home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 3

август 1432 года, Англия, графство Девоншир: тварь ли я дрожащая

Стефан кидает на меня косой взгляд, не обращая на него внимания я невозмутимо вышагиваю рядом, плечом распихивая сонных лондонцев. Те что-то ворчат в спину, кое-кто даже грозит кулаком, но в драку не лезут.

— Чего тебе? — не выдерживает Стефан.

— Раз уж рискую жизнью, то имею право знать, что происходит, — веско заявляю я.

— Тебя никто и не просит, — фыркает Стефан, на лице которого медленно проступает улыбка.

— Сам знаешь, любопытство кошку сгубило, — парирую я. — Так что предлагаю все как следует обсудить за кружкой доброго эля.

Так мы и поступаем. И пока мы не торопясь осушаем кружку за кружкой, я внимательно слушаю Стефана. Тот рассказывает нехотя, скупо, тщательно избегая конкретных имен и деталей, но из слов его вырисовывается крайне любопытная картина. Похоже, часть английского дворянства, в том числе и высшего, устала от войны с Французским королевством. Недовольных поддерживает и главы цехов — меховщики, ткачи, ювелиры. Цеховые объединения рудознатцев колеблются. Производство оружия растет, а вместе с ним и спрос на металл, но не больше ли товаров будут продавать, если наступит мир? Впрочем, эти всегда держатся наособицу.

Как с древности повелось, что колдун да кузнец знают и умеют больше других, так и продолжается. Ученый да рудознатец по-прежнему при деле и востребованы. Земля в Британии болотистая, урожай три раза в год не снимаешь, зато железной руды — хоть завались. Месторождения серебра и золота еще в прошлом веке выбрали дочиста, зато прочих руд — предостаточно. Добытчики железа и свинца, купив у местных властей лицензию, селятся прямо у залежей руды целыми отрядами, с учениками и семьями. По соседству мигом вырастают поселения кузнецов. Там и купцы подтягиваются, ставят лавки да склады.

Местные власти туда и не суются, по древнему обычаю дела рудознатцев разбирает собственный суд. Сами казнят, сам милуют, не вынося сора из избы. И наказания у них самые разные, нам подобных и не измыслить. Могут повесить, а могут заставить таскать за собой инструмент: и в таверну, и в отхожее место, и в церковь на воскресную проповедь. Будешь упрямиться, да качать права — выгонят из цеха, а это как клеймо посреди морды на всю жизнь.

Вроде велика Британия, а никуда тебя больше не примут, даже в землекопы. Иди на все четыре стороны, куда глаза глядят, да только законы больно суровы, бродяг тут принято вешать. За шею, и до самой смерти. Словом, суровые рудознатцы люди, твердые, как и металл с которым работают. И выгоду свою крепко понимают. Но присоединятся и они к заговорщикам, куда им деваться?

Тут ведь еще одна тонкость имеется. Английское королевство — оно сильно от других европейских стран отличается. Всюду горожане — первые союзники короля, вместе с сюзереном борются против баронского произвола. В Британии же королевская власть сильна как нигде, а потому и бароны и горожане держатся вместе, и местное духовенство их поддерживает, вот почему им и договориться между собой проще.

— В общем-то это даже и не заговор еще, просто разные люди общаются, ищут точки соприкосновения, — продолжает Стефан.

— Торгуются, как власть будут делить, — договариваю я про себя невысказанное.

— В подобном деле без надежного курьера — никуда, — заканчивает Стефан. — А мы с Мануэлем считались одними из лучших. Теперь вот я один.

Он машет трактирному слуге, тот спешит к нам с полными кружками.

— Мяса принеси, — кидаю я. — Свинины, да посочнее, а то знаю я вас, каналий! Вместо годовалого поросенка так и норовите кабанятину всучить. Рыбы побольше тащи, и не какую-нибудь там селедку, а угрей. И не забудь колбас да сыра!

И, пока мы ожидаем заказанный завтрак, негромко говорю Стефану:

— Есть тут у меня одна мыслишка. Куда, ты говоришь, осталось доставить письмо?

Итак, задача звучала достаточно просто. Дом достопочтимого Вильяма Хонсорда, богатого купца и главы купеческого цеха, находился под неусыпным наблюдением. Проведали недобрые люди, что должен явиться к нему некий человек, роста высокого, опытный в обращении с мечом. Либо юркий черноволосый молодец, от которого так и жди, что кинжалом полоснет. И стерегли тех злодеев неусыпно, вряд ли уже знали, что Стефан остался один.

А потому, когда я, важно оглядевшись, принялся громко колотить в дверь, толпящиеся неподалеку дюжие молодцы не обратили на меня никакого внимания. А что им было на меня смотреть, что они, стражников никогда не видели? Бляха на моей груди на груди была надраена до блеска, и светилась будто бы сама по себе. Короткий меч на поясе покачивался в такт движениям, плащ на плечах сидел как влитой.

Хорошо все-таки, что в этом веке умеют ценить вещи. Самую изношенную никогда не выбросят в мусорную кучу, а отнесут старьевщику. Вы не поверите, но у этих проходимцев такие склады одежды, что полк одеть можно, и еще останется. Уж не знаю, что там ему наплел Стефан, но пока я одевался стражником, этот властелин потрепанных вещей то и дело заговорщически нам подмигивал. А напоследок сказал прямо, что все «найденные» вещи лучше нести прямо к нему, поскольку Кривоногий Джонни и Вэл Одноглазый — те еще проходимцы, и настоящей цены не дадут, хоть ты их режь.

В тот самый момент когда я понял, что дверь никогда не откроют, она распахнулась. Один из болтавшихся возле дома молодчиков подошел поближе, рука его словно невзначай нырнула под плащ.

— Дом Вильяма Хонсорда, купца? — рявкнул я так, что открывший дверь молодчик подпрыгнул на месте.

— Главы купеческого цеха! — поправил слуга, одарив меня высокомерным взглядом.

— Арчибальд Меллоу, стражник магистрата, — представился я. — Где твой господин?

— А что вам надо?

— Жалоба поступила, и его вызывают в магистрат, — уверенно бросил я, обдав слугу презрением. Мол, у тебя, холуя, жизнь может и поспокойнее да посытнее, зато я — при власти. А потому прочь с дороги, а то затопчу!

Похоже, тот прекрасно разбирался в языке взглядов, а потому, поскучнев, пригласил войти. Я с облегчением ощутил, как истыкавшие всю спину взгляды обращаются на нечто другое. Дверь за моей спиной захлопнулась, звучно лязгнул засов, и я незаметно выдохнул. Все вышло так, как я и предполагал: никто не ожидает от городского стражника, что тот будет разносить почту заговорщикам.

Не прошло и часа, как мы встретились. Я коротко кивнул, и Стефан расплылся в улыбке. Доставленный мною ответ от достопочтимого В. Хонсорда он быстро просмотрел и тут же сжег, и сразу же начал меня торопить. Задерживаться в городе, в котором нас искали, и в самом деле было ни к чему. Я быстро переоделся, а вещи стражника запихнул в большой мешок, чтобы незаметно «обронить» по дороге. Готов об заклад биться, на лондонской мостовой потерянная вещь не пролежит и минуты. Такие уж патриархальные нравы царят в Британии, что здесь из-под тебя лошадь со сбруей уведут, если зазеваешься.

Мы успели выбраться из Лондона как раз перед закрытием ворот. Стефан, стараясь делать это незаметно, то и дело бросал на меня оценивающие взгляды. Остановив жеребца в полумиле от городских ворот он спросил:

— И куда ты теперь поедешь, если не секрет?

Я бросил внимательный взгляд на засыпающий Лондон. Отсюда с холма столица видна как на ладони. Большой город, сильный торговлей, славный своими людьми. Богатый город. В общем-то, он мне даже понравился. Жаль, что мы воюем.

Мой жеребец переступил с ноги на ногу и тяжело вздохнул. Похоже, он был бы не прочь вернуться в стойло. Под ложечкой противно засосало, и я вспомнил, что так и не успел пообедать. Я огляделся, вокруг, насколько глаз хватало, не было видно ни единой живой души. На темнеющем небе зажглись первые звезды, поднялся прохладный ветер. Пора было искать ночлег, не стоять же всю ночь на месте, предаваясь праздным размышлениям о том, как все было бы здорово, коли не война. Стефан терпеливо ждал ответа, и я пожал плечами.

— Похоже, ты хочешь предложить мне работу? — спросил я прямо.

— Есть такое дело, — признался Стефан. — С момента прошлой нашей встречи ты сильно изменился. Скажу честно, кое в чем ты даже мне не уступаешь.

