home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ГЛАВА ВОСЬМАЯ

МАЛАХИТ

Красив камень малахит. Вся весенняя зелень собрана в его радужном блеске. Узорчатые жилки, оттенки, то светлые, то темно-зеленые, напоминают кудрявые сады, полянки с нежной травой и говорливыми ручейками, клумбы диковинных цветов.

Но в природе малахит тускл и не особенно привлекателен. Ну, зеленый и все. Красивым становится камень только в умелых руках мастера. Попадет кусок малахита опытному камнерезу, и начнутся с ним чудесные превращения.

Сначала на камнерезном станке с вращающимся диском из мягкого металла обточат малахит, потом при помощи крупных и мелких, жестких и мягких порошков, которые называются абразивами и насыпаются на диск, шлифуют, полируют камень, и уж только после этого засияет, заискрится, оживет малахит — любо смотреть.

Есть еще один Малахит — город. До Октябрьской революции был он глухим захолустьем с закопченными избами, с лужами грязи на кривых улицах, с кабаками на каждом углу. Горько жилось в городишке рабочему люду.

Но власть над землей перешла в руки искусного мастера — народа, и ожил город, как тот камень малахит. Улицы выровнялись, заблестели асфальтом, исчезли лачуги и встали многоэтажные дома, школы, театры — и все из камня.

Павка прибыл в город Малахит утром, часов в девять. Выйдя на привокзальную площадь, он остановился в раздумье: «Куда двигаться?» Перед расставаньем было решено начинать поиски с городских музеев. Ведь в них собраны исторические документы.

Мимо проносились «Победы», «Москвичи»; весело позванивая, бежали трамваи; спешили люди. А Павка не знал, в какую сторону направиться. Но ведь у него был язык, тот самый, который любого доведет даже до Киева, если, конечно, спрашивать дорогу у встречных. Он-то и помог ему добраться до музея. Долго ходил Павка из зала в зал.

Много интересных вещей встретилось в музее. Вещи, найденные на стоянках древних людей, боевое оружие, знамена, машины — всего не перечтешь. Старательно изучал Павка каждую надпись, каждую этикетку в надежде увидеть имя Григория Лапина, но все было напрасно. О партизане нигде не упоминалось.

Больше всего прочего приглянулась Павке одна сабля. Как осколок зеркала светилась она в солнечных лучах, что пробивались сквозь стекла широких окон. На рукоятке сабли — звезда, по лезвию — буквы художественной гравировки.

У Павки глаза вспыхнули жадными искорками, когда он прочел надпись, от волнения на лбу даже выступил пот. Было выписано на сабле три слова: «За революционную стойкость!». Простоял возле сабли Павка очень долго — не мог оторваться. А сабля сверкала, переливалась на солнце, будто хотела рассказать о себе, о том, почему и когда попала сюда она, на почетное место.

А было это давно, в 1919 году. Красная Армия громила Колчака, гнала беляков прочь с Урала. Рабочий полк «Стальной солдат революции» и Красная Кавалерийская бригада наступали на Малахит, в котором засели белогвардейцы. Целый день дрались они с колчаковцами и никак не могли вышибить их из окопов, опутанных густыми рядами колючей проволоки.

Утром следующего дня командир полка и комбриг взошли на холм. Ветер колыхал полы черных мохнатых бурок, трепал кудряшки на высоких папахах. В бинокли командиры разглядывали укрепленные позиции белогвардейцев.

Видели они, как колчаковцы подтягивали свежие силы, как в лощину проскользнули броневики с круглыми пулеметными башнями. А у перелеска, за рекой, рвались снаряды, трещали выстрелы — шел бой.

На холм прискакал ординарец.

— Справа бронепоезд белых! — крикнул он.

— Пустить под откос! Взорвите пути.

И решили командиры ударить по колчаковцам с двух сторон. Пехотный полк — с юга, а конница — с запада.

Конная лавина красных первой ворвалась в город. Осталась позади колючая проволока, подбитые броневики, сброшенный под откос бронепоезд. Красные конники настигали врага. Впереди на буланом коне скакал комбриг.

Улица. Мост. Площадь. Звонко цокали копыта. Надо спешить к станции, не дать белым уйти.

Но в темном окне станционного здания вдруг вспыхнули яркие языки пламени. «Та-та-та-та!» — в упор бил пулемет. Конь комбрига вздыбился и рухнул на спину. Звякнула о булыжник сабля, высекла огненные искры, скользнула и исчезла в подвальной отдушине дома напротив.

