали все его тело разноцветными пятнами, символизирующими раскраску гигантского питона. Затем его попросили исполнить с мужчинами племени ритуальный танец.

Антонио Хосе Боливар Проаньо оказался одним из немногих счастливчиков, которым удалось выжить после укуса «креста», и такое событие следовало отметить большим праздником, посвященным змеиному божеству.

Под конец праздника он впервые выпил несколько глотков натемы – сладкого галлюциногенного напитка, который индейцы готовят, долго отваривая на медленном огне корень яуаски. После этого он не то во сне, не то наяву увидел себя неотъемлемой частью этого зеленого, вечно меняющегося и столь же неизменного мира. Он был будто еще одним слоем шелухи на луковице невиданного по красоте растения. Он ощутил себя одним из шуар. Он думал, чувствовал и действовал, как рожденный в сельве индеец. Он увидел себя идущим по джунглям в почетном облачении лучшего охотника племени. Он шел по следу зверя, и зверь этот не был обычным животным, на которых охотятся люди, живущие в амазонской сельве. Не было у этого зверя ни формы, ни размера, ни запаха, ни тени. Самый чуткий нос не мог учуять его, и самый зоркий глаз не помогал найти в джунглях его след. Единственное, что точно было у этого таинственного зверя, – то, что видел сам идущий по его следу охотник, – это два сверкающих оранжевым огнем глаза.

Антонио Хосе Боливар Проаньо расценил это видение как приказ высших сил – оставаться там, куда его забросила судьба. Так он и поступил.

Вскоре у него появился друг – индеец из самого далекого клана народа шуар. Звали его Нушиньо. Родился и вырос он в таких далеких краях, что даже не мог описать дорогу туда по привычным для шуар, обитавших на берегах Нангаритцы, ориентирам. Их мир заканчивался в том направлении притоками реки Гран-Мараньон, а судя по описаниям пришельца, путь оттуда до его родных мест был еще ой как не близок. Нушиньо появился у стойбища на берегу Нангаритцы, спустившись на полузатопленном каноэ вниз по течению. Он был без сознания и почти истек кровью. В его спине зияла воспалившаяся рана от пули. Это был результат знакомства Нушиньо с перуанскими солдатами, совершавшими очередную попытку освоения диких земель.

Шуар из клана шумби вылечили его, и, когда он встал на ноги, разрешили остаться в их стойбище, ибо это допускалось древними обычаями, когда речь шла о дальнем родственнике по крови. Шуар, как и многие другие индейские народы, верили, что каждое племя происходит целиком от одного предка.

Антонио Хосе Боливар Проаньо подружился с Нушиньо, если, конечно, можно назвать дружбой эти отношения двух охотников-одиночек, принадлежавших к двум абсолютно разным народам. Нушиньо был невероятно сильным и ловким. Широкий в плечах и узкий в бедрах, он умел плавать и нырять на зависть даже самим речным дельфинам. Но самое главное заключалось в том, что у него всегда было хорошее настроение.

Индейцы знали, что Нушиньо и Антонио Хосе Боливар часто охотятся вместе. Выследив какого-либо крупного зверя, опознав по помету, в каком состоянии он находится, друзья разделялись, и, в то время как Антонио Хосе Боливар оставался где-нибудь у звериной тропы или на опушке на краю лесной прогалины, Нушиньо, сделав большой крюк, гнал намеченную жертву прямо на него, под несущие неминуемую смерть отравленные дротики.

Время от времени они продавали часть добычи – обычно одного или двух кабанов – переселенцам. Полученные от этого деньги имели для них лишь вещественную стоимость. Им было важно только, хватит ли этих монет и бумажек на новый мачете или на мешочек с солью.

В те дни, когда Антонио Хосе Боливар не охотился вместе с Нушиньо, он в одиночку выслеживал ядовитых змей.