Я равнодушно пожал плечами. Третий орден францисканцев не пожалел ни времени, ни золота на мое обучение, и если Стефан думал мне польстить, то ошибся, я и сам знаю, что способен на многое. Но и уехать просто так я не мог. Пусть меня и не интересовало то, что мог предложить мой спутник, было жизненно важным прояснить некоторые моменты. Если Стефан опасался, что в дальнейшем я вольно или невольно смогу его выдать, я должен был его успокоить. Врагов у меня и без того хватало, и в новых я не нуждался.

— Пора открыть карты, — сказал я. — На кого ты работаешь?

— На короля, — ответил он просто.

— На Генриха? — уточнил я.

Стефан кивнул.

— На этого мальчишку? Брось, ему всего десять лет, — отмахнулся я.

— Одиннадцать.

— Пусть так. Но ведь за пацаном не стоит никого, кроме… Ну конечно же, — сощурился я. — Королева-мать, Екатерина Валуа!

Стефан опять кивнул.

— Так-так, — проговорил я. — Выходит, королева ищет, на кого может опереться в борьбе против мужниной родни? Ну поднимет она Лондон, а что дальше? И светская и духовная власть целиком в руках Ланкастеров, они с легкостью раздавят бунтовщиков!

— Ты даже представить себе не можешь, сколько знатных людей по всей Британии желает оказать королеве помощь!

— А чего желает орден Золотых Розенкрейцеров? — с простодушным видом поинтересовался я.

— А тебе многое известно, — помолчав, признал Стефан. — Любопытно, откуда?

— Столкнулся с ними как-то раз, — пожал я плечами. — И рыцари Розы и креста кое-что мне задолжали.

— Знаешь, где их найти?

— Есть такое место, Барнстапл, может слышал? — ответил я.

— Слышал. И скажу больше, именно туда я и хотел предложить тебе направиться.

— Зачем?

— Сэр Оуэн Мередит Тюдор, чьим доверенным лицом я являюсь — близкий друг ее величества королевы-матери. И он желает иметь как можно более полную информацию о том, что происходит в Барнстапле.

Я машинально кивнул, а затем замер, пытаясь переварить услышанное.

— Погоди, — сказал я ошеломленно. — Это что же, тот самый чертов Тюдор, о котором плетут небылицы по обе стороны Ла-Манша?

— Тот самый, — расплылся в улыбке Стефан, — и добрую половину историй он распускает о себе сам. Обещаю, если будем работать вместе, ты непременно с ним познакомишься.

— Но как сама королева-мать относится к розенкрейцерам? — спросил я напрямик.

Есть такие вопросы, что требуют немедленного прояснения, откладывать их ни в коем случае нельзя, смертью чревато.

— Не по душе они ей, — прямо заявил Стефан, — категорически не нравятся.

— Тогда по рукам, — кивнул я, ощущая странное облегчение. Всемером и батьку бить легче, а вдвоем уж всяко будет проще проникнуть в таинственную область, куда, как я слышал, пускают далеко не всякого.

Пока мы говорили, совсем стемнело. К счастью, долго искать ночлега нам не пришлось, всего в полумиле от холма обнаружился постоялый двор "Три карасенка". На вывеске некто вроде камбалы слился в чем-то вроде поцелуя с существом, как две капли воды похожим на лангуста. Обнаружив сие непотребство я только вздохнул, а затем философски пожал плечами.

Весь первый этаж трехэтажного здания занимал трактир. Чуть ли не впервые в Англии я увидел чистое заведение общепита, зрелище это почти парализовало меня. Столешницы, выскобленные до белизны. Выметенный земляной пол, свежепобеленные стены, щедро украшенные вышитыми ковриками — есть отчего прийти в изумление! И еда не подкачала: все свежее, горячее, а на вкус — просто язык проглотишь. Что ж, я всегда готов признать, когда неправ: и в Британии не все так плохо.

Словом, в "Трех карасятах" мне понравилось. Кормили там вкусно, и для каждого нашлась отдельная кровать. И уже ранним утром мы, выспавшиеся и накормленные, выехали из ворот гостиницы навстречу поднимающемуся солнцу.

Путь наш лежал поначалу в Гринвич, затем по воде в славный город Плимут, ну а дальше по обстановке. В Гринвиче Стефан на пару часов исчез, оставив меня скучать в портовой таверне. Вернулся довольный, и пахло от него не конским потом, как то положено настоящему мужчине, а женскими духами. Нежный, ненавязчивый аромат напомнил мне о Жанне, и я отвернулся. Ну а когда справился с собой, Стефан сидел рядом и колотил кулаком по столу, требуя себе "пинту лучшего в этой дыре эля, да поживее!"

— Все устроено, — заявил он щурясь, словно кот на солнышке, — твою кандидатуру одобрили, так что отныне ты под нашей рукой.

— На секретной службе Ее величества, — добавил я с серьезным видом.

— Отныне будешь зваться сэром Робером де Майеле. Имя Робера де Армуаза кое у кого на слуху, и пользоваться им точно не стоит, — продолжил Стефан. — Вот грамота Геральдической палаты, описывающая твой герб. Будь любезен, выучи, чтобы не путаться. А это жалованье за полгода.

Стефан незаметно передал мне приятно тяжелый кошель, и я бережно убрал деньги и документ в потайной карман. Как говорится подальше положишь, никто не возьмет. Итак, отныне я служил двум господам одновременно: графу де Плюсси и английской королеве. Ну а на самом деле, конечно же, только себе. И задача у меня была всего одна — освободить Жанну.

До Плимута, что в графстве Девоншир мы добрались без каких либо приключений. «Констант» бодро переваливался с волны на волну, и все время дул попутный ветер. Время осенних туманов и штормов еще не наступило, и кроме пиратов опасаться нашему шкиперу было нечего. К счастью, все попавшиеся нам навстречу корабли оказались либо честными купцами, либо рыболовецкими судами. Прошедшую на горизонте французскую эскадру мы не заинтересовали, английский фрегат также оставил нас без внимания. И не успел я в полной мере насладиться качкой, как Англия вновь распахнула мне свои объятия.

Плимут, расположенный в устье реки Плим, что на полуострове Корнуолл, молодой и быстро растущий город. Ему дай бог, чтобы пара сотен лет насчитывалась. Место под него было выбрано на редкость удачно, и ныне Плимут один из крупнейших портов королевства. Не пройдет и пары веков, как вот с этих самых берегов отчалит «Мэйфлауэр», увозя отцов-основателей за море-океан. Историческое место, что и говорить.

Мы простились со шкипером, тот довольно ухмыльнулся, взвесив полученные монеты в твердой, словно из дерева ладони. Просторная гавань была битком забита судами. Несмотря на раннее утро шум на причале стоял оглушительный. Народ в порту кишмя кишел, а запах мог запросто свалить с ног непривычного человека.

Бог знает что у этих британцев тут происходило, может, они и покойников не хоронили, а сбрасывали прямо у берега, но во Франции пахло намного лучше. После чистого морского воздуха я был просто потрясен местными ароматами. Стефан же, как человек бывалый, и глазом не повел, разве что поморщился незаметно.

А сколько здесь было соблазнов! Молоденькие и не очень, трезвые и слегка навеселе, покрасивше и так себе — словом, всякому моряку по деньгам. Сколько бы не звенело у сошедшего на берег в кошельке — отдохнуть со вкусом ему помогут. Чтобы скаредные англичанки упустили шанс разжиться хотя бы на полпенса? Не бывать такому. И какие же они страшненькие, если честно!

Не обращая внимания ни на какие соблазны, пусть даже и с очень глубокими декольте, Стефан уверенно повел меня куда-то вглубь порта. Судя по тому, с какой легкостью он здесь ориентировался, в Плимуте мой спутник бывал не раз. Миновав дюжину питейных заведений он остановил свой выбор на таверне "Королевский единорог".

Пока Стефан разговаривал с хозяином, краснощеким и толстым, как то и положено всякому уважающему себя владельцу подобного заведения, я внимательно огляделся. Придраться было не к чему. На окнах висели чистые занавески, доски столов были отскоблены до белизны, земляной пол чисто выметен и засыпан свежим камышом. Из кухни же пахло просто упоительно, особенно после стряпни, какой травил нас кок.

Едва окинув взглядом выделенную нам комнату, я довольно кивнул. Две кровати, набитый соломой матрас — о чем еще мечтать путешественнику? Я примостил узел с вещами в ногах одной из кроватей и, коротко кивнув Стефану, вышел из гостиницы. О чем еще говорить, если все уже обговорено на сотню раз? Весь день я шатался по городу, собирая свежие слухи, затевал разговоры с незнакомыми людьми, не скупясь на угощение. Просто удивительно, как развязывает язык кружка-другая доброго эля.

Между делом посетил нескольких лошадиных барышников, выбрав двух жеребцов под седло и лошадь под поклажу. Покупки я наказал доставить в "Королевский единорог", сам же продолжил знакомство с Плимутом. Вечером мы со Стефаном встретились. Судя по усталому виду, и готовности, с какой мой спутник плюхнулся за стол, немедленно завладев пинтовой кружкой эля, он тоже не сидел на месте, а весь день носился как угорелый.

