home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ГЛУБОКАЯ РАЗВЕДКА

Хорошо летом в бору, особенно в сосновом. Воздух такой, что дыши и, кажется, никогда не надышишься им вволю. Над головой в шелестящей зелени лапчатых ветвей, что почти совсем не пропускают солнца, порхают пичужки, перестукиваются красноголовые дятлы, прыгают озорные, юркие белочки.

Легко и свободно шагается по такому тенистому лесу. Под ногами приятно похрустывает жухлая прошлогодняя хвоя, а слева и справа, впереди и сзади, чуть ли не до самого синего неба, как бронзовые колонны, высятся гигантские сосны, впиваясь накрепко в рыхлый подзол мощными узловатыми корнями-щупальцами.

И странное дело: лес, будто густой, можно даже сказать, дремучий, а чувствуется в нем почему-то раздолье и простор.

Там, среди корневищ, приподняв желтые иголки, которые, словно мякина на зернотоке, устилают землю, выглядывает белый груздь. Рядом еще, еще и еще… Ой, ой, ой, сколько их прямо под ногами! Пожалеешь, если по неопытности возьмешь в лес маленькую корзинку: надо брать что-нибудь вместительное.

Ленька, Толя и Демка часа за три наполнили холщовые мешки отборными «пятаками» — так между собой они называли мелкие, без единой червоточинки ядреные грибки, предназначенные исключительно для засолки, и, подыскав полянку, окруженную нарядными сосенками и залитую солнцем, расположились на отдых. Толя бережно опустил мешок на траву, прислонил его к дереву, не спеша достал из-за пазухи сиреневой майки сложенную вчетверо газету, развернул ее и расстелил на траве.

— Поедим! — обрадовался Демка. — У меня в животе давно урчит.

— Много исходили сегодня, — сказал Толя. — Как гребенкой, лес-то прочесали. Ленька, давай сумку!

— Держи!

Увесистая сумка-сеточка взлетела над Демкиной головой. Толя, как заправский вратарь, поймал ее на лету и, положив на колени, стал доставать и раскладывать на газете хлеб, пучки зеленого лука, вареную в мундирах картошку, соль. Хлеб он нарезал большими ломтями, стряхнул со штанов крошки и пригласил:

— Можно есть.

Демка схватил большую картофелину, наскоро очистил ее, окунул в соль и целиком отправил в рот. Щеки у него надулись, а лицо сморщилось и перекосилось. На глазах показались слезы.

— Ох и солоно!

— Обдувай, — лаконично бросил Толя.

— Поспешишь — людей насмешишь, — заметил Ленька.

Ребята усердно работали челюстями. В тишине было слышно лишь аппетитное причмокивание.

Наевшись, Ленька отошел в тень рябины, единственного лиственного дерева, каким-то чудом занесенного сюда, лег на траву и, пожевывая травинку, как бы между прочим, проговорил:

— Ведь я вас не зря в Темный бор привел. Позавчера довелось услышать разговор. Никита собирается сюда. Пусть являются теперь, поищут грибочков, а их тут — кот наплакал. Смехота! Якишев лопнет от злости. Знаете, что сказал он, когда мы у Сафоновых огород очистили? «Прекратите, говорит, разбой. У Сафоновых восемь ребят и отец инвалид: фашисты грудь прострелили из автомата!» Вишь, разбойниками нас выказывают, а много ли мы взяли-то!

— Про Сафонова он верно сказал, — заметил Демка.

— Верно! А ты почему лазил?

— Не полезу больше.

Ленька замолчал. Он мечтательно смотрел в синеву неба и чему-то улыбался.

Мечта — великое дело. Она-то и делает жизнь интересной, изобретает машины, находит новые металлы.

Оказывается, и у Леньки имелась она, живая, лучезарная, дерзкая.