Зная излюбленные места обитания этих тварей, он научился подкрадываться к ним вплотную, помогая себе при этом характерным свистом на высокой ноте. Этот звук сбивал змей с толку. Наконец, оказавшись с рептилией один на один, он начинал водить перед нею рукой, имитируя движения другой змеи – растревоженной и готовящейся к нападению. Сделав два-три безрезультатных броска в его сторону, змея вскоре не то чтобы успокаивалась, но скорее поддавалась гипнотическому воздействию ритмично мелькавшего перед ней раздражителя. Через некоторое время ее голова начинала неотрывно следовать за раскачивающейся перед ней ладонью. Тем временем в действие вступала вторая рука человека. Этот момент был самым рискованным и ответственным. Молниеносным движением Антонио Хосе Боливар хватал змею за шею – так, чтобы та не могла дотянуться до его пальцев ядовитыми зубами. Если все получалось, как было задумано, то дальнейшее было лишь делом техники. Скопившийся в надзубных железах яд изливался в подставленный человеком крохотный калебас. Проткнув зубами натянутый на горлышко сосуда кусок ткани или кожи, змея отдавала долго копившуюся в ней злую силу.

«Выдоенная» змея разжимала кольца, которыми обвивала руки охотника, и повисала плетью, словно осознав, что дальнейшая борьба бесполезна и, оставшись без своего главного оружия, она оказывается лишь легкой добычей противника. Получив от рептилии то, что ему было нужно, Антонио Хосе Боливар с омерзением забрасывал змею в чашу леса, куда-нибудь подальше от тропы.

За яд хорошо платили. Каждые полгода в поселок приезжал представитель какой-то лаборатории, где делали противозмеиную сыворотку. Он-то и скупал у Антонио Хосе Боливара его калебасы с отравой и оставлял взамен специально приготовленные для будущей охоты стеклянные флакончики с резиновой крышкой.

Несколько раз случалось так, что змея оказывалась проворнее Антонио Хосе Боливара или более сообразительной, чем он рассчитывал. Впрочем, это уже было неважно. Он знал, что последует за ядовитым укусом. Сначала его тело распухнет, став похожим на туловище жабы, затем опухоль спадет, и он проваляется в бреду и горячке несколько дней. А потом… потом все пройдет без следа. Первую, так дорого обошедшуюся и едва не стоившую жизни прививку ему сделали одним из самых сильных ядов. Каждый последующий укус ядовитой змеи лишь укреплял его иммунитет. Антонио Хосе Боливару нравилось наблюдать за изумленным выражением лиц поселенцев, когда он, словно невзначай, показывал им свои запястья и предплечья, во многих местах отмеченные характерными шрамами.

Жизнь в сельве дала ему не только прививку от змеиного яда. Его тело приобрело кошачью гибкость и с годами становилось лишь сильнее. О сельве, ее чудесах и опасностях он знал столько же, сколько любой индеец из племени шуар. Он выслеживал добычу так же, как любой из шуар. Он плавал и нырял так же, как любой из шуар. В общем, он был как бы одним из них, но в то же время он так и не стал одним из них.

Он был чужим, и по этой причине индейцы иногда просили его на какое-то время покинуть их племя. И дело было не в недоверии или отсутствии симпатии. Наоборот, он им очень нравился, и больше всего в нем нравилось то, что он был чужим. Индейцы объяснили Антонио Хосе Боливару, что им нравится встречать его, знать, что он где-то рядом, общаться с ним… При этом ничуть не меньше им нравились то чувство грусти, которое они испытывали в его отсутствие, та печаль, которая находила на них, когда не было возможности просто взять и поговорить с ним. Тем сильнее был всплеск радости, когда они, словно дети, встречали его вновь.

Шло время. Сезоны дождей сменялись периодами хорошей погоды. Постепенно, год за годом, он познавал обычаи и ритуалы индейского народа. Ему позволялось присутствовать и даже участвовать в ежедневном поклонении высушенным на солнце черепам врагов – тех, что пали в честном бою как храбрые воины. Вместе с индейцами он читал нараспев их не то гимны, не то молитвы, в которых они возносили хвалу павшим врагам за то, что от тех к ним переходит их сила и воля, а кроме того, выражали надежду на долгий мир без войн и междоусобиц.

Он даже был приглашен принять участие в обряде прощания. Когда старейшины племени решали, что настал их час «уходить», в стойбище устраивали большой праздник.

