home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Вайда

Когда мы только познакомились с Вайдой, она считала, что родилась не в своем теле, с трудом смотрела на людей и мечтала об одном: уползти и спрятаться от той вещи, в которой содержалась.

Это было в Сан-Франциско в конце прошлого года.

Однажды вечером, закончив работу, она пришла в библиотеку. Библиотека была «закрыта», а я у себя в комнате делал кофе и размышлял о книгах, что принесли мне в тот день.

Одна была о громадном осьминоге с кожаными крыльями — ночами он летал по притихшим школьным дворам и требовал, чтобы его пустили в класс.

Я клал в кофе сахар и тут услышал, как звякнул колокольчик — еле слышно, но мне обычно достаточно, чтобы насторожиться и выйти в библиотеку.

Я зажег свет: у дверей, за тяжелым истовым стеклом меня дожидалась девчонка.

Я вздрогнул.

Не считая невероятно нежного, очень красивого лица и длинных черных волос, падавших на плечи смерчем летучих мышей, чувствовалось в ней и что-то необычное: сначала я просто не понял, что именно, — таким идеальным лабиринтом оказалось это лицо, что я немедленно заблудился и потерял ту тревожную вещь из виду.

Она не стала на меня смотреть, пока я возился с замками. Подмышкой она что-то держала. Что-то в пакете из оберточной бумаги напоминало книгу.

Еще одна книга для пещер.

— Здравствуйте, — сказал я. — Входите, пожалуйста.

— Спасибо, — ответила она и робко вступила в библиотеку. Я удивился тому, как неловко она движется. На меня она даже не взглянула, да и библиотеку осматривать не стала. Казалось, она смотрит на что-то другое. То, на что она смотрела, не стояло передо мной, не торчало у меня из-за спины и не маячило сбоку.

— Что у вас там? Книга? — спросил я, как подобает любезному библиотекарю, чтобы она не чувствовала себя скованной.

Какое нежное у нее лицо: губы, глаза, нос, подбородок, овал щек — все прекрасно. На нее было почти больно смотреть.

— Да, — ответила она. — Надеюсь, я вас не потревожила? Уже поздно.

— Нет, — сказал я. — Нет-нет, что вы. Нет. Прошу вас — сюда, к столу, я занесу ее в Гроссбух Библиотечного Фонда. У нас здесь так принято.

— А я все думала, как вы будете это делать, — сказала она.

— Вы пришли издалека? — спросил я.

— Нет, — ответила она. — Я только что с работы.

На себя она тоже не смотрела. Сам не знаю, куда, но на что-то она смотрела очень пристально. Наверное, та вещь, на которую она смотрела, находилась у нее же внутри. Силуэт, который могла видеть только она.

Очень неловко она подступила к столу — потрясающе неловко, но мимолетная нежность ее лица, словно оставленные приливом озера, вновь увела меня прочь от ее неловкости.

— Я очень надеюсь, что не потревожила вас. Я знаю, что уже поздно, — сказала она без особой надежды в голосе, а затем оторвала взгляд от того, на что смотрела, и со скоростью света перевела его на меня.

Она потревожила меня, но не так, как сама опасалась. Нечто неестественное текло и изменялось в ней, но что именно, я понять не мог. Лицо ее, будто круг зеркал, уводило меня прочь от этой штуки.

— Да нет, что вы. Это моя работа, она мне нравится. Я не хотел бы оказаться ни в каком другом месте — только здесь.

— Что? — переспросила она.

— Я люблю свою работу, — сказал я.

— Хорошо, что вы счастливы. — Слово «счастливы» она произнесла так, точно разглядывала его с огромного расстояния в телескоп. Слово прозвучало в ее устах небесно — обнаженно, как в Галилее.

И тут я понял, что в ней казалось так невероятно странно. Лицо — нежное, изумительное, а тело по сравнению с хрупкостью этого лица развито просто фантастически.