Из присущей мне деликатности я не стал уточнять, где его черти носили. То, что мне знать положено, он и так расскажет, а что знать нельзя — клещами не вытащишь. Но лицо у Стефана было довольное, похоже, первый день у нас удался. Едва лишь опустели тарелки, и пухленькая служанка убыла за добавкой, Стефан нетерпеливо спросил:

— Как день прошел?

— Кое-что есть, — довольно улыбнулся я. — Ты заметил, сколько в городе вооруженных людей?

Стефан неопределенно хмыкнул, затем признался:

— Я только что вернулся в город. Были тут, поблизости, кое-какие дела.

— Так вот, — продолжил я азартно, — в Плимуте весьма настойчиво вербуют наемников!

— Ну и что? — поднял брови Стефан, — обычное дело. Если ты подзабыл, мы с Францией воюем.

— Да нет, — хмыкнул я, — все происходит не как обычно. Во-первых, если бы набор шел в действующую армию, зазывали бы толпились у каждого трактира, кричали на площадях, а вернее всего — пошли бы по деревням. Это в городе народ ушлый, им воинскими подвигами голову не задуришь, а среди молодых крестьян всегда полно желающих свет поглядеть. Да и лучников, напомню, набирают не из горожан, а из свободных вилланов.

— Ну допустим, — кивнул Стефан.

— Во-вторых, деньги сулят большие, но где воевать придется не говорят, мол, за такие деньги и спрашивать должно быть стыдно. Куда скажут, туда и пойдешь.

— Так.

— В третьих, предпочитают набирать людей повоевавших, с опытом.

Я помолчал, затем добавил:

— Есть и кое-что непонятное, над чем подумать требуется. Я тут на рынке крутился, так местный цирюльник, что языком работал гораздо проворнее чем рвал щипцами зубы, рассказывал преинтересные вещи. А именно — в одном местечке срочно набирают кузнецов, шорников, бондарей и прочих работников, а главное, разумеется — цирюльников, что, ежу понятно, того бездельника волновало больше всего. Мол, деньги обещают неплохие, а работы, почитай что и нет. Кстати, там и лекари требовались.

Я улыбнулся и окинул обеденную залу внимательным взглядом. Стефан нетерпеливо дернул плечом, табурет под ним протестующее скрипнул. Он хоть и худой, но жилистый, да и кости толстые. На нем чуток мяса нарастить — и хоть в гвардию посылай.

— Ну и где же требуются все эти работники? — не выдержал Стефан.

— В замок Барнстапл, владение графа Крайхема, — торжествующе заявил я. — Там же, куда набирают воинов.

Стефан проводил внимательным взглядом служанку, что медленно проплыла мимо, мягко двигая пышными ягодицами. Коротко сказал:

— Молодец. Но ты прав, это и в самом деле необычно.

Я кивнул. Самому любопытно, что же задумали учудить розенкрейцеры. У нас в Европе везде местных мастеров навалом, и тащить их за армией вовсе незачем.

Когда мы закончили с поданной едой, и перед нами как по волшебству возникло по третьей пинте эля, Стефан проницательно заметил:

— По лицу вижу, это еще не все. Что приготовил на десерт?

Я заколебался. Не люблю делиться непроверенной информацией и все же… слух настолько любопытный, что… словом, я сдался. Раз уж мой спутник так проницателен, что читает мое лицо как книгу, пусть получает.

— Стефан, — мягко сказал я, — завербованные в Барнстапл наемники отчего-то верят, что будут участвовать в крестовом походе.

Стефан поперхнулся.

— Что? — откашлявшись переспросил он.

Я с удовольствием повторил, глядя на враз построжевшее лицо:

— Орден Золотых Розенкрейцеров планирует новый крестовый поход! И, по всему судя, не в Святую землю, а во Францию.

— И когда они только угомонятся, — фыркнул Стефан.

— Похоже, никогда, — пожал я плечами.

В самом деле, почему бы англичанам не объявить крестовый поход против Франции? Для этого им всего лишь надо заручиться согласием Папы. Прецеденты имеются, еще и столетия не прошло, как северная Франция ходила в крестовый поход против Франции южной, красиво обозвав это безобразие Альбигойскими войнами.

А Священная Империя германской нации вообще объявляет крестовые походы против гуситов один за другим. Получит по морде очередной раз, кровавые сопли размажет и вновь неугомонные тевтоны маршируют в новый поход. Немцы — они такие, напрочь упертые. Вбили отчего-то себе в голову что к востоку от них живут люди робкие и слабые, вот и ломятся туда, как на распродажу.

— Ладно, — прерывал мои мысли Стефан, — пошли.

— Куда? — вскинул я голову.

— Наниматься в войско, вот куда, — заявил Стефан. — Получим на руки договор, а без него в Барнстапл не попасть, я узнавал, да и поедем себе потихоньку. Раньше выйдем, раньше начнем.

Он широко улыбнулся. Я решительно встал, отодвинув табурет. Началось!

Как поймать мужчину? Да очень просто, тут и к гадалке ходить не надо. Ловушка стара, как мир: ты кидаешься на помощь ближнему — престарелой старушке, растерянной девушке или пожилому старичку (есть, есть у меня такой знакомец с тяжелым, словно отлитым из металла зеркалом!), а там тебя ждет засада. И тем не менее раз за разом мужчины вляпываются в тот капкан по самое небалуйся. Так уж они устроены, и ничего с этим не поделаешь.

И какого, спрашивается, рожна понесло меня в те кусты? Ну донесся оттуда полный смертной муки стон, и что с того? Раз требуется кому-то помощь, так пусть ее окажет кто-нибудь проезжающий после меня. Таких страдальцев по всей Англии многие тысячи, и всем, как ни старайся, на помощь не поспеешь.

Стефан, мудрый человек проехал мимо, даже не повернув головы. Его жеребец все так же мерно переставлял тяжелые копыта, а заунывная мелодия, которую мой спутник мурлыкал все утро, не прервалась ни на мгновение. Я же напрягся, и конь, уловив желание всадника, немедленно остановился.

— Не стоит, — устало уронил Стефан, не оборачиваясь. — Судя по всему, ничем ты ему не поможешь. Отходит, бедолага. Еще немного, и совсем отмучается, прими Господи его душу.

По прежнему не повернув головы Стефан небрежно перекрестился, и вновь затянул заунывный варварский мотив. У них в Британии все напевы варварские, а чего вы хотите от захудалой окраины Европы? Я вздохнул и похлопал жеребца по шее, тот тронулся, и в этот самый момент где-то в кустах заплакал ребенок. Плач тут же оборвался.

Я мигом натянул поводья, и с неслышным грохотом ловушка судьбы захлопнулась. Полно, да есть ли в самом деле свобода воли, о коей с таким жаром толкуют философы, или слова их и стройные логические построения — всего лишь сотрясания воздуха?

Есть у меня одна слабость, какой я стыжусь, а окружающим стараюсь не показывать. Им, сволочам, лишь подсказку дай где у тебя уязвимое место, тут же норовят вонзить туда что-нибудь острое, да там еще и провернуть. Думаю, вы уже поняли, что я ненавижу детский плач. Сразу меня трясти начинает, хочется куда-то бежать, кого-то спасать, ломать шею хищнику, и так далее.

Я проломился сквозь придорожные кусты, как ледокол «Ленин» сквозь арктические льды. В спину с досадой кричал что-то Стефан, брошенный мной жеребец недоуменно заржал, мерно шелестели зеленой листвой деревья. Через несколько шагов кусты закончились, и я обнаружил маленькую поляну. Одним взглядом я охватил всю картину: перевернутая на бок тачка, из которой высыпалось какое-то тряпье и оловянная посуда, потухший костер, покрытый седой золой и трое людей.

Молодая женщина лежала лицом вверх, и над ней мерно жужжали крупные золотистые мухи. Судя по всему она была мертва уже несколько часов. В ярде от нее, прямо на траве бился в судорогах мальчик лет двух. С другой стороны костра сидел мужчина, опираясь спиной о ствол дерева. Глаза его были закрыты, на виске часто билась синяя жилка. Я осторожно взял на руки ребенка, тот судорожно всхлипнул и замолчал. И сколько я не прижимался ухом к его груди, так и не услышал сердцебиения.

Где- то недалеко звонко журчала вода, ручей я обнаружил в паре шагов от поляны. Мужчина коротко простонал, когда я осторожно приподнял его голову. Пересохшие губы дрогнули, ловя струйку прохладной воды. Мужчина закашлялся кровью, я небрежно смахнул с лица алые капли, глаза умирающего открылись.

— Кто ты? — просипел он.

— Прохожий, — пожал я плечами.

— Жена… жена и сын…

— Мертвы.

— Все зря, — как-то криво усмехнулся он, — от судьбы не уйдешь.