После боя долго искал ординарец драгоценную саблю раненого командира. Даже перетащил на другое место убитую лошадь. Но сабли найти не мог. Нашел ее мальчуган Сережка через месяц у себя в подвале. Удивился находке, но никому о ней не сказал. Смазал саблю салом, похищенным у матери в кладовой, и спрятал на сеновале.

Колчак был разбит. Через Малахит красные части проходили на Южный фронт, на Врангеля. Вынес Сережка находку, завернутую в коричневую ситцевую рубаху, долго месил жидкую грязь босыми, в цыпах, ногами, разыскивая командира. Нашел и вручил со словами:

— Самому храброму отдайте. Очень прошу. Пусть рубает беляков как положено.

Взглянул командир на саблю, прочитал надпись и ответил:

— Много надо сделать, чтобы заслужить такую саблю, Сережка. Геройская она. Крепко бил беляков хозяин сабли.

Тогда унесли саблю к военному комиссару.

— Пусть лежит в музее, — решил он, — на самом видном месте. Пусть знает народ, как достойно рубит Красная Армия врага.

И ни Сережка, ни командир, ни комиссар не знали, что принадлежит сабля комбригу Григорию Лапину.

Жаль, не умеет говорить металл.

Павка с экскурсантами обошел музей еще несколько раз, но не узнал о Лапине ни слова. Не знали о нем в музее. Вышел Павка на улицу и пробродил по городу до вечера.

Из одного переулка до него донесся веселый гам. На площадке, окруженной забором, пионеры играли в футбол. Звонкие удары по мячу слышались за воротами с красным плакатом: «Добро пожаловать!».

«Лагерь!» — Павка толкнулся в калитку.

— Славка, Славка! — крикнули за оградой. — Иди спрашивай: стучатся к нам!

— Спроси, Саш, у меня рифма!

— Иди, иди. Надо дежурить, а ты стихи пишешь.

— Дорабатываю, а не пишу.

Над забором появилось веснушчатое лицо поэта. Он суровым взглядом окинул Павку с ног до головы:

— Тебе что?

Павка отсалютовал. Голова моментально скрылась, скрипнула калитка. Дежурный был ниже Павки пальца на три. Недавно остриженная голова не успела загореть и напоминала белую тюбетейку. На нем была надета белая рубашка, галстук, черные трусы; в руках он держал тетрадь.

— Вы к кому? — отсалютовал дежурный.

— К вам в лагерь. Мне председателя совета.

— Интересно, — сказал дежурный. — Сашка, позови Жору и главного дежурного. Скажи: новичок прибыл! Ты стихи пишешь? — спросил он у Павки. — Это у тебя что в клетке? В какой школе учишься?

От изобилия вопросов Павка сперва оторопел. Он степенно провел ладонью по стриженому затылку и, все обдумав, ответил:

— Стихи писать не могу — не выходят. В клетке голубь, почтовый. Учился в шестом «Б», в первой средней.

— В первой?! А я тебя не знаю.

— Я дня на два из города Новостроя сюда к вам приехал.

Карие глаза дежурного окрылились и смотрели на Павку, как на какое-то чудо.

— Странно… Удивительно.

О чем толковал Павлик с председателем совета Жорой, старшей пионервожатой Галиной Сергеевной и начальником лагеря Еленой Трофимовною, осталось тайной.

Светлоглазая Маринка, которой Слава успел сообщить о странном госте, видела в замочную скважину пионерской комнаты, что «новичок» размахивает руками и говорит, а все слушают.

Долговязый Витя из первого отряда, решительно оттеснивший ее от дверей, передал собравшимся другое. Елена Трофимовна говорила, а гость сидел за столом и чему-то радовалсл. Витя даже уловил несколько слов о завтрашнем сборе.

Витю вежливо отжал к стеке Леня… Но дверь распахнулась, и пионер появился на площадке.

— Ребята, познакомьтесь. Это Павлик Катаев. Он наш гость, — сказала Галина Сергеевна, — приехал Павлик из города Новостроя. Юннаты, где юннаты?

Подошла Маринка, исподлобья посмотрела на новичка. «Ну вылитый Славка. Такой же толстый, неповоротливый. Лицо веснушчатое, только глаза зеленоватые».

— Марина, возьми у Павлика голубя и унеси в живой уголок. А ты, Жора, накорми и проводи гостя в четвертую палату. Там свободная койка.