У нее были большие, полностью созревшие груди, до невозможности тонкая талия, а большие округлые бедра сужались к длинным величественным ногам.

Очень чувственное тело подстрекало к похоти, боттичеллиево лицо — отправляло разум в странствия по божественному.

Она вдруг догадалась, что я признал ее тело. Вспыхнув от огорчения, она сунула руку в пакет и вытащила книгу.

— Вот моя книга, — сказала она.

Она положила ее на стол и едва не отскочила. То есть, собиралась отскочить, но передумала. Снова глянула на меня, и я почувствовал, как кто-то выглядывает из нее, словно тело ее — замок, в котором живет принцесса.

Книга была в простой коричневой обложке, названия не значилось. Больше всего она походила походила на кусок голой земли, опаленный замороженным жаром.

— О чем она? — спросил я, держа книгу в руке, — ненависть словно сочилась из-под обложки.

— Она вот об этом, — ответила девушка и внезапно, чуть ли не истерично расстегнула пальто и распахнула его, точно тяжелую дверь в какие-то кошмарные казематы, набитые пыточным инструментом, болью и лихорадочными признаниями.

На ней был синий свитер, юбка и черные кожаные сапоги по моде времени. Тело, фантастически крепкое и развитое под этой одеждой, заставило бы кинозвезд и королев красоты истечь от зависти протухшим гримом.

Она представляла собой идеальное воплощение мечтаний западного человека этого столетия о том, на какую женщину ему приятно смотреть: большие груди, крохотная талия, широкие бедра, длинные ножки всей этой мебели из «Плэйбоя».

Она была настолько красива, что спецы по рекламе превратили бы ее в национальный парк — если бы только дотянулись до нее своими лапами.

Ее голубые глаза вдруг вскипели, как озерцо под натиском прилива, и она разрыдалась.

— Это книга о моем теле, — сказала она. — Я ненавижу его. Оно для меня слишком велико. Это чужое тело. Не мое.

Я полез в карман, вытащил носовой платок и шоколадку. Когда людям плохо, когда их что-то тревожит, я всегда говорю им, что все будет в порядке, и даю шоколадку. Они удивляются. Шоколад вообще полезен для здоровья.

— Все будет хорошо, — сказал я.

Я дал ей батончик «Млечный путь». Потрясенной рукой она взяла шоколадку и уставилась на нее. Еще я дал ей платок.

— Вытрите глаза, — сказал я. — И съешьте шоколадку, а я пока налью вам шерри.

Пытаясь снять обертку, она рассеянно вертела в руках батончик, точно он был устройством из далекого будущего века, а я сходил за шерри. Мне показалось, что выпить не повредит обоим.

Когда я вернулся, она доедала шоколадку.

— Правда, вкусно? — улыбнулся я.

Этот нелепый шоколадный батончик все же заставил ее улыбнуться и даже чуть было не посмотреть на меня.

— Прошу вас, присядьте, — сказал я, показав на стулья, расставленные вокруг стола. Она села так, словно тело ее было на шесть дюймов больше ее самой. Она уже сидела, а тело еще только садилось.

Я налил два стаканчика шерри «Галло» — это все, что может позволить себе библиотека, — и тут наступило неловкое молчание: мы просто сидели и пили шерри маленькими глотками.

Я хотел сказать ей, что она очень красивая девушка, что не стоит так расстраиваться из-за тела, что она неправа, что нельзя так себя изводить, — но сразу же передумал.

Не это ей хотелось слышать, и не это на самом деле мне хотелось говорить. В конце концов, я кое-что соображаю. Ни ей, ни мне не хотелось слышать то, что я собирался сказать.

— Как вас зовут? — спросил я.

— Вайда. Вайда Крамар.

— А как вам больше нравится называться — Вай или Айда?

Она опять улыбнулась.

— Лучше просто Вайда.

— Сколько вам лет?

— Девятнадцать. Скоро исполнится двадцать. Десятого.