Мужчина помолчал, словно собираясь с силами, а затем что-то прошептал. Я наклонился поближе, и на этот раз отчетливо разобрал:

— Беги, дурак!

Пожав плечами, я потянул ворот его куртки в стороны, больно уж плотно стянуты завязки на горле, наверняка мешают дышать. В тот же момент выглянувшее солнце осветило прогалину словно мощным прожектором, и я застыл, как вкопанный. Сердце забилось пойманной птицей, словно пытаясь убежать, улететь отсюда подальше.

На шее больного, под самым воротом я увидел огромную, чуть ли не с кулак опухоль. Вся кожа вокруг почернела словно уголь, венчала опухоль гноящаяся язва. Судорожно сглотнув, я бросился обратно на дорогу. Торопясь и ломая ногти, вырвал из седельной сумки флягу с бренди и щедро, не жалея, плеснул себе в лицо. Тут же начал тереть кожу лица, не обращая внимания на резь в глазах.

— Что случилось? — крикнул Стефан.

Я не отвечал. Руки у меня тряслись, ноги подгибались, и я молился в душе всем богам, кто слышат, чтобы пронесло. Должны же они хоть раз вмешаться в мою жизнь, не так уж и часто я молю их о помощи!

— Да что с тобой? — так рассержено рявкнул Стефан, что из кустов панически маша крыльями, вспорхнула какая-то птаха. Насторожась, он двинул жеребца ко мне, правая рука упала на рукоять меча.

— Стой где стоишь, — поспешно крикнул я. И, собравшись с духом, признав наконец очевидное, протолкнул сквозь помертвевшие губы:

— Дальше пойдешь без меня. Мой путь, похоже, окончен.

— Солнце голову напекло? — вкрадчиво спросил Стефан, незаметно горяча коня. Решил, похоже, что из кустов меня держат под прицелом арбалета, вот и несу всякую чушь.

— Там на поляне, — с трудом выговорил я, — люди, погибшие от чумы.

— Ты подходил к ним?

— Да. Я трогал их и их вещи, а один кашлянул кровью прямо мне в лицо.

Стефан молчал, как-то сразу осунувшись, губы его плотно сжались. Через мгновение я продолжил:

— Вот видишь, и на старуху бывает проруха. Ты был прав, когда советовал не лезть в эти кусты.

— Может все еще обойдется? — неуверенно проговорил Стефан.

— Не исключено, — легко согласился я. — Если я прямо сейчас перережу себе горло, хоть мучиться не буду.

С минуту мы молча глядели друг другу в глаза, затем он развернул коня и медленно потрусил дальше. Я глядел ему вслед, пока Стефан не скрылся за поворотом, затем завел своего жеребца на поляну. Тот, чуя неладное, косил блестящим глазом и пробовал упираться. Я расседлал его и пустил пастись, потом разжег костер. Прохладный ветер мягко ерошил мои волосы, а я все никак не мог осознать и прочувствовать, что всей жизни мне осталось дай бог пару недель. Все, что я смогу через несколько дней — это метаться в горячечном бреду и громко кричать от боли.

Вот уж не думал, не гадал, что столкнусь с Черной Смертью! Что же мне про нее известно? Болезнь эта докатилась до Европы из таинственных глубин Азии. Сотню лет назад эта зараза выкосила почти все население континента, после чего Папа Римский вынужденно разрешил католикам многоженство. Устрашился, как поговаривают, вымиранию христианских государств.

И до сих пор в Европе откуда не возьмись появляется бубонная чума, безжалостно пожирая целые города. Орден госпитальеров, выдвинувшийся на борьбе с Черной Смертью, и поныне уважаем во всех государствах за проявляемые монахами безрассудные храбрость и человеколюбие, временами граничащие с безумием. Не каждый, согласитесь, добровольно готов совать голову в пасть льву.

Русская рулетка, говорите вы? Пустая забава пресыщенных бездельников! Помогающие больным чумой — все равно что солдаты, всякий день идущие в полный рост на вражеские окопы, откуда палят по ним пулеметы, падают снаряды, разбрасывая сотнями осколков, а под ногами рвутся мины, в клочья рассекая тела.

— Так, это все не то! Ну же, соберись! — прикрикнул я на себя. — Вспомни, все, что ты знаешь о чуме! Как протекает Черная Смерть?

Я обхватил голову ладонями, стараясь сосредоточиться. Зараженный человек заболевает внезапно, температура ни с того ни с сего поднимается до 39–40 градусов. Появляется сильная головная боль, головокружение, часто тошнота и рвота. Больных беспокоит бессонница, появляются галлюцинации.

Далее возможны варианты. Если это кожно-бубонной форма, тело человека покрывается бубонами, это воспаляются лимфатические узлы, раздуваются до размеров кулака взрослого мужчины, кожа вокруг чернеет, затем они прорываются гнойными язвами, причиняя мучительную боль.

При поражении легких наблюдается чумная пневмония, это когда человек, задыхаясь и теряя сознание, то и дело харкает кровью пополам с гноем. Словно отвечая моим мыслям, лежащий за спиной мужчина мучительно закашлялся, затем тонко, жалобно застонал, по прежнему не приходя в себя. Я невольно передернул плечами, затем, озлясь на себя, со всего размаха треснул кулаком по стоящему рядом дереву. Осмотрел осадненые костяшки пальцев и коротко улыбнулся: помогло.

Поехали дальше. И на десерт у нас — септическая форма чумы. Тут плюс ко всему вышеизложенному поражаются внутренние органы, что сопровождается обильным поносом, с примесью крови и слизи в кале.

Я посмотрел на умирающего безразличным взглядом. Черные пятна на теле, гниющие язвы вокруг шеи. Это совершенно точно чума. Откуда она взялась на мою голову? Ведь не было ни извещений об эпидемии, ни карантинов! Верно, схватив семью в охапку мужчина сразу же подался в бега из своей деревни, на мое несчастье не успев тихо скончаться в кустиках.

Итак, с диагнозом мне все ясно. А что насчет лечения? И с этим проблем нет, мне всего-то и нужно, что антибиотики, гормоны да капельницы. В средневековой Англии этого добра навалом.

На минуту мысли мои обратились к Стефану, и я пожелал ему дойти до цели, и выполнить задачу, в чем бы она на самом деле не состояла. Вряд ли он поведал мне настоящую причину, по которой был послан в Барнстапл. Я бы на его месте не спешил с откровениями до тех пор, пока не станет абсолютно необходимо. А так как правды мне никогда уже не узнать, то и не следует ломать голову над его дальнейшей судьбой.

Вопрос в другом, что такого следует мне сделать, чтобы как можно дороже продать жизнь? Я подкинул в костер дров, огонь на мгновение присел, оценивая добычу, и тут же принялся ее пожирать. Невдалеке мерно щипал траву стреноженный конь, вовсю пользуясь нечаянным выходным, рядом стонал, кончаясь, мужчина, а я все сидел не двигаясь и размышлял.

Когда- то я ненавидел британцев лютой ненавистью, небезосновательно связывая с алчностью Великобритании многие беды не только Французского королевства, но и моей Родины — России. Затем, после памятной отсидки в темнице замка Молт, я сменил точку зрения, разглядев за звериным оскалом врага обычных в общем-то людей. Таких же как я.

И едва лишь это случилось, как всякое желание выжигать Британию до горизонта, громоздя груды трупов, тут же пропало. М-да, правильно товарищ Сталин запрещал нам общаться с противником, разлагающе это действует на неокрепшую психику.

Затем мне удалось понять, что за спинами британцев маячат зловещие фигуры бывших тамплиеров, а ныне членов ордена Золотых Розенкрейцеров, поставившие целью вновь вернуть Францию под свою власть. Но после смерти Жанны и года, проведенного в каменном мешке подземной монастырской тюрьмы весь мой прежний задор куда-то подевался. Я понял, что больше меня с этой войной ничего не связывает.

Пусть французы сами разбираются с британцами, тем более что добытые мной сведения, о которых я доложил самому королю, никому, как оказалось, не нужны. И если бы не любимая, ныне я и на пушечный выстрел не подошел бы к Англии. Жанна…

Собственно, сейчас британцы являются мне противником лишь потому, что держат Жанну в плену. Любимую я спасти не успею, остается только месть. Допустим, я вернусь в Лондон и попытаюсь убить кого-то из правящей верхушки. Но что это даст? Убьешь одного — придут другие, да и чем это поможет Жанне?

Мысли сбились, перед глазами появилось прекрасное лицо с самыми зелеными в мире глазами, нежный голос произнес мое имя, и я, с трудом пробуждаясь от сладких грез, замотал головой. Нельзя, забудь! Никогда более мне не увидеть Жанны, и хватит о ней.

Поставим вопрос по другому. Истинный враг Жанны — Золотые Розенкрейцеры, чем я могу их ослабить, хоть ненадолго? Я перевел взгляд на умирающего, и широко ухмыльнулся. Тут же внутренний голос возразил:

— Стоило подумать об этом раньше, до того, как ты все разболтал Стефану!