Прочитав однажды о том, что есть на свете чудесное дерево — артокарпус (на нем растут плоды, заменяющие людям хлеб), Ленька размечтался. Он не думал о том, чтобы вырастить хлебные деревья у себя, нет! Он мечтал сконструировать и построить новый, совершенный комбайн. По мысли изобретателя эта машина будет убирать, обмолачивать, сушить и молоть зерно на муку прямо в поле. И тут же в поле, если нужно, выдавать людям готовую продукцию: хлеб, баранки, пряники, макароны, вермишель, манную крупу… «Тогда бы я пришел к Глухих, — мечтал Колычев, — и сказал: «Дорогой Илья Васильевич! Дарю вам такой самоходный комбайн, какого еще ни в одной другой стране мира нет!» Хорошо было бы».

— Хорошо, — повторил он вслух.

— Чего хорошо? — удивился Толя.

— Не поймешь ты… Не твоего ума дело.

— Не больно и надо! — обиделся Толя, стряхнул крошки с газеты, свернул ее и спрятал за пазуху.

Демка не интересовался разговором: его волновало другое. Сняв рубашку, он печально созерцал прореху. И надо же было напороться на сучок именно рубашкой. Руку или ногу оцарапать — другое дело, а рубашку!.. «Мать задаст головомойку, — думал он, — на улицу, пожалуй, не пустит, заставит дома сидеть или работу какую-нибудь найдет».

— Толька, у тебя, случаем, нет иголки? — спросил он.

Толя снял фуражку, вытащил из подкладки толстую иглу с прочной суровой ниткой и протянул товарищу. Демка принялся за работу. Стягивая рваные края, он рассуждал:

— Не ухватись ты, Толька, за сук вовремя, надвое распустил бы я рубаху. Она почти новая была. Ох и будет от матери!

— Третий год таскаешь, — скупо улыбнулся Толя.

— Все равно!

— Спина-то совсем выцвела.

— Перекрасить можно.

— Не переспорить тебя…

Дружескую перепалку пресек Ленька. Он подсел к ребятам и спросил у Демки:

— Ты вчера с Гошей Свиридовым разговаривал. Что-нибудь разузнал?

— Нет, — ответил Демка, показывая всем своим видом, что этот разговор ему неприятен. — Пропадают они на Лысой горе с утра до ночи. Интересно у них там. В лагерь не пробраться… Слушай, Ленька, что они, на хвост соли нам насыпали?

— В лагерь носа не сунешь, — поддержал Толя.

— Нюни-и-и, — Ленька презрительно поморщился. — Легко было — «ура» кричали, руками размахивали. Трудно стало — «караул» голосите! Так настоящие люди не делают! Струсили вы.

— Не страшен мне Якишев, — угрюмо заметил Демка. — Я с ним в любое время один на один выйду. А в лагерь попробуй пробраться, узнаешь… Привык чужими руками жар загребать…

— Что-о-о? — задохнулся от возмущения Колычев. — Да за такие речи… — Обида его была так велика, что он не мог даже слова подобрать для достойного ответа: не шли на ум.

— Изловят! — поддакнул Толя.

— Постой, постой, — нетерпеливо перебил Ленька. — Я, значит, чужими руками жар загребаю? Загребаю, да?

— Знамо дело, — спокойно продолжал Демка. — На прошлой неделе кто в огороде у Зуйковых нас оставил? Кто? Ты! Убежал и не свистнул. Из-за тебя чуть Тольку не сцапали… Ты, Ленька, думаешь так: «Сам вывернулся, а они — как знают».

— Дольше возились бы. Говорил, что в этом деле быстрота нужна, а вы…

— С быстротой-то и удул за овраг. В три минуты полтора километра отмахал, а нас бросил.

— Вы без глаз? Дорогу-то знаете! — Ленька отмахнулся от надоедливо жужжащего шмеля и ударил кулаком по колену. — Жар чужими руками не привык загребать, все сам делаю! А что вы трусите, я докажу! Хотите знать, завтра целый день в лагере пробуду и разведаю. От слова не отступлюсь.