— Вы учитесь в университете?

— Нет, я работаю по ночам. Какое-то время ходила в университет Сан-Франциско, потом — в университет Калифорнии, но не знаю. Теперь я работаю по ночам. Нормально.

Она почти на меня смотрела.

— Вы только что закончили свою книгу? — спросил я.

— Да, я дописала ее вчера. Мне хотелось рассказать, каково это — быть мной. Я поняла вдруг, что больше ничего не остается. Когда мне было одиннадцать лет, бюст у меня был тридцать шесть дюймов. А я училась в шестом классе.

Последние восемь лет я была предметом пользования, объектом поклонения и мишенью по меньшей мере миллиона мерзких шуточек. В седьмом классе меня прозвали «очко». Мило, правда? Да и потом лучше не стало.

Моя книга — о моем теле, о том, как ужасно, когда люди приползают, прижимаются, присасываются к чему-то, что не я сама. Моя старшая сестра выглядит так, как должна выглядеть я.

Это кошмар.

Много лет мне снился один и тот же сон: я встаю с постели посреди ночи, захожу в спальню к сестре и меняюсь с нею телами. Снимаю свое и надеваю ее. И оно сидит на мне идеально.

А потом просыпаюсь утром и вижу, что на мне — мое собственное тело, а на ней — этот кошмарный урод, который я таскаю на себе сейчас. Я знаю, что это не очень правильный сон, но он мне снился, еще когда я была подростком.

Невозможно понять, каково быть такой, как я. Я не могу выйти из дома, чтобы мне вслед не свистели, не хрюкали, не завывали, не улюлюкали, не осыпали мелкими и крупными сальностями. Каждый мужчина, которого я встречаю, немедленно хочет лечь со мной в постель. У меня — неправильное тело.

Теперь она смотрела прямо на меня. Взгляд ее не дрожал, был прочен, как здание со множеством окон, что крепко стоит в этом мире.

Она продолжала:

— Жизнь моя все это время была сплошным мучением. Я… я не знаю. Я написала книгу, чтобы рассказать всем, насколько кошмарна физическая красота, рассказать обо всем ее ужасе.

Три года назад из-за моего тела в автомобильной аварии погиб человек. Я шла по обочине трассы. Мы всей семьей поехали на пляж, и это оказалось чересчур.

Родители потребовали, чтобы я надела купальник. «Не робей, — сказали они, — расслабься, наслаждайся солнышком». Мне было чудовищно от того, что все обращают на меня внимание. Когда восьмидесятилетний старик уронил себе на ногу мороженое, я не выдержала и оделась. А потом пошла погулять вдоль трассы, которая вела с пляжа. Мне нужно было куда-то уйти.

Мимо на машине проезжал человек. Он притормозил и уставился на меня. Я пыталась не обращать на него внимания, но он был очень назойлив. Совсем забыл, куда он ехал, зачем — и врезался на своей машине прямо в поезд.

Когда я подбежала, он еще был жив. Он умер у меня на руках, не отводя от меня взгляда. Ужас. Я перемазалась его кровью, а он не спускал с меня глаз. Из его руки торчала сломанная кость, и спина на ощупь была странной. Умирая, он сказал: «Ты прекрасна». Именно этого мне не хватало, чтобы навсегда почувствовать себя совершенством.

Когда мне было пятнадцать лет, один мальчик на уроке химии выпил соляную кислоту, потому что я не хотела с ним гулять. Он, конечно, был немного того, но мне-то от этого не легче. Директор запретил мне ходить в школу в свитере.

— Это оно. — И Вайда обмахнула свое тело ладонью, словно дождиком. — Это не я. Я не могу отвечать за все, что оно делает. Я не пытаюсь этим телом чего-то от кого-то добиваться, — я никогда так не поступала.