Помедлив, я кивнул. Стефан — это проблема, да еще какая. Что бы я делал на его месте? Обязательно предупредил бы жителей всех деревень, лежащих на моем пути об угрозе вспышке Черной Смерти. Это во-первых. А во-вторых, увидь я бывшего попутчика с подобным заболеванием, как можно скорее постарался бы его убить.

Не из какого-то особого злодейства, а потому, что на кону стояла бы и моя собственная жизнь, и выполнение порученного задания. И я не думаю что Стефан поступит иначе, у него просто нет иного выхода. Так уж устроена наша жизнь, и ничего тут не поделаешь. Выходит, занести розенкрейцерам чуму у меня не получится.

В досаде я сплюнул, и вскочил на ноги. Мерно шелестели листьями деревья, что-то бормотал ручей, по синему небу плыли белоснежные облака. Все вокруг дышало покоем, как бы подсказывая мне, что беспокоиться не о чем. Все мы смертны, и раньше или позже уйдем в землю.

— Вот именно, — язвительно заметил внутренний голос, — а тебе, счастливчику, вообще несказанно повезло. Все вокруг переживают, сколько времени им еще осталось, а ты знаешь точно, что максимум через пару недель умрешь. Так что давай успокойся, и начинай думать!

Так я и поступил, и не прошло и получаса, как меня осенило. Я вспомнил о грязном методе начала двадцатого века, впервые примененном англичанами в англо-бурской войне. Вспомнил и широко ухмыльнулся. Вот чем я займусь — террором мирного населения, базы и кормовой прослойки всех этих якобы настоящих джентльменов и рыцарей в сверкающей броне!

Терроризм, как знает всякий мало-мальски образованный человек — это плохо, грязно, недостойно и вообще… не по-рыцарски это, не по-хозяйски! Ни в одной войне рыцари не трогают смердов. Пожгут, бывало, деревни, победокурят со спелыми поселянками, всласть пограбят. На то она и война, чтобы творить безобразия. Но уничтожать основу, что кормит и поит господ — это нонсенс.

Кому же, простите, нужна земля без крестьян, кто ее обрабатывать будет? С кого собирать оброк? Кто будет выращивать рожь и пшеницу, пасти коров и овец, разводить кур и гусей, прясть полотно? Из кого набирать горничных и лакеев, поваров и истопников, нянек и стряпух, в конце-то концов? И без того Британское королевство населено гораздо беднее Франции!

А потому с отравителями колодцев, поджигателями посевов и прочими грязными шалунами англичане обращаются строго: веревку на шею и на ближайшее дерево, дрыгать ногами, подманивая вездесущих ворон. А ты не рушь экономику, не подрывай мощь державы! Люди для британцев более важный ресурс, чем неприступные крепости, золотые и серебряные шахты в Америке, морские порты и налаженные торговые пути.

Какое- то время я сижу, преодолевая естественное отвращение к тому, что собираюсь сделать. Затем, решившись, встаю, и тут уж начинаю действовать без промедлений. Умирающий жалобно вскрикивает, но мне некогда его жалеть: для дела что я задумал, он подходит идеально. Закончив, я перехватываю несчастному горло, тот тихо сучит ногами, отходя.

Кровь из перерезанного горла течет черная, вязкая, мертвая даже на вид. Я безразлично отворачиваюсь. Пятнадцатому веку все же удалось меня сломать, из обычного человека двадцать первого века я опустился до уровня средневековья. Но на этом не остановился, и собираюсь с лихвой перекрыть все их достижения! Оседлав коня, я пускаюсь в обратный путь к побережью.

Жеребец останавливается прямо у коновязи, я устало сползаю вниз. Глаза привычно находят вырытый во дворе колодец. Подскочивший мальчишка ухватывает повод, конь неохотно бредет за ним, упорно поворачивая морду к колоде с водой.

Не понимает, глупый, что запалится, если не дать остынуть, и тогда его только на мясо. Я подхожу к колодцу, жестом остановив худого, как щепка светловолосого парня. Припадаю к ведру с водой, долго пью, затем с наслаждением плещу в лицо, смывая густую пыль.

Благодарно кивнув, я отпускаю парня. Трактирный слуга уходит, кренясь на один бок под тяжестью громадного ведра. Проводив его взглядом я небрежно дергаю рукой, и небольшой кусок человеческого мяса отправляется в короткий полет. Еле слышное бульканье отзывается слабым эхом, я довольно потягиваюсь и захожу на постоялый двор.

И все время, пока я ем и пью, внимательно разглядываю окружающие меня лица. Все эти люди уже мертвы, хотя и не подозревают об этом. Нет, не в философском смысле, мол, все мы когда-то умрем, а в самом что ни на есть практическом. Большинству из них осталось жить совсем недолго, ведь бубонная чума не щадит никого.

Наевшись, я расплачиваюсь. Конь встречает меня укоризненным взглядом, я равнодушно отворачиваюсь. Я тоже смертник, просто болезнь еще не успела себя проявить. Осталось недолго, еще день-другой, и у меня подскочит температура. Резко, с ознобом и мучительной головной болью. А дальше все зависит от того, какую именно форму чумы ухитрился я подхватить.

Если легочную — мне предстоят за пару дней выхаркать собственные легкие, если бубонную — проживу чуть подольше. Кожа тела почернеет, вздуются до размера кулака лимфоузлы на шее и в паху, прорвутся потоком кровянистого гноя. И все это время я буду верещать от мучительной боли, если не хватит смелости перехватить себе горло.

Я влезаю в седло, тяжело вздохнув, жеребец делает первый шаг.

— Шевелись, волчья сыть! — рычу я сквозь сомкнутые зубы.

Свистит плеть, конь протестующе ржет, но ходу прибавляет. Я едва не выпадаю из седла от усталости, но отдыхать некогда. У меня вообще ни на что не осталось времени, и вопрос теперь стоит так: сколько англичан я смогу захватить с собой. Каждый умерший от чумы британец — это несобранный урожай, не выращенные кони, не отлитые пушки, не выкованный доспех. Каждая женщина — это не рожденный воин, каждый ребенок — убитое будущее страны.

Действия властей при появлении Черной Смерти отработаны до мелочей. Тут же начинают тревожно гудеть колокола церквей и монастырей. На всех дорогах встает стража, что под угрозой смерти никого не впускает и не выпускает, и так вплоть до полного завершения эпидемии. Со времен Великой Чумы власти худо-бедно научились организовывать карантин.

Но поглядим, как повоюется Англии, когда в самом центре острова вспыхнет Черная Смерть. Это пару маленьких деревушек легко окружить тройным кордоном, запретив все и всяческие с ними контакты. Пусть-ка британцы попробуют справиться с эпидемией, что возникнет одновременно в разных областях! Даже жаль, что англичане так никогда и не узнают, кто и по какой причине ополовинил проклятый остров!

И не смотрите на меня укоризненно, при чем здесь общечеловеческие ценности? Я, дите двадцать первого века, лишь воспользовался частицей того богатого багажа знаний, что накопило окружающее меня общество. Я, что ли, выдумал спрятанные в игрушках мины-ловушки для детей? Кто создал отравляющие газы, атомную бомбу, боевые лазеры и пули со смещенным центром тяжести? А фосфорные бомбы, чьи осколки, попав вглубь тела, продолжают гореть там часами, причиняя невыносимую боль?

Но как не пытаюсь я оправдаться, проклятая совесть, черт бы ее пробрал, бубнит что-то неразборчивое о недопустимости и мерзости, а еще… Вот заладила! Смешно, ведь в мое время десятки тысяч людей во всех странах преспокойно выращивают разных микробов, и среди них такие прелестные штаммы, что могут выкосить только русских, либо арабов, одних лишь китайцев, или, к примеру, негров.

Так что мне стыдиться нечего, я, в отличие от тех умников, не собираюсь отсиживаться в комфортабельных подземных бункерах, с интересом наблюдая, как вымирают снаружи десятками миллионов. Я и сам лягу среди павших. Я — солдат-смертник, а тот, кто готов принести в жертву себя, совсем иначе глядит на чужую жизнь, гораздо проще и деловитей. Совесть продолжает что-то шептать, но я ее не слушаю. Так мало времени осталось, и так много надо успеть.

В оставшиеся три дня я проезжаю еще десяток небольших городов и крупных деревень, и наконец понимаю, что заболел. К вечеру в Портсмут, где я остановился, влетает гонец на взмыленном жеребце. Церковные колокола начинают тревожный перезвон, и люди с помертвевшими от страха лицами скрываются в домах. Все губы шепчут одно слово: чума!