— Хвалилась сорока теленка съесть…

— Заткнись, Демка! Проберусь! Вы виноваты. Сколько раз предлагал устроить Карфаген? Лагерь-то до сей поры целехонек!.. Месяц прошел!.. Разбросали бы шалаши, сидели бы якишевцы по домам. — Колычев тряхнул чубатой головой, вскочил, сверкая глазами, и продекламировал:

Я не боюсь идти на бой.

Как Толька с Демкой, не дрожу я.

Схвачусь я с трудностью любой

И все, что надо, докажу я…

Неведом мне презренный страх,

Пойду к победе без измены,

Я лагерь весь развею в прах —

Пусть помнят камни Карфагена!

Он ждал похвалы, но ребята молчали. Толя вскинул на вожака глаза и сказал виновато, будто извинялся:

— Стерегут они лагерь, каждую ночь дежурные остаются. Поймать могут…

— Испугался? Ха-ха-ха-ха!.. Сторожа-то, как суслики по норам, сидят в шалашах и выглянуть боятся! Вроде вас сторожа-то!

— Ой ли! Один раз, помнишь, когда вы с Демкой на Зеленый плес ходили искать пестовские мережи, я хотел в лагерь пробраться. Ночью полез, не вышло. До первого шалаша дополз и точка! — Толя шмыгнул носом и добавил: — Гоша Свиридов заметил. Такой свист поднял, аж страшно стало. Я думал, схватят меня. Темень спасла. А Гошка чуть по голове меня палкой не огрел… Костин Полкан штанину мне порвал. Злой он, страсть…

— Шишку оттуда принес?

— Нет, в погреб свалился. Мать попросила молока кринку достать, а ступенька у лестницы еще в прошлом году подгнила. Ну я и тарарахнулся…

— Не болтаешь?

— Истинная правда, Демка! Ей-ей…

— Значит, решили! — перебил его Ленька. — Я завтра в лагерь проберусь и разведаю. После Карфаген устроим. Только безо всяких яких, назад не пятиться. Пошли домой!

Вечерело. Притихший бор медленно погружался в сумерки. На западе, чуть различимый сквозь ветви, заревом пылал закат. От сосен падали на землю густые, почти черные тени. Сразу стало прохладно, слишком прохладно, пахнуло сыростью. Птичьи голоса смолкли.

— Тихо как, — заметил Демка, прислушиваясь к таежному безмолвию. — Будто вымерло все.

С дальнего луга до ребят доносились звон кос, частые удары молотка — кто-то отбивал литовки, джиканье оселков. Высокий девичий голос завел песню, и она будто разлилась всюду, заполнила тишину.

— Возле Коровьего брода косят, — сказал Толя. — Маманина бригада там. Это Сергеева поет.

— Вечор пионеры туда воду и продукты возили, — вставил Демка. — Помогали им. Целую делянку травы скосили.

— Ну и что? — с вызовом спросил Ленька.

— Заработали трудодней тридцать, а то и сорок.

— Считал?

— Люди говорят…

Справа от дороги, у корявой дуплистой лиственницы, возвышающейся над остальными деревьями, кто-то рассмеялся дико, раскатисто. Ленька присел.

— Тс-с-с…

— Филин, — сказал Толя. — Будет еще плакать, а потом визжать, как поросенок.

— Не про филина говорю. Смотрите…

Но полянка, заросшая кипреем, была пуста, и лишь вдалеке розовые метелки соцветий колыхались, словно кто-то шел, раздвигая их.

— Зверь, — определил Демка. — Спугнули.

Дальше шли молча — устали. Возле околицы распростились и по домам.

С пастбища пригнали коров. Они двигались по деревне, запрудив улицу, и мычали. Из калиток выбегали хозяйки, ребята. Со всех сторон слышалось:

— Буренка, Буренка!