Я все время от него прячусь. Вы можете себе представить — всю жизнь прятаться от собственного тела, точно от чудовища из дешевой киношки, и все равно каждый день таскать его за собой — есть, спать, перемещаться из одного места в другое?

В ванной я всякий раз боюсь, что меня стошнит. Я в чужой шкуре.

Все то время, пока Вайда говорила, она не спускала с меня глаз. Я чувствовал себя статуей в парке. Я налил ей еще шерри, потом еще налил себе. У меня было такое чувство, что этой ночью нам понадобится много шерри.

— Я не знаю, что сказать, — сказал я. — Я просто библиотекарь. Я не могу сделать вид, что вы — не прекрасны. Это все равно, что сделать вид, будто вы — где-то совсем в другом месте, скажем, в Китае или Африке, или будто вы — какой-то другой род материи, например, растение, запасное колесо, мороженый горошек или автобусная остановка. Понимаете?

— Я не знаю, — ответила она.

— Это правда. Вы — очень хорошенькая девушка, и вы не изменитесь. Может, попробуете успокоиться и привыкнуть?

Она вздохнула, потом неловко стащила с себя пальто и оставила его болтаться на спинке стула, будто шкурку овоща.

— Одно время я пыталась носить мешковатую и бесформенную одежду, просторные гавайские муму, но ничего не вышло — надоело выглядеть неряхой. Одно дело, когда тебя покрывает вот эта мясистая штука, и совсем другое — когда в то же самое время тебя называют битницей.

На этом месте она очень широко улыбнулась мне и сказала:

— Ладно, как бы там ни было, это моя проблема. Что у нас по расписанию? Что дальше? У вас еще шоколадки есть?

Я сделал вид, что лезу в карман, и она расхохоталась. Это было очень приятно.

Неожиданно она обратила все свое внимание на меня — очень пристально.

— А что вы здесь делаете, в этой смешной библиотеке? Ведь это такое место, куда всякие недотепы таскают свои книжки. Теперь мне про вас интересно послушать. Что скажете, господин библиотекарь?

Она улыбалась.

— Я здесь работаю, — ответил я.

— Это слишком просто. Откуда вы? Куда вы?

— Ну, я всякими вещами занимался, — сказал я напускным стариковским тоном. — Работал на консервных фабриках, лесопилках, заводах… А вот теперь работаю здесь.

— А где вы живете?

— Здесь, — сказал я.

— Вы живете прямо здесь, в библиотеке?

— Да. У меня в глубине здания есть большая комната с кухней и туалетом.

— Дайте посмотреть, — сказал она. — Мне вдруг про вас все стало интересно. Такой молодой старик, как вы, работает в таком жутком месте, как это, — получается, что в игре вы сами не слишком обгоняете.

— Как четко вы все разлиновали, — сказал я, потому что она попала в самое яблочко.

— Это я могу, — ответила она. — Может, я, конечно, больная на всю голову, но ведь не дурочка. Покажите мне свою комнату.

— Ну-у… — сказал я, артачась. — На самом деле, так не полагается.

— Вы шутите, — сказала она. — Вы хотите сказать, что в таком заведении могут быть какие-то правила? Прямо не знаю, как вам сообщить эту новость, но у вас тут место довольно шизанутое. У этой библиотеки явно не все дома.

Она встала и неловко потянулась, а остальное описать довольно трудно. Я никогда в жизни не видел женщину, наделенную столь совершенным телом, — и ее чары уже начинали на меня действовать. Разумеется, я повел ее показывать комнату — с той же неизбежностью, с какой морские приливы стремятся к берегам.

— Я пожалуй захвачу пальто, — сказала она и повесила его на руку. — После вас, господин библиотекарь.

— Я никогда раньше этого не делал, — сказал я издалека, словно ни к кому не обращаясь.

— Я тоже, — ответила она. — Мы первооткрыватели.

Я попытался было еще что-то сказать, но язык затянуло мутными абстракциями, он стал далеким и бесполезным.