Как ни крути, но Черная Смерть, уничтожившая в 1432 году треть населения Британии — моих рук дело. Оправдываться я не собираюсь, с каких это пор летчик, направляющий горящий самолет на колонну вражеской техники, либо солдат, врывающийся в пороховой погреб с пылающим факелом должны перед кем-то отчитываться? И будь у меня тогда возможность уничтожить весь остров со всем его населением, я не колебался бы ни секунды.

— Нет, Робер!

Вздрогнув, я поднимаю голову. В руке зажат обнаженный кинжал, а передо мною лежит умирающий крестьянин. Что происходит? Как я оказался на той же самой поляне? Жанна, любовь моя, глядит на меня строго и печально.

— Не делай этого!

— Все это ради тебя, ради нашей победы! — говорю я горячо. — На месте Британии я оставлю выжженную землю. Разве не того ты хотела? Вспомни, как мы рука об руку без жалости и сострадания убивали англичан!

— Женщины и дети, Робер! — вздыхает она. — Старики и священники, мастеровые и вилланы. В чем виноваты они?

— В том, что они — британцы! — заявляю я упрямо.

— Мы убивали воинов. Тех, кто с оружием в руках пришел поработить нас, — отвечает она. — И мне жаль, что ты не видишь разницы. Остановись сейчас Робер, пока не стало слишком поздно. И помни, моя любовь оберегает тебя.

Мы долго глядим друг другу в глаза, и очень неохотно я киваю. А когда вновь поднимаю взгляд, любимой уже нет.

— Значит так ты решила, Жанна, — произношу я задумчиво, переводя взгляд с клинка на умирающего, и обратно. — Ты хочешь, чтобы смерть моя пропала втуне. Что ж, будь по твоему.

Я с силой кидаю кинжал, тот на треть входит в ствол дерева, укоризненно дребезжа. Мол, где же обещанная плоть и кровь?

— Перебьешься, железяка, — хмыкаю я.

Картины пережитого будущего вновь мелькают перед глазами, но я не ощущаю прежнего азарта.

— Живите уж, — говорю я вполголоса, — раз сама Дева Франции заступилась за вас. Ваше счастье, что Жанна помнит обо мне. Это ее любовь вас спасла!

Первым делом я отпустил коня. Нечего ему было ждать пока я умру, пришла пора искать нового хозяина. Жеребец глядел хмуро и не хотел уходить, так что пришлось сильно хлопнуть его по крупу. Оскорблено заржав тот потрусил по дороге. Волков на острове не водилось, так что рано или поздно жеребец должен был набрести на людей.

Затем я дождался пока мужчина умрет, и похоронил всех троих в одной могиле. Оставшиеся от покойников вещи сжег, а сам перебрался вглубь леса, подальше от дороги. Я должен был умереть вдали от людей, как мне и следовало поступить с самого начала. Еды в седельных сумках мне должно было хватить на неделю, но я и не планировал прожить так долго.

К моему искреннему изумлению все обошлось. Я перенес чуму в легкой форме, без тех ужасных осложнений, какие ожидал у себя обнаружить. Лихорадка изрядно меня ослабила, руки и ноги похудели как спички, но в целом чувствовал я себя просто отлично. Минуло две недели, прежде чем я вновь смог отправиться в путь. Вот тогда я вспомнил недобрым словом выпущенного на волю скакуна, но было уже поздно. Пришлось мне ковылять на своих двоих.

В первом же селении я прикупил гнедого мерина, а заодно узнал все новости. Главной темой разговоров была некая деревенька Шардоун, ныне окруженная тройным заслоном кордонов по причине вспыхнувшей там чумы. Собеседники сходились в одном: ныне, как и в прошлые разы, все обойдется. Не допустит святой Георгий, небесный покровитель Британии, новой напасти.

Переночевав в памятной мне по видениям таверне, наутро я свернул к северу, и доехал бы до замка Барнстапл без всяких приключений, если бы не вляпался в очередную беду.

После обеда небо затянуло серыми тучами. Как-то незаметно они налились чернотой, вдали загрохотало. Заморосил мелкий дождь, холодный, совсем не летний. Цвета вокруг разом потускнели, я словно оказался в осени. Теплый мягкий ветер, так уютно овевавший лицо, бесследно исчез, вместо него объявился кузен-грубиян. Стылыми пальцами принялся срывать натянутый на лицо капюшон, дергать полы плаща. Загремел гром, и сверху хлынул настоящий ливень.

Тяжелые струи безостановочно падали вниз, прибивая траву и цветы, все посторонние звуки исчезли, вокруг меня стояла сплошная стена воды. Дорога, пять минут назад бывшая волне приятной и достаточно утоптанной, на глазах превращалась в нечто вроде наполненной грязью канавы. Несколько раз гнедой поворачивал голову, глядя с немым вопросом, я же не видел другого выхода кроме как ехать вперед. Рано или поздно дождь прекратится, или же нам встретится подходящее место для отдыха и ночлега.

Час шел за часом, дождь то утихал, то становился сильнее. Гнедой все так же брел по чавкающей грязи, осторожно переставляя копыта. Наконец лес расступился, и по обе стороны дороги я с облегчением разглядел поля.

— Крепись, мой Росинант, — сказал я с натужной веселостью в голосе. — Совсем рядом обитают люди, и мы их скоро найдем. Я бы сказал, что чем скорее мы это сделаем, тем лучше.

Коротко заржав, гнедой бросил на меня косой взгляд, и я без труда прочитал:

— Один из них совсем близко, прямо на спину взгромоздился, да ножки свесил. И чем же мне стало лучше?

Чувствуя некоторое недовольство от того, что в мое маленькое войско затесался скрытый диссидент, я внимательно огляделся. Небо окончательно потемнело, тусклый свет умирал, и до захода солнца оставалось не больше часа. Если я не желал заночевать под струями ливня прямо на размокшей дороге, следовало поторопиться с поисками жилья.

Гнедой едва тащился, внимательно глядя, куда ставит ноги. Я не мог его торопить, если только не желал остаться без коня, и дальнейший путь проделать в одиночку, с тяжелым седлом на спине. Уже в самых сумерках где-то справа я разглядел одинокий огонек, и решительно, прямо по полю направил к нему гнедого. Мерин не протестовал.

Наступила ночь, мой скакун с чавканьем вытягивал копыта из болота, в которое превратилось поле, только чтобы вновь погрузить их в непролазную грязь. Загораживая глаза ладонью от льющей сверху воды я напряжено всматривался в мерцающий огонек, страшась, что тот погаснет, и я останусь в полном одиночестве.

Постепенно из окружающего меня мрака начала проступать громада замка. Мерцающий огонек оказался масляной лампой, стоящей на специальной приступочке, и закрытой от дождя небольшой крышей. Свесясь с седла я ухватил дверной молоток, цепь, которой тот был прикован, неслышно задребезжала. В то же мгновение кто-то наверху, вконец распоясавшись, открыл небесные краны на полную мощь, угрожая если не смыть замок, то уж точно утопить нас с конем, и я решительно замолотил в ворота.

Бил я долго. Наконец что-то еле слышно скрипнуло, и справа от меня в воротах открылось небольшое окошко. Выглянувший человек крикнул что-то неслышное за шумом ливня, в ответ я гаркнул, что ищу прибежища на ночь. Окошко захлопнулось, долгое время ничего не происходило. Затем с той стороны что-то грохнуло, одна из створок замковых ворот отошла в сторону.

Мерин, не дожидаясь дальнейшего приглашения, протиснулся в щель, задев моей ногой створку ворот, и я не удержался от ругательства. Едва гнедой проехал, как ворота поспешно захлопнули, чуть-чуть не прищемив ему хвост.

— Слезайте, путник, — рявкнул здоровенный, поперек себя шире воин с наголо выбритой головой, цепко ухватив повод.

Круглое лицо его украшала черная борода, глаза смотрели холодно, толстые, как окорок руки бугрились от мышц. Я медлил, здоровяк кинул быстрый взгляд куда-то мне за спину. Я оглянулся, сзади на меня таращились еще двое. Один держал копье, второй направил на меня арбалет. Смотрели воины так напряженно, что отчего-то мне сразу захотелось наружу.

— Если я не вовремя, — учтиво заметил я, — прошу меня извинить. Поеду дальше, тем более что ливень скоро закончится, да и время еще детское.

— Слезайте, — с нажимом повторил бритоголовый. В свободной руке он сжимал рукоять охотничьего кинжала.

Я спрыгнул и встал так, чтобы всех видеть.

— Посвети, — приказал здоровяк.

Какой- то сухощавый малый поднес мне к лицу пылающий факел, я сощурился.

— Знаком? — рявкнул бритоголовый.

— Нет. В первый раз его видим, — вразнобой отозвались от ворот.

— Что ж, проходите, — поколебавшись, решил здоровяк.