— Чернуха, Чернуха…

— Милка!..

Ленька с трудом пересек улицу в этом мычащем потоке. Вручив грибы матери, наспех поужинал, прихватил подушку и отправился на сеновал. Оборудовал на душистом сене удобное мягкое ложе, растянулся на нем и блаженно закрыл глаза. Он отдыхал. Несмотря на усталость, спать не хотелось. Леньку беспокоила предстоящая разведка в глубокий тыл противника. Он старался представить себе план действий, но, прикинув несколько вариантов, помрачнел.

— Дернуло слово давать! Эх-х-х!

Откинув одеяло, вскочил и, вытянув руки вперед, чтобы не набить в темноте себе шишку, пробрался к слуховому окну. Отсюда было видно бездонное небо с яркими точками звезд. «Интересно, есть на них люди? — подумал Ленька. — Есть, наверно». Свежий ветер доносил с полей запах цветущей гречихи. Он был так крепок, что казалось, будто рядом стоит раскрытая бочка с гречишным медом, хоть ложку запускай! Ленька вновь и вновь строил в голове план разведки. Он должен действовать без осечки, наверняка, иначе все погибнет: Толя и Демка не простят пустого бахвальства. Затея с разведкой показалась теперь Леньке неосуществимой мечтой. «Поймают, — размышлял он. — Тольку чуть не схватили. Меня изловят, потешаться станут, на всю деревню ославят…»

Ленька перебирал в памяти последние встречи с пионерами, строителями лагеря. И ему вдруг припомнился разговор Кости Клюева с группой малышей, пришедших помогать пионерам. Староста кружка юных комбайнеров, небрежно расстегнув ворот синей рубашки, стоял перед просителями и, размахивая испачканными глиной руками, говорил:

— Работать хотите? Дадим дело! Глину месить.

— А другое, — попросил кто-то.

— Я сам глину делаю, — заявил Костя. — Закончите эту работу, будете яму камышом заваливать и заборчик вокруг нее строить! Вопросы есть?

— Мы согласны!

— Вопрос исчерпан, — подражая Илье Васильевичу, отрезал Костя. — Беритесь, засучив рукава!

«В яме спрятаться можно, — мелькнуло в сознании. — Залезть под камыш, и никто вовек не отыщет. И как это мне в голову не пришло? Вот смехота! Толян с Демкой, как узнают про разведку, охнут! Никита рвать и метать будет!..» От этих мыслей ночь показалась Леньке просто прекрасной. Он лег и уснул крепким, глубоким сном.

Разбудили его яркие лучи утреннего солнца. Они, пробиваясь в широкие щели крыши, длинными светлыми полосами тянулись по сеновалу, золотыми веселыми зайчиками прыгала по доскам, слепили глаза. Колычев поспешно вскочил и, выглянув в слуховое окно, ужаснулся: деревня давным-давно проснулась. Из труб к небу шел дым. Хозяйки с вилами, граблями и косами на плечах спешили на сенокос. Взбивая колесами пыль, мимо прокатила телега с бочкой. На ней обнаженный до пояса и загорелый, как негр, сверкая белками глаз и зубами, сидел взлохмаченный Гоша Свиридов и, отчаянно раскручивая над головой ременные вожжи, подгонял пегого коня.

— Волчья сыть, травяной мешок! — кричал Гоша, улыбаясь во всю физиономию. — Прибавь обороты, увеличь скорость!

«Проспал, а ведь хотел до света подняться!» — подумал Ленька, торопливо натянул брюки, тельняшку, спустился по шаткой лестнице во двор, не заглядывая домой, огородами выбрался за околицу и нырнул в густую пшеницу.