Старейшинам подносили все ту же натему, но приготовленную по особому рецепту – с добавлением нескольких трав, которые считались очень ядовитыми. Под ритмичное чтение обрядовых заклинаний и под воздействием галлюциногенного отвара перед уходящими раскрывались двери в будущие жизни, в которых уже все было предначертано богами. Антонио Хосе Боливар помогал индейцам переносить неподвижные, начинающие остывать тела уходящих старейшин в шалаш, построенный в самой чаще сельвы. Там вместе с другими посвященными он обмазывал их сладчайшим медом с пальм чонда.

На следующий день, продолжая твердить заклинания, он шел с другими индейцами к шалашу, где исполнялся обряд приветствия новых жизней, в которые вступили ушедшие старейшины. Им предстояло принять облик рыб, бабочек, хранящих тайную мудрость зверей или вольных птиц. Соплеменникам же оставалось лишь собрать в шалаше белые, дочиста обглоданные безжалостными челюстями хищных муравьев кости.

Пока Антонио Хосе Боливар Проаньо жил среди народа шуар, ему не были нужны книги о любви для того, чтобы познать ее.

Так как он не был одним из них, у него не могло быть жен из племени шуар. Но поскольку он был как бы одним из них, гостеприимное племя шуар всегда предоставляло ему на сезон дождей одну из своих женщин. В этом поступке индейцев не было ни капли снисходительности – скорее наоборот, они были горды тем, что могли оказать другу такую услугу. Вместе с женщиной ему выделялась и одна из хижин – по его просьбе на некотором удалении от стойбища.

Предназначенная ему женщина затягивала долгую, почти нескончаемую песню и уводила его на берег реки. Там она мыла его и натирала ему все тело благоухающими лепестками диких цветов. Затем они вдвоем возвращались в хижину, где женщина ложилась на циновку, расставляя чуть согнутые в коленях ноги. На телах, слившихся в порыве любви, дрожали отблески тлеющих в очаге углей. При этом все время, что мужчина проводил с женщиной, та продолжала негромко, почти не сбиваясь с ритма, напевать древнюю любовную песню, в которой говорилось о красоте тел влюбленных и о чистой радости наслаждения, многократно усиленного звуками песни любви.

Это была самая чистая любовь – любовь, целью которой является только она сама и ничего более. Не было в этой любви места ни жажде обладания, ни ревности.

– Никто не в силах захватить и присвоить себе раскат грома. Никто не может отобрать небеса у другого человека. Никто не может забрать небо с собой при расставании.

Так однажды Нушиньо объяснил другу, на чем строятся отношения мужчины и женщины у народа шуар. Сидя где-нибудь на берегу неспешно текущей Нангаритцы, можно было подумать, что время забыло об этом уголке амазонских джунглей. Но птицы, прилетавшие с запада, уже знали, что происходит в той стороне. Огромные машины вгрызались в толщу сельвы, нанося ей страшные раны и вырывая из нее целые куски.

Индейцам шуар тоже пришлось ускорить ритм своей жизни. Они уже не могли позволить себе провести три года на одном месте, с тем чтобы потом спокойно и неторопливо уйти, дав природе возможность восстановить силы после долгого сосуществования с человеком. Теперь, не успевал сезон дождей смениться ясной погодой, как племя собирало свои жилища и кости предков и уходило все дальше в джунгли, стараясь как можно дольше откладывать встречу с чужаками, объявившимися на берегах Нангаритцы.

В Эль-Идилио с каждым днем прибывало все больше новых переселенцев. Теперь они ехали в эту глушь, поверив басням властей о программе быстрого развития во вновь осваиваемых районах скотоводства и деревообработки. С увеличением количества жителей в поселке неизбежно появилась лавка, а в ней алкоголь – просто как товар, лишенный всякой ауры сакральности. Ритуал потребления спиртного исчез, и за короткое время самые слабые, быстро привыкшие к хмельному дурману люди спились. Но, пожалуй, самым страшным для здешних мест стало, подобное чуме, нашествие золотоискателей. Это отребье без каких бы то ни было представлений о морали и чести стекалось сюда со всех концов страны с единственной целью – обогатиться, и как можно быстрее.

Шуар уходили все дальше на восток, пытаясь найти убежище в непроходимой сельве.