Гнедого уже повели куда-то вглубь двора, и я, пожав плечами, последовал за любезным хозяином. А что еще оставалось делать, не ночевать же во дворе? Что же касается организованной мне встречи, то это внутреннее дела обитателей замка. Скорее всего у них есть враги, которых они всерьез опасаются. Мало ли в провинции соперничающих между собой семейств, доморощенных Монтекки и Капулетти? Мне же до их разборок нет никакого дела, утром я уеду.

Меня проводили на кухню, где я сразу же устремился к пылающему камину. О это наслаждение теплом, когда холод, проникший, кажется до костей, начинает сдавать позиции, и ты оживаешь прямо на глазах!

— Позвольте, — сказали сзади, и я с облегчением скинул насквозь промокший плащ.

Тело задрожало, изгоняя холод, на миг я ощутил слабость. В руки сунули оловянный кубок с горячим пивом. Обжигаясь, я выхлебал его в три глотка, и наконец-то начал согреваться изнутри.

— Кто вы такой? — грохнуло сзади.

С трудом оторвавшись от камина, я повернулся к давешнему здоровяку.

— Сэр Робер де Майеле, — представился я. — Еду наниматься на службу к графу Крайхему, владельцу замка Барнстапл. Попал под ливень и слегка замерз. Буду весьма вам признателен, если позволите переночевать, а с рассветом я снова в путь.

— Ясно, — буркнул бритоголовый. — А я — родственник владельца замка сквайр Артур Брэдшоу.

— Рад нашему знакомству, — вежливо сказал я.

В конце концов, как представитель солнечной Франции я просто обязан нести культуру на этот позабытый богом провинциальный островок. В ответ почтенный сквайр хмуро на меня покосился.

— Накорми его, — буркнул Брэдшоу поварихе, пожилой женщине со строгим неулыбчивым лицом. — А спать пусть ложится с Кларенсом и Стивеном.

Почтенная дама кивнула, и здоровяк вышел.

— Идите ваша милость за Кларенсом, — подала голос повариха, — да переоденьтесь в сухое. Ваши же вещи и обувь мы высушим, а с утра заберете.

Я с тоской поглядел на пылающий камин, и послушно потопал за Кларенсом, невысоким, рыжеволосым и хилым на вид. Впрочем двигался он весьма шустро, да и копье тогда, у ворот держал вполне уверенно. Не успел я переодеться в выданные мне вещи, сильно ношеные, но чистые, а главное — сухие, как прибежал какой-то малец лет десяти.

— Хозяин велит сей же час прислать к нему гостя, — выпалил он как из пулемета, и широко улыбнулся.

Пары передних зубов у него не хватало, и я почувствовал, как мои губы расплываются в ответной улыбке, очень уж забавно выглядел мальчишка.

— Что ж, — пожал плечами Кларенс, — пойдемте к хозяину.

— А чей это замок? — запоздало поинтересовался я.

— Мы в замке Лимборг, и принадлежит он его светлости сэру Джофруа Поингсу, — перебивая слугу протараторил мальчишка. — А я — его паж и племянник, Максимилиан.

— Понятно, — сказал я.

— А вы — сэр Робер де Майеле? Вы француз? А вы бывали в Святой земле? А сарацин видели? А с пиратами сражались? А на коронации вы были? А…

Я остановился, растерянно открыв рот. Пока я собирался ответить на первый вопрос, их вывалили на меня добрую дюжину.

— Отстань от гостя, Максимилиан, — фыркнул Кларенс.

Мальчишка замолчал на полуслове, неприязненно покосившись на слугу, в ответ тот насмешливо улыбнулся. Паж же, удачно выбрав момент, показал ему в спину неприличный жест, после чего немного успокоился, и остаток пути мы проделали в молчании.

Сэр Джофруа, невысокий, полный и седой, принял меня в главном зале. Стол был накрыт на пятерых. Кроме меня присутствовал сам хозяин, его жена леди Женевьева, замковый священник отец Ренфрю из ордена цистерцианцев, да уже знакомый мне Артур Брэдшоу. Мое появление прервало жаркий спор.

— И думать забудь! — с возмущением выговаривала здоровяку леди Женевьева, маленькая и худая женщина с добрыми глазами. — Вот и мой Том, возможно, точно так же сейчас скитается в Святой земле!

Увидев меня, она замолчала, принявшись с живым интересом разглядывать гостя. Я поклонился, представившись. Леди Женевьева тут же взволнованно спросила:

— Не довелось ли вам, сэр Робер, встречать моего сына, сквайра Тома Поингса?

Словно колокольчик еле слышно прозвенел на самой границе сознания, нечто знакомое почудилось мне в этом имени, Священник звучно откашлялся, и мысль ускользнула.

— Увы, миледи, я не имел чести познакомиться с этим достойным дворянином, — серьезно ответил я.

— Разговоры потом, — прервал нас хозяин, — прошу к столу.

В тот вечер я ел, не различая вкуса. С меня достаточно было того, что еда горячая и ее много. Присутствующие говорили мало, и за столом царило странное напряжение. Всякий раз, когда жена заводила разговоры о сыне, сэр Джофруа ловко переводил разговор на другие темы. Наконец женщина встала, и пожелав нам доброй ночи, отправилась было спать. Но перед тем, как уйти подошла, и поцеловав меня в лоб, тихо сказала:

— Не засиживайся долго, Том. Завтра тебе в дорогу.

В полном молчании она вышла из зала, священник перекрестился, со скорбным лицом забормотав молитву, а здоровяк опрокинул в рот целый кубок вина. Я вопросительно посмотрел на хозяина.

Откашлявшись, сэр Джофруа спросил:

— Сэр Робер, не будет ли нескромным с моей стороны уточнить, богаты ли вы? Не сочтите мой вопрос за оскорбление, — торопливо продолжил он, поймав мой недоумевающий взгляд. — Я спрошу по другому. Не связано ли ваше решение поступить на службу к графу Крайхему со временными денежными затруднениями, столь частыми в наше непростое время для лиц благородной крови?

Здоровяк одобрительно кивнул, а священник, не прерывая молитвы, бросил на меня быстрый взгляд. Я насторожился. Не люблю недомолвок, особенно когда не понимаю, куда клонит собеседник. А тут то ли собираются попросить денег за постой, будто я в гостинице, то ли планируют занять в долг.

— Вы угадали, благородный сэр, — наклонил я голову. — Обстоятельства таковы, что я — младший сын в семье, и вынужден всего добиваться сам. Все, что у меня есть, находится со мной. Не соблаговолите ли разъяснить, в каком направлении движется наша беседа?

— Все очень просто, мой юный друг. Вы ведь позволите так себя называть?

— Пожалуйста.

— Так вот, сэр Робер. Здоровье моей супруги леди Женевьевы в последнее время пошатнулось, и я просил бы вас завтра сопроводить ее в аббатство святой Бригитты. Это всего лишь несколько миль к югу, и дорога не займет у вас много времени. Тамошняя настоятельница примет мою супругу, вас же, в благодарность за богоугодный поступок, я прошу принять в дар жеребца. Некогда он принадлежал… впрочем, это неважно. Не деньги же мне предлагать дворянину, — скомкано закончил он.

— А почему вы сами не отвезете супругу? Вы, или сквайр Брэдшоу?

Сидящие за столом опять переглянулись, я поморщился. Похоже, меня пытаются втянуть в какие-то грязные делишки.

— Обстоятельства требуют нашего со сквайром Брэдшоу безотлагательного присутствия в другом месте, — с натянутой улыбкой ответил хозяин. — Еще вчера должен был прибыть человек, чтобы доставить мою супругу в аббатство, но мы так и не дождались его.

Здоровяк стукнул кулаком по столу и что-то прорычал, священник успокаивающе приподнял правую ладонь. Я заметил, как он подал некий знак сквайру.

— Боюсь, сэр Джофруа, что я не смогу выполнить ваше поручение, — решительно сказал я. — Видите ли, я страшно опаздываю, и не могу терять ни минуты. С вашего позволения, я покину замок на рассвете.

— Как будет угодно, — сухо ответил хозяин. Он хлопнул в ладоши, скрипнула дверь, и на пороге возник Кларенс.

— Отведи нашего гостя в приготовленные покои, — приказал сэр Джофруа и отвернулся.

Вопреки ожиданиям разместили меня не со слугами, как поначалу приказал сквайр Брэдшоу, а одного. Натопленный камин, уютная кровать, ночной горшок — что еще нужно мужчине, чтобы как следует выспаться? Я уже собирался задуть свечу, когда в дверь спальни постучали. Я встал и прислушался.

За дверью вполголоса спорили, явно стараясь не привлекать моего внимания, но слух у меня острый, и я без труда узнал ночных гостей. Артур на чем-то настаивал, голос священника звучал успокаивающе, наконец здоровяк что-то буркнул и замолчал. В дверь снова постучали. Я, уже одетый, громко сказал:

— Да входите же!

— Это я, сын мой, скромный слуга Господа нашего, отец Ренфрю, — мягко произнес священник, закрывая за собой дверь.