— А сейчас библиотека вроде как не работает, правда? — спросила она. — То есть, после полуночи она открыта только для особых книг, для опоздавших полуночников, вроде моей, да?

— Да, она «закрыта», но…

— Но что? — спросила она.

Сам не знаю, откуда взялось это «но», — но оно так же быстро испарилось, вернувшись в свое забвение предлогов и союзов.

— Ничего, — сказал я.

— Тогда лучше погасите здесь свет, — сказала она. — Зачем зря жечь электричество?

— Да, — согласился я, наощупь закрывая за собой дверь и чувствуя, как эта робкая на первый взгляд, несчастная девушка оборачивается, оборачивается чем-то сильным, и я не знаю, что мне с этим делать.

— Я лучше выключу свет, — сказал я.

— Да, — сказала она.

Я выключил свет в библиотеке и включил у себя в комнате. Но пока за нами дверь закрывалась, а перед нами открывалась, зажегся не только свет.

— У вас очень простая комната, — сказала она и положила пальто мне на кровать. — Мне нравится. Должно быть, вам в ней очень одиноко — со всеми этими недотепами и придурками, которые носят сюда свои книги, — включая меня.

— Я называю это место домом, — ответил я.

— Грустно, — сказала она. — И давно вы здесь?

— Много лет, — ответил я. И черт с ним.

— Вы слишком молоды, чтобы жить здесь так долго, — сказала она. — Сколько вам лет?

— Тридцать один.

— Хороший возраст.

Она повернулась ко мне спиной и стала рассматривать буфет у меня в кухне.

— На меня можно смотреть, — не повернув головы ни на пядь, произнесла она. — Странно, но я почему-то не возражаю, чтобы вы на меня смотрели. На самом деле, мне это даже приятно, поэтому не стоит так по-бандитски таиться, когда вы меня рассматриваете.

В ответ я рассмеялся.

Неожиданно она развернулась и посмотрела на меня — сначала вполовину, потом целиком, а затем мягко улыбнулась.

— Мне действительно было очень непросто.

— Кажется, я почти понимаю, — сказал я.

— Вот и славно, — сказала она. Потом подняла руку и смахнула назад длинные черные волосы. За ушами вихрем пронесся смерч летучих мышей.

— Я бы выпила кофе, — сказала она, глядя на меня.

— Сейчас поставлю, — ответил я.

— Нет, давайте я сама. Я умею варить хороший кофе. Это моя особенность. Зовите меня Королевой Кофеина.

— Вот же черт, — сказал я, несколько смутившись. — Простите, но у меня только растворимый.

— Тогда пусть будет растворимый, — сказала она. — Мы знали, на что шли. Может, и с растворимым справлюсь как-нибудь особенно. Кто знает? — И улыбнулась.

— Я сейчас вам все достану, — сказал я.

— Нет-нет, — сказала она. — Давайте, я сама. Мне любопытно, что у вас за кухня. Я хочу узнать о вас как можно больше, и лучше всего начать с этой маленькой кухни. Я уже вижу, что мы с вами похожи. Вы в этом мире не дома.

— Давайте, я вам хотя бы кофе достану, — сказал я. — Он…

— Сядьте, — велела она. — Не суетитесь. Растворимый кофе может делать только один человек. Я сама все найду.

Я сел на кровать рядом с ее пальто.

Она нашла все и приготовила кофе так, будто это был парадный обед. Я никогда не видел, чтобы к чашке растворимого кофе подходили с такой заботой и красноречием. Как будто кофе — балет, а она сама — балерина, что описывает пируэты между ложкой, чашками, банкой и кастрюлькой с кипятком.

Она разгребла завалы на моем столе, но потом решила, что кофе нам следует пить на кровати, потому что там удобнее.

Мы уютно устроились на кровати, словно пара клопов в матрасе, пили кофе и разговаривали о жизни. Она работала техником-лаборантом в маленьком институте, ставившем эксперименты на собаках в надежде разгадать более насущные тайны науки.