В четвертой палате спали. Было темно. Павка сразу налетел на стул. Хорошо, что Жора успел перехватить его, а то наделали бы шума. Свободная кровать стояла у окна.

— Вот. Раздевайся и ложись, — показал Жора. — Не разговаривай только. Будут приставать — молчи. Да, пожалуй, все спят. Разве Слава. Славка, спишь?

В ответ на соседней кровати раздался храп с присвистом.

— Спит.

Чистые простыни пахли свежестью. Павлик натянул одеяло до подбородка, подогнул колени и, прикоснувшись щекой к подушке, блаженно закрыл глаза. Приятно было отдыхать в мягкой кровати. Признаться, за дорогу он устал. Двести километров — не раз чихнуть. «Где-то сейчас Тимка? Юлька, наверно, сидит в голубятне, не вылезая, ждет вестей. Кто-то сейчас на заготовку ходит? Может быть, и Лапина уже разыскали, Вася хитрый: сразу по всему Союзу письма разослал». Мысли сменялись одна другой. О многом хотелось узнать Павлику.

— Пав, ты спишь? — соседняя кровать скрипнула, одеяло заколыхалось. — Я — Славка. Помнишь, у ворот дежурный? Ты мне сразу понравился.

— Нельзя разговаривать. Отбой.

— Шепотком можно! — обрадовался Слава. — Не разбудим. О чем в пионерской договорились, а?

— Я от нашего лагеря секретное поручение имею, — солидно ответил Павка. — Вот и разговаривал…

Не успел он закончить фразы, как почувствовал, что отъезжает помимо своей воли к стене. Горячее дыхание щекотнуло ухо.

— Дай немножко одеяла, — Слава стал убеждать нового друга, что умеет хранить тайны. — Обязательно должен мне рассказать, — шептал он. — Я тебя первый встретил. Расскажи, потом я стихи новые прочитаю. Чес-слово! Еще никому не читал.

Ребята тесно прижались друг к другу, накрылись с головами одеялом. Павлик рассказал о горе Крутой, о надписи на камне-игле, о Григории Лапине, неизвестном герое.

— Вы его найдете! — взволнованно заверил Слава. — Чес-слово! Надо с нашими ребятами поговорить. Вот завтра сбор будет…

— Павел Иванович Кремнев придет. Я знаю.

— Ну, тогда слушай, стихи прочитаю, — сказал Слава. — Хочешь? Ты глаза зажмурь. Я, когда пишу, всегда сначала зажмурюсь, увижу, а потом писать начинаю. Новое стихотворение я назвал «Поток». Для сбора написал. Это про партизана. Он в разведке был и речку горную с водопадом нашел. А на водопадах знаешь какие электростанции построить можно? Большие. В те времена война была гражданская и партизан не думал об электростанции. Но война кончилась, он выучился и приехал на ту речку, чтобы станцию построить. Эта станция от Малахита совсем недалеко.

Слава помолчал, подумал и тихо, нараспев, начал:

Снега белее облаков

Лежат на склонах гор.

Ручьи, стекая с ледников,

Заводят разговор.

Бегут ручьи, поют ручьи,

Спешат… А за горой

Поток стремительный гремит

Холодною водой.

Вдруг одеяло, как живое, зашевелилось и медленно поползло с кровати. Павка инстинктивно схватился за него и стал тянуть к себе.

Слава отнесся к внезапному нападению спокойно. Он сел и возмущенно спросил:

— Сашка, почему ты не спишь? Отбой тебя не карается?

Знакомый голос, тот, что кричал дежурного Славу, обиженно ответил:

— Я за тебя, Славка, больше никогда дежурить не буду! Ты всегда так, Славка! Как стихи писать — подежурь, а читать — другим. А мы хуже, да?

— Ничуть, — подтвердило несколько голосов.

— Читай для всех, — потребовал Саша.

Ребята прослушали стихи, похвалили. Павлик в третий раз за день рассказал о цели приезда в Малахит. И четвертый отряд твердо решил тоже взяться за розыски героя.

Уже обозначались бледные квадраты окон, уже на востоке протянулась чуть розовая полоска зари, уже чирикнула пичужка на ветках кудрявой березы под окном, а пионеры сидели на кроватях, обхватив руками голые коленки, и говорили о героях революции, которые завоевали для них светлую счастливую жизнь.

В полдень Павка шагал в первой шеренге четвертого отряда к холму, за город. Гордо возвышался на холме белый мраморный обелиск — памятник большевикам-подпольщикам.