Полям, казалось, нет конца. Межа, заросшая васильками, как змейка, вилась среди посевов. Пробираясь по ней, Ленька с горечью размышлял о том, что за последнее время Демка Рябинин здорово изменился, да и Толя Карелин не похож на себя! «Хотят они в кружок трактористов или комбайнеров попасть. Ничего, вот нагряну в лагерь, сделаю разведочку и в наступленье. Берегись, Никита! Был у тебя лагерь, не будет его! Уж я-то постараюсь… Толька и Демка по пятам за мной, как прежде, ходить станут… Не видать тебе их, Никита, как своих ушей!..»

Межа оборвалась. Впереди расстилался луг. Сочную траву колыхал ветер. Кое-где из травы как острова поднимались пышные шапки кустарников. Ленька улегся и, раздвинув стебли, стал наблюдать за едва приметной тропинкой, ведущей на вершину Лысой горы. Ни души на тропе. С величайшими предосторожностями разведчик перебежал в заросли шиповника, передохнул там, нарвал побольше лопухов, замаскировался и двинулся вверх по склону. Полз медленно, сторожко. Каждый шорох приводил его в трепет, прижимал к земле и заставлял пугливо озираться. Долго ли, коротко ли продолжался подъем, Ленька, даже если бы его и спросили, ответить не смог: ему казалось, что ползет он целую вечность. Но, наконец, вот она! — вершина. Прильнув к плоскому гранитному валуну, разукрашенному бархатными заплатками лишайников, он вытер потное лицо, приподнялся на локтях и выглянул из-за укрытия.

Пионерский лагерь был оборудован на славу. От квадратной площадки, в центре которой возвышалась мачта с бьющимся на ветерке красным флагом, звездообразно разбегались ровные прямые дорожки, посыпанные крупитчатым озерным песком. С обеих сторон располагались шалаши, вернее, небольшие домики с плетенными из камыша стенами и плоскими покатыми крышами. У каждого домика-шалаша над входом висели таблички с номерами звеньев. За мачтой в дальнем углу лагерной площадки, у лесочка, как раз на том самом месте, где брала начало лыжня к большому трамплину, виднелся навес — крыша на высоких свежеотесанных столбах. Под ним — скамейки, самодельная доска, вроде классной, и стенд с чертежами. «Вот где у них занятия кружков проходят, — догадался Ленька. — Скамеечки, чертежи, доска… Ну, ничего…» Он вынырнул из убежища и пополз к яме. Зеленый камышовый заборчик был неподалеку. Но Ленька трусил. Ему казалось — любому показалось бы это! — что вот-вот из какого-нибудь шалаша появится дежурный и — обязательно будет так! — заметит крадущегося в стан противника. Сердце то колотилось отчаянно, то замирало, пот струился по лицу. Из-под руки выпрыгнул кузнечик. Сухой треск крыльев прозвучал для разведчика пулеметной очередью. Совсем немного осталось до ямы, шага три, четыре…

— Костя-а-а! Костя-а-а!

Никита был где-то рядом. Ленька обомлел: «Все пропало! Заметили! Сейчас поймают!»

— Здесь я, Никитка! Иду-у-у!..

— Опаздываешь опять?

— Я не виноват, — донеслось из-под горы. — Никитка, что я тебе расскажу…

Колычев начал быстро обдумывать план действий, чтобы избежать позорного плена. Решение надо было принимать немедленно: каждая секунда задержки могла подвести его. «До ямы добраться не успею: далековато и к тому же забор перепрыгивать надо. За камень спрятаться — Костя заметит…» Ленька привстал, как бегун перед стартом, прикинул на глазок расстояние до первого шалаша и, пригибаясь, метнулся в темный прямоугольник дверей. Перескочив порог, огляделся. В домике было прибрано. На стенах возле окон с марлевыми задергушками висели таблицы, расписание занятий кружков юных трактористов и комбайнеров и какие-то списки. В центре, занимая порядочную площадь, стоял колченогий стол — деревянный щит, сколоченный из гладко выструганных досок, прибитый к четырем кольям, врытым в землю. На столе — несколько книжек, раскрытая тетрадь, чернильница с торчащей из нее ручкой. В глубине домика вдоль стены — широкие нары, покрытые пестрым домотканым половиком.