— Как вы нашли эту работу? — спросил я.

— По объявлению в «Кроникл».

— А что случилось в университете Сан-Франциско?

— Надоело. В меня влюбился преподаватель английского. Я сказала, чтобы он проваливал, а он провалил меня. Я разозлилась и перевелась в университет Калифорнии.

— А там?

— Та же история. Прямо не знаю, что у нас с преподавателями английского. Стоит им меня увидеть, и они падают, как гильотины.

— Где вы родились?

— В Санта-Кларе. Ладно, я уже наотвечалась на ваши вопросы. Теперь вы мне расскажите, как нашли эту работу. Что скажете, господин библиотекарь?

— Я ею просто завладел.

— Я так понимаю, никакого объявления в газете не было?

— Не-а.

— И как же вы ею завладели?

— Парень, работавший здесь до меня, терпеть не мог детей. Он боялся, что они сопрут его ботинки. Я принес ему свою книгу, он стал записывать ее в Гроссбух Библиотечного Фонда, и тут прибегают двое детей — парень заорал, как ненормальный, а я сказал, что лучше сам займусь библиотекой, а он пусть поищет место, где не бывает детей. Он ответил, что у него и так уже крыша едет, и я получил работу.

— А чем вы занимались до того, как пришли сюда?

— Дурака валял: консервные фабрики, лесопилки, заводы. Пару лет меня содержала одна женщина, но потом ей надоело, и она дала мне пинка под зад. Не знаю, — сказал я. — До того, как я пришел работать сюда, все было довольно запущенно.

— Что вы собираетесь делать, когда бросите эту работу, и собираетесь ли вы ее бросать?

— Не знаю, — ответил я. — Что-нибудь появится. Может, найду другую работу или другую женщину, чтобы меня содержала, а может, напишу роман и продам его киношникам.

Это ее развеселило.

Мы допили кофе. Смешно, потому что мы вдруг заметили, что пить нам больше нечего, а мы оба по-прежнему сидим на кровати.

— Что будем делать? — спросила она. — Кофе больше нет, и уже поздно.

— Не знаю, — ответил я.

— Наверное, будет слишком банально — просто улечься вдвоем в постель, — сказала она. — Но я не могу придумать ничего лучшего. Я не хочу ехать домой и спать одна. Вы мне нравитесь. Я хочу остаться здесь с вами.

— Это странно, — сказал я.

— Вы хотите спать со мной? — сказала она, не глядя на меня, но не глядя и в сторону. Ее глаза были где-то между полувзглядом на меня и полумыслью о чем-то еще.

— Идти нам больше некуда, — сказал я. — Если бы вы ушли сегодня, я бы чувствовал себя преступником. Очень трудно спать с чужими. Я бросил это много лет назад, но мы ведь с вами не чужие. Правда?

Она обратила на меня 3/4 взгляда.

— Нет, мы не чужие.

— Вы хотите спать со мной? — спросил я.

— Я не знаю, что в вас есть, — ответила она. — Но мне с вами очень хорошо себя чувствовать.

— Это все одежда. Она успокаивает. Такое у нее свойство. Я знаю, где брать одежду, от которой людям рядом со мной становится лучше.

— Я не хочу спать с вашей одеждой, — сказала она и улыбнулась.

— Вы хотите спать со мной? — спросил я.

— Я никогда не спала с библиотекарем, — ответила она, обернув ко мне 99 %. Последний 1 % ждал своей очереди. Я заметил, как он начинает поворачиваться.

— Сегодня я принесла сюда книгу, в которое мое собственное тело отвергалось как абсурдное и слоновье, но теперь мне хочется взять эту неуклюжую машину и уложить рядом с вами, вот в этой странной библиотеке.


Девчонки-пастушки, пошли погуляем? | Аборт. Исторический роман 1966 года | Отсчет к Тихуане