Сели прямо на траву, поотрядно, большим, но тесным кругом. В центре — Павел Иванович. На нем просторный полотняный костюм. Серебряные виски оттеняют глубокие морщины на открытом смелом лице. Глаза у Павла Ивановича добрые, ласковые.

Никогда не забудет Павка рассказа Павла Ивановича о бесстрашной подпольщице Цветковой.

Задержали Веру белоказаки в Черном бору, недалеко от города. Ходила девушка к партизанам, чтобы сообщить им день и час выступления рабочих Малахита против колчаковцев. И вот на обратном пути, миновав самые опасные места, наткнулась она на кавалерийский патруль. Черноусый сотник остановил Веру, окинул ее подозрительным взглядом, заглянул в корзинку с грибами и грозно спросил:

— Что по лесу шляешься? К партизанам ходила?

Вера прикинулась глупой деревенской девчонкой и совсем было одурачила беляков, которые смеялись над ее испугом и нелепыми ответами.

Но у городской окраины повстречался казакам Мишка Жаднов, сын золотоскупщика. Увидел он Веру и оскалил щербатый рот:

— Допрыгалась, большевичка! Дружка-то повесили, и по тебе петля слезы льет!

Метнулась Вера к плетню. Черноусый сотник дал шпоры коню, догнал ее и ударил плашмя саблей по русой голове. Упала девушка. Высыпались из корзинки грибы, и выпали наганы, которые лежали на дне.

Скрутили белоказаки бесстрашную подпольщицу и бросили в подвал. Начались допросы и пытки, но она молчала. А подпольщикам сообщила запиской, что партизаны поддержат рабочих в нужный день и час.

— Вот здесь, где сейчас обелиск, — показал Павел Иванович, — зарубили белоказаки Веру Цветкову с товарищами. Изрубили в куски. Мы потом отомстили за них колчаковцам…

На поляне стояла тишина. Дружно гудели пчелы на розовых головках клевера. Стрекотали кузнечики, да в синеве перешептывались листья высоких тополей.

Светлоглазая Маринка отвернулась и как-то странно засопела носом. Саша тронул рукой узенькое загорелое плечо.

— Маринка, ты что?

— В глаза пыль набилась.

— Нет, Маринка, это не пыль. Сейчас и ветра-то нет. Это, Маринка, другое…

— Другое, — всхлипнула девочка. — Я бы, наверно, не выдержала.

— Выдержала бы, Маринка, обязательно! Когда трудно, ты всегда думай о бесстрашных революционерах!

Павел Иванович закончил рассказ. Саша встал, вытянул руки по швам и запел:

Замучен в тяжелой неволе,

Ты славною смертью почил…

Песня ширилась, росла. Привлеченные ею, подошли рабочие. Остановились у обелиска, сняли кепки и присоединили к общему хору сильные, суровые голоса.

Потом Слава читал стихи, а Павлик рассказывал о Григории Лапине. Павел Иванович, лично знавший многих командиров из полка «Стальной солдат революции», не помнил такого.

С грустью покидал Павлик лагерь. Медленно шагал он вместе со Славой к станции. Слава смотрел другу в глаза и молча вздыхал.

— И чего ты, Славка, вздыхаешь? И так тошно.

— Мне тоже, — сознался Слава.

— Не нашли Лапина мы, — уныло сказал Павка. — Если бы я узнал, где он, поехал бы, сразу! Хоть на край света…

— Павлик! — Слава схватил друга за рукав и заглянул ему в глаза. — Слушай, что я тебе скажу! И как я забыл об этом! Эх… Ведь у меня дедушка воевал с колчаковцами. Может быть, знаешь Коршунова Ивана Ефремовича? У него орден Красного Знамени есть! Чес-слово! А вдруг он Лапина помнит?

— Чего же ты молчал? Пошли! — решительно сказал Павлик. — Спросим у него…

— Какой быстрый, — засмеялся Слава. — Дедушка в Макарихе живет, отсюда километров десять!

— Все равно, Славка, мы должны туда сходить. Все равно… Понимаешь, какое дело?

— А лагерь?

— Попросись у Галины Сергеевны — она отпустит. Сколько дней надо?

— Одного хватит.

— Решено! Пошли обратно в лагерь!


ГЛАВА СЕДЬМАЯ ХВОСТАТАЯ РАКЕТА | Тайна горы Крутой | ГЛАВА ДЕВЯТАЯ «ЭТИХ ДНЕЙ НЕ СМОЛКНЕТ СЛАВА»