В один прекрасный день Антонио Хосе Боливар обнаружил, что постарел – постарел настолько, что промахнулся, стреляя из духового ружья. Настал и его час уходить, понял он.

Он решил обосноваться в Эль-Идилио, построить себе дом и жить так, как жили другие переселенцы. Он знал, что никогда не сможет заранее определить час своей смерти, а уж тем более приблизить его, подмешав в на тему ядовитого отвара. Содрогался он и от одной мысли о том, что его тело, пусть даже мертвое, дочиста сожрут полчища муравьев. В общем, уход по ритуалу шуар представлялся ему в весьма невеселом свете.

Да, он был как бы одним из них, но он все же так и не стал одним из них. Может быть, поэтому ему был настолько не по душе предначертанный любому из шуар исход.

Как-то раз, занятый постройкой надежного, прочного каноэ, он вдруг услышал – нет, не раскат грома, а его подобие, сотворенное человеком. Звук донесся со стороны одного из притоков реки, дав Антонио Хосе Боливару знак, что ему действительно пора поторопиться с уходом.

Он со всех ног бросился бежать в ту сторону, откуда раздался взрыв, и вскоре наткнулся на стоявших на берегу нескольких индейцев. Храбрые охотники шуар плакали как дети. Сквозь слезы они показали ему на плававшую в заводи оглушенную взрывом динамита рыбу и на группу незнакомцев, стоявших у самой воды с ружьями в руках.

Антонио Хосе Боливар сразу понял, в чем дело. Пятеро искателей приключений и золота решили проделать часть пути по сельве не пешком, а вплавь, на плоту или лодке. Для этого они взорвали запруду, перегораживавшую протоку. За многие годы существования дамбы рыбы привыкли приплывать в эту спокойную заводь на нерест.

Все произошло очень быстро. Белые, опасаясь, что вскоре индейцев станет больше, выстрелили залпом из всех стволов. Двое шуар рухнули на землю, а чужеземцы кинулись бежать к месту переправы.

Он понял, что белые обречены. Рассвирепев, индейцы бросились в погоню. Босые, привычные к ходьбе по заболоченной почве, они быстро настигали своих обидчиков. Те, перебираясь вброд через протоку, еще больше замедлили шаг и стали удобными мишенями для отравленных дротиков. Лишь одному из чужаков удалось добраться до противоположного берега, где он тотчас же скрылся из виду за густыми кустами.

Тогда Антонио Хосе Боливар вернулся к двум шуар, оставшимся лежать на земле. Один из них был мертв. Выстрел почти в упор до неузнаваемости изуродовал его лицо. Другой же умирал прямо на руках Антонио Хосе Боливара, раненный в грудь. На руках у Антонио Хосе Боливара Проаньо умирал его друг – почти что брат – Нушиньо.

– Нехорошо все получилось, – прошептал Нушиньо искривленными от боли губами. – Не подобает мужчине так уходить. Душа моя не успокоится, а будет метаться по темному лесу, подобно слепой птице, пока не наткнется грудью на какую-нибудь сухую ветку. Друг, помоги мне уйти правильно.

Шуар окружили Антонио Хосе Боливара и умирающего у него на руках Нушиньо. Он знал, как ведут себя белые, и знал обычаи народа шуар. Слабый, едва слышный шепот Нушиньо подсказал ему, что настало время отдать долг тем людям, что спасли его от неминуемой гибели после укуса змеи.

Расплатиться по долгам считается святой обязанностью у любого народа. Не сказав ни слова, Антонио Хосе Боливар поднял духовое ружье и, перебравшись через реку, впервые в жизни отправился на охоту за человеком.

Выследить беглеца не составило большого труда. Перепуганный золотоискатель несся через прибрежные заросли напролом, оставляя следы, которые не было нужды отыскивать – они сами бросались в глаза. Не прошло и нескольких минут, как Антонио Хосе Боливар настиг чужака, замершего от ужаса в шаге от спящего удава.

– Зачем вы это сделали? Зачем стреляли?

Незнакомец навел на него ружье и, дрожа от страха, спросил:

– Где они? Где эти хибаро?