— Иди быстрее, Костя! Застрял по дороге?

Как затравленный зверь, Ленька метался по шалашу. За эти мгновения он, пожалуй, переволновался больше, чем за всю жизнь. Взгляд упал на нары. Не думая о последствиях, Ленька нырнул под них и замер. Сделал он это вовремя. Не успел расположиться поудобнее, как в шалаш вошли Никита и Костя. Никита положил что-то на стол и опустился на нары. Пятки его босых ног чуть-чуть не коснулись Ленькиного носа.

— Не нарушай, Костя, расписание. Скоро придет Гоша Свиридов, а ты еще не приготовил ничего. Где у тебя лозунги и газета для фермы?

— Да они, Никитка, еще вчера сделаны. Вот они. Шумишь без причины. Я теперь что сказал, то сделал…

— Если бы так…

— Не хвастаюсь! Стенгазету я разрисовал — глаз не оторвут: смотреть будут.

— Бахвалишься уже?

— Точно! Сам скажешь, что я — молодец!

Разведчик лежал в укрытии ни жив ни мертв. Ему представлялось, что Костя и Никита заметили его и нарочно тянут время, чтобы поволновать, что вот они уже перемигнулись и приготовились вытащить его из-под нар, чтобы допытаться, зачем он сюда пожаловал. Не скажешь, что пришел погостить. Леньку бросало то в жар, то в холод. Закусив губу, он заставил себя прислушаться к разговору:

— Спрашивали тебя, Костя, на ферме о чем-нибудь?

— Записку прислали. На, читай! Отгадай, где я был?

— Не мешай!

— Отгадай, Никитка!

— Не мешай, говорю!

— Ладно! Когда допытываться будешь, не скажу и слова.

— Рассказывай теперь, — попросил Никита, очевидно, прочитав записку. — Не надувайся, не надувайся.

— А думаешь, где?

— Заходил в школу?

— Там, сам знаешь, нет никого.

— Бегал в МТС, к Илье Васильевичу насчет занятий?

— Вот и нет! Илья Васильевич на полевом стане живет. Тебе, Никитка, ни за что не догадаться! У Аленки Хворовой я побывал, вот! Нежданно получилось. С фермы домой забежал, кружку молока выпил, взял тетрадку — и обратно. Только выскочил за ворота — Полкан за мной. Стал его во двор загонять. Крикну — он в подворотню. Чуть отойду — он за мной. Привязался, хоть плачь! Минут пять с ним провозился, плюнул: пускай, думаю, идет, коли охота! А тут как раз Тоська Хворова к нашему колодцу по воду пришла. Посмотрела на меня и говорит: «Что же вы, друзья-товарищи, про Аленку забыли, не навещаете? Выздоравливает она, завтра в лагерь придет. Зайди, Костя, проведай, расскажи, как у вас дела идут. По всей деревне разговор про лагерь, а сестренке моей неизвестно. Ведь как-никак вместе в отряде состоите, в огонь тоже вместе шли». У Аленки больше часа просидел, про лагерь она выспрашивала, вот и запоздал.

— Значит, Аленка скоро придет? — сказал Никита. — Сделали мы большую промашку, что ни разу ее не навестили. Плохо это!

— К ней не шли, а она о нас думала, — поддакнул Костя. — Занавески-то сделала она. И еще четыре штуки прислала. Она, Никитка, говорила, что Лидия Ивановна Терских приходила благодарить за дочку, которую Аленка из огня-то вынесла. Подарков полные руки принесла. Аленка не взяла их.

— Правильно! — воскликнул Никита. — За спасение людей подарков брать нельзя. Храбрая Аленка и не жадная.

— А Ленька над ней потешается, — вставил Костя. — Как это?

К своему великому изумлению, Колычев услыхал в шалаше собственный голос:

Завоет Тося волком,

И папа заревет,

Коль Хворова Аленка

От горестей умрет…

— Не дадим ее больше в обиду, Костик, не дадим. Вот мое слово, — сказал Никита. — Драться мне с Ленькой нет охоты, но если он дразнить ее будет, подерусь и накостыляю.

— Никита! — в шалаш, как определил по голосу Ленька, ворвался Гоша Свиридов. — Все для фермы сделали?

— Готово.

— Фу-у! — передохнул Свиридов. — А я боялся. Вечером унесу. Да в Темный бор идти незачем. Вчера я на покос ходил, бруски носил и встретил в бору Леньку с ребятами. Все хорошие грибы повыбрали!

— Опередил нас, — сказал с сожалением Якишев. — Но поход за грибами отменять не будем. Другое место найдем, получше. Гоша, как они узнают про то, что мы делать собираемся?

— Шпионят! — убежденно заявил Костя.

— От Колычева все можно ожидать, — отозвался Гоша. — Ты предупредил его, чтобы по садам и огородам не лазили, а вот посмотришь, осенью они устроят кое-что.

— Охранять станем, — сказал Никита.

— Илья Васильевич приехал! — раздалось на улице. — Ура-а-а!

Лагерь зашумел. Кто-то горнил сбор. По песчаным дорожкам забегали пионеры, под горой слышался громкий треск мотоцикла.

— Пойдем, ребята. — Никита встал.

— Подождите. — Костя заходил по шалашу. — Тетрадь куда-то запропастилась.

— На столе нет ли, — сказал Гоша.

— Нету, и на нарах не видно…

Ленька обмер: «Началось. Как только заглянут под нары, выскочу. Выскочу, раскидаю всех и напролом…» Он подогнул ноги, уперся ими в стену, чтобы одним рывком выброситься из убежища. Но все обошлось: Костя обнаружил тетрадь в кармане.

— Опять рассеянность, — рассмеялся Никита. — Ты, Костик, и на самом деле — личность!

Ленька был спасен. Из-под нар проследил, как босые ноги переступили порог и скрылись, а потом с удовольствием распрямил затекшие руки.

— Здравствуйте, комбайнеры! — раздался неподалеку голос Ильи Васильевича. — Прибыл точно к началу занятий. Беру пример с нашего старосты, дал слово — держу!

— Не опаздываю я теперь, — начал оправдываться Костя, — хоть у Якишева спросите.

— Знаю, знаю, — Глухих добродушно рассмеялся. — Время и труд — все перетрут. Будешь за собой следить и держать в обеих руках свое хочу — не хочу, чтобы распоряжаться ими по своему усмотрению, — всего достигнешь! Так какую же часть комбайна сегодня изучать будем?

— Транспортеры хедера!

— Что такое хедер, кто напомнит?

— Жатвенная часть комбайна!

«Гошка Свиридов отличается. Не терпится себя показать. Умный какой», — подумал Ленька и стал осторожно вылезать из-под нар. Ему сильно хотелось пить. От пережитого волнения во рту горело, словно язык и небо натерли горькой полынью. «Хорошо бы выпить полный ковшик холодной воды, да где её взять». Разведчик вспомнил про огурцы, которые прихватил по пути из чужого парника, достал один из-за пазухи и стал с жадностью поглощать сочную хрустящую мякоть. Подойдя к окну, отогнул краешек занавески и выглянул. Поблизости — никого. Пионеры собрались под навесом «классной комнаты». Среди них Ленька узнавал недавних друзей, и усмешка кровно обиженного человека искривила его тонкие губы. «Да, были деньки, хорошие деньки. Тогда эти ребята — Гоша Свиридов, Витька Подоксенов, Костя Клюев и даже Никита Якишев уважали Леньку». Колычев пригладил непокорный свой чуб и вздохнул. Как же так получилось, что все отвернулись от него? Может быть, он в чем-нибудь виноват? В меру своих сил старался увлечь товарищей… Огороды и сады? Так это же интересно!.. Да и не всегда занимался он, Ленька, огородами и садами. Были игры, рыбалки, походы… Он вновь посмотрел в окно. Пионеры внимательно слушали Илью Васильевича. Комбайнер в синем комбинезоне ходил возле стенда с чертежами, что-то рассказывая. Время от времени он брал со стола длинную камышовую указку и водил по чертежам.

Ленька окончательно успокоился, присел на нары и принялся обдумывать создавшееся положение.

Ясно было одно, что на глазах у ребят из шалаша не выйдешь. Разобрать заднюю стенку? Но, во-первых, она сплетена крепко и вдобавок замазана глиной, а, во-вторых, на эту операцию потребуется время. Остается только одно — ждать, пока стемнеет. Под покровом ночи можно выбраться из лагеря незаметно. Решение принято. Таблицы и списки, висящие на стене, привлекли внимание Леньки. Он поднялся и стал рассматривать их. Ура! Наконец-то обнаружено то, что нужно: список дежурных, остающихся на ночь в лагере. Вырвав из тетради, лежавшей на столе, чистый листок, Колычев старательно переписал дежурных. Теперь-то можно будет действовать смело, а не на ощупь.

С улицы донеслись громкие голоса. Они приближались. Ленька выглянул из-за занавески. Ребята, окружив Илью Васильевича, направлялись прямехонько к шалашу.

— К нам в штаб, — приглашал знатного комбайнера Костя. — Пойдемте. Вот он — штаб-то!

«Так вот, оказывается, куда я попал, — сообразил разведчик, — в Никитин штаб занесло. Это — не фунт малины! Сказать Тольке с Демкой — не поверят!»

Ленька юркнул под нары и стал терпеливо ждать.

— В шалаше нам, брат, не уместиться, — ответил Илья Васильевич. — Сядем на лужайке и по душам поговорим. Вот видите, как удобно. А теперь меня интересует один вопрос: чем нанимаетесь в лагере, как отдыхаете? Я, ребята, люблю вольную лагерную жизнь. Правда, в молодости побывать в пионерских лагерях не довелось, а в армейских был. Жили в палатках, учились бить врага, вырабатывали в себе выносливость, ловкость. Да и сейчас у нас на полевом стане, как в лагере. Ну, кто же расскажет о вашем житье-бытье?

— Никитка!

— Пусть он говорит: он — начальник лагеря!

— Начинай, Никитка!

Наступило короткое затишье, потом Ленька услыхал голос Якишева:

— Живем мы, Илья Васильевич, хорошо. Бываем в походах. Ходили на озеро Щелкун, ночевали там три ночи. Провели соревнования спортивные. Рыбачим, игры устраиваем. Скоро военная игра с пестовскими пионерами будет: уже договорились. В кружках занимаемся, за садом школьным ухаживаем…

— Сено косили у Коровьего брода! — выкрикнул кто-то. — Шестьдесят трудодней заработали!..

— На ферме помогаем. Я сегодня десять бочек воды туда привез. Встал пораньше и успел, — сказал Гоша.

— Наше звено на прополку овощей ходило!

— Организовали мы специальные звенья, — уточнил Никита, — животноводов, полеводов и овощеводов. Каждый член звена изучает свою специальность.

— Затея хорошая, — похвалил Илья Васильевич. — Вам все надо знать о сельском хозяйстве. А то есть в деревнях такие люди, которые корову от лошади только по рогам отличают.

— По хвосту можно, — пошутил Гоша Свиридов: — Из лошадиного хвоста лески плетут, а из коровьего — нет.

Все засмеялись.

— Есть у меня одно предложение, — начал Глухих, переждав смех, вызванный Гошиными словами. — Или, как говорят