— Пришли уговаривать? — спросил я напрямик, не приглашая падре присесть.

Да какого черта! Если всю ночь ко мне будут с уговорами ломиться незваные гости, я и выспаться толком не сумею.

— Выслушайте меня, — мягко ответил святой отец, — о большем и не прошу.

— Хорошо.

— Начну немного издалека, — сказал священник, — так вам будет понятнее. Хозяин наш, сэр Джофруа, в молодости отличался буйным нравом и характер имел независимый. Он успел повоевать и в Святой земле, и в Арагоне. В поисках богатств добрался до Литвы, и, как любит хвастать, побывал в русских землях.

Я недоверчиво вскинул брови, священник мягко улыбнулся.

— Особых сокровищ он не добыл, все, на что хватило — подкупил немного земли. Из странствий сэр Джофруа привез леди Женевьеву, любовь к ней усмирила его некогда буйный характер. К сожалению, все рождавшиеся дети умирали во младенчестве. Только один, Томас, вырос и стал блестящим воином, одним из лучших. К несчастью, их сын погиб во время осады Орлеана, когда впервые появилась та французская ведьма. Ну да вы знаете.

Я подскочил на месте, с нескрываемым подозрением уставясь на священника.

— К чему вся эта история? — настороженно спросил я.

— Терпение, я подхожу к концу, — наклонил голову святой отец.

— Узнав о смети сына, леди Женевьева сильно изменилась, и это горе для всех нас. Но если бы все дело было только в ее болезни! Вот уже десять лет длится тяжба по поводу земель, на которых расположен замок. У нашего хозяина нет ни влиятельной родни, ни высоких покровителей. А вот у соперника его, барона Вибниха, напротив. Пока жив был молодой Поингс, сохранялась какая-то надежда…

Он замолчал, тяжело вздохнув.

— В общем, обстоятельства этого дела таковы. Завтра в полдень во исполнение решения шерифа графства состоится божий суд. Сражаться будут двое на двое. С нашей стороны — сэр Джофруа и его родственник сквайр Артур Брэдшоу, со стороны барона — вероятнее всего наемники.

Я задумчиво кивнул. Выставлять взамен себя заменщика правилам не противоречит, к тому же поединок — это хоть какой-то шанс добиться справедливости. Немного странно, что противник нашего хозяина силой не захватил спорные земли, как оно обычно и бывает. Вполне возможно, что общественное мнение на стороне сэра Джофруа, но поможет ли это победить старому рыцарю?

— Условия поединка? — кратко спросил я.

— Бой до смерти одной из сторон, или же пока кто-нибудь из сражающихся не попросят пощады. Сказать по правде страсти накалились до того, что наша сторона вряд ли сдастся. Когда-то наш хозяин был неплохим бойцом, но теперь он немолод, и шансов на победу у него немного.

— Я заметил, что он хромает, — задумчиво проговорил я.

— Старая рана, — мягко сказал священник. — Но сэр Поингс настроен на бой.

— И если сэр Джофруа проиграет…

— У замка не останется защитника, и нашу хозяйку выгонят на улицу, — продолжил за меня священник. — Вот почему мы и хотели, чтобы некий молодой человек отвез ее в аббатство. Вопреки договоренности он так и не появился.

— Продолжайте, падре, — я поднял взгляд, и наши глаза встретились.

— Но, сын мой…, - растеряно произнес отец Ренфрю.

— Расскажите то, о чем умолчали. — холодно сказал я. — Почему вы не можете отвезти леди Женевьеву, и для чего вам нужен воин.

— Ну хорошо, — сдался священник. — Кроме леди Поингс вам надо будет доставить аббатисе монастыря дарственную на замок и земли. Подношение за то, что леди Женевьеву будут содержать до самой ее смерти.

— А подписи и печати на дарственной проставлены раньше, чем состоится божий суд, — задумчиво протянул я. — Так что завтрашний поединок ничего по сути не решает.

— Поверьте, вам ничего не грозит, — с жаром сказал священник. — О дарственной никому неизвестно. Вы будете сопровождать нашу хозяйку просто потому, что отпускать слабую женщину одну…

— Святой отец, — прервал я его, — я доставлю нашу хозяйку в аббатство.

— Вот и славно, — вздохнул священник, перекрестив меня. — Благослови вас Пресвятая дева.

Мы выехали на рассвете. Ночью дождь прекратился, и, судя по всему день обещал быть прекрасным. Земля парила, звонко перекликались невидимые в тумане птицы, кони мягко ступали по раскисшей дороге. Я ехал внимательно поглядывая по сторонам, леди Женевьева что-то напевала всю дорогу. То и дело она выглядывала из кареты, всякий раз я почтительно кланялся.

На перекрестке дорог мы свернули направо. Восседающий на козлах Кларенс взмахнул рукой, привлекая мое внимание. Покосившись назад, негромко произнес, выразительно подмигивая:

— Там. В полдень.

Я сухо кивнул, и он, ссутулясь, без нужды хлестнул лошадей. Аббатство Святой Бригитты и в самом деле оказалось неподалеку, и еще до полудня мы въехали в гостеприимно распахнутые ворота. Я почтительно поклонился аббатисе, передав ей свернутые в трубку бумаги, что сунул мне сэр Джофруа, да тяжелый кошель с монетами.

— Дальше, сын мой, ты не можешь пройти, — строго заметила почтенная дама.

— Что ж, — сказал я, — прощайте, леди Женевьева.

Она обняла меня, и, заставив наклонить голову, лукаво прошептала на ухо:

— Ах, Томми, Томми! Ты все такой же проказник и баловник, каким был в детстве! Хорошо еще, твой отец ничего не заметил, а не то быть беде! Ну да я-то буду молчать, как рыба.

Она захихикала и отпустила меня.

— О чем вы? — спросил я машинально.

Она хмыкнула:

— А то ты не понимаешь?

— Нет.

— Изволь, мой друг. Куда ты дел мое наследство. То, что досталось мне от отца, твоего дела?

— Наследство? — повторил я, уже пятясь к конюху, что держал под уздцы моего жеребца.

— Булатный меч, — приговорила она, топнув ногой, — что я привезла с собой!

— Пойдемте, леди Женевьева, — мягко сказала аббатиса, метнув в меня гневный взгляд.

Но в тот момент чтобы стронуть меня с места, потребовалось бы нечто большее. В голове звучали, сталкиваясь, разные голоса.

Отец Ренфрю:

— Побывал в Литве, и даже в русских землях… оттуда привез жену… Томас, вырос и стал блестящим воином, одним из лучших. К несчастью, он погиб во время осады Орлеана, когда появилась та французская ведьма.

Мой старый друг и соратник Жан де Мец:

— Этот англичанин — настоящий дьявол. Без доспехов, даже без щита, с одним мечом в руке он убил пятерых и ранил Бертрана… прыткий как леопард!

Леди Женевьева:

— Мое наследство, то, что досталось мне от отца, твоего деда… булатный меч.

Я сам:

— Наш капитан Томас Поингс погиб…

Булатный меч! Как наяву я вновь увидел перед собой форт на южном берегу Луары, что запирал реку, и идущие по течению громадные баржи с продовольствием для осажденных.

Отлетела крышка люка, и на крышу башни выскочил полуодетый человек с обнаженным мечом и пылающим факелом. Британец кинулся к подвешенной клети с сухими дровами, обильно пропитанными маслом. Стоило упасть искре — и все вспыхнуло бы, как пересушенная береста, а на том берегу узнали, что французы уже тут.

Оглушительно грохнул мой пистолет, пуля отбросила британца назад. Я наклонился к лежащему, желая проверить, в самом ли деле тот мертв. В груди умирающего зияла дыра размером с кулак, откуда хлестала кровь, и пузырилась неопрятная губка легких. И тут я заметил булатный меч…

Я заскрипел зубами. В горячке боя как-то не задумываешься, что у убитого врага могли остаться родители. И, как ни крути, в той беде, в которой они оказались, присутствует отчасти и моя вина. Ну что за невезение, в английском войске была сотня капитанов, а я застрелил земляка! Да, сквайра Томаса Поингса могли сотню раз убить и после… но умер он все же от моей руки. И вот теперь его семья осталась без защиты, а старик отец должно быть именно сейчас выходит на поединок.

Голова сама втянулась в плечи, я поежился, мне было стыдно. Ужасное ощущение, если уж начистоту. Я вскинул голову, солнце почти вскарабкалось к зениту. Аббатиса все так же гневно пялилась на меня, старая леди смотрела с укоризной, грозя пальцем, я же коротко поклонился и был таков. Совершенно неожиданно у меня возникло неотложное дело, к полудню я должен быть успеть на божий суд.


Глава 2 июль 1432 года, Кале-Лондон: старые друзья | Диверсант (СИ) | Глава 4 сентябрь 1432 года, Англия: законопослушный гражданин