– На том берегу. Они не будут тебя преследовать.

Вздохнув с облегчением, золотоискатель опустил оружие, и Антонио Хосе Боливар воспользовался моментом, чтобы выстрелить из духового ружья.

Он промахнулся. Золотоискатель сумел увернуться от отравленного дротика, и Антонио Хосе Боливару не оставалось другого выхода, как сойтись с ним врукопашную.

Незнакомец был человеком сильным и опытным в драках, но в ходе борьбы Антонио Хосе Боливару удалось вырвать ружье у него из рук.

Никогда раньше ему еще не доводилось держать в руках огнестрельное оружие, но, увидев, как золотоискатель потянулся рукой за мачете, он интуитивно нашел на ружье то место, на которое нужно было нажимать пальцем, чтобы выстрелить. В следующую секунду испуганные резким громоподобным звуком птицы заметались над кронами деревьев.

Сам удивившись грохоту и мощи выстрела, Антонио Хосе Боливар подошел к незнакомцу. Двойной, из обоих стволов заряд картечи разворотил тому весь живот. Человек корчился на земле от дикой боли. Не обращая внимания на его стоны, Антонио Хосе Боливар перехватил его ремнем под мышки и потащил за собой к реке. Примерно на середине переправы он понял, что тащит труп.

На противоположном берегу его ждали индейцы шуар. Они поспешили к нему, помогли выйти из воды, но, увидев изуродованное картечью тело золотоискателя, зашлись в рыданиях, причину которых Антонио Хосе Боливар сумел понять не сразу.

Они оплакивали не незнакомца, поднявшего руку на их соплеменника. Нет, они скорбели по Нушиньо и по нему самому – по Антонио Хосе Боливару Проаньо.

Он не был одним из них – он был как бы одним из них. Это значило, что он должен был убить противника не чем иным, как только отравленным дротиком, дав тому перед этим продемонстрировать свою доблесть в честном поединке. Тогда в его теле, парализованном ядом кураре, сохранились бы смелость и мужество, которыми он обладал при жизни. Погибший с достоинством противник сохранял достойное выражение на уже мертвом лице. Отсеченную голову неприятеля с зашитыми веками, носом и ртом – чтобы мужество не покинуло ее через эти не охраняемые теперь душой отверстия, – полагалось выставлять в центре стойбища на шесте и лишь через несколько дней предавать своего рода погребению в муравейнике. В дальнейшем поклоняться следовало уже одному только черепу, храня в памяти образ достойно ушедшего из этого мира противника.

Какой же был смысл отрезать и сохранять вот эту голову – голову человека, лицо которого исказила перед смертью гримаса страха и невыносимой боли? От такого трофея победитель и сам мог стать лишь слабее духом и телом.

Нушиньо по вине Антонио Хосе Боливара остался не отомщенным. Душе его друга было суждено долго метаться в темном лесу, словно ослепшему и обезумевшему попугаю, натыкаться на деревья и души других усопших, которые, потревоженные, будут обрушивать на нее свой гнев и проклятия. Душа Нушиньо будет долго беспокоить сон отдыхающих удавов, превращая их из безобидных, почти неподвижных созданий в озлобленных, жаждущих отомстить людям тварей. Его душа будет неожиданным вскриком пугать уже выслеженных и, казалось бы, обреченных животных, оставляя самых искусных охотников племени без добычи. Много бед принесет народу шуар неуспокоенная душа неправильно ушедшего из жизни соплеменника.

Антонио Хосе Боливар Проаньо опозорил себя как воин и обрек таким образом на вечные страдания душу своего единственного друга.

Не переставая лить слезы, индейцы отдали ему лучшее каноэ. Продолжая плакать, они обняли его, дали в дорогу еды и все так же со слезами на глазах сказали, что с этого дня не считают его как бы одним из них. Он мог по-прежнему жить и охотиться на землях племени шуар, мог даже приходить к их стойбищам, но права оставаться с ними у него больше не было.

Все так же обливаясь слезами, шуар оттолкнули каноэ от берега и тотчас же стерли с прибрежного песка следы того, кто был как бы одним из них.


Глава вторая | Старик, который читал любовные романы | Глава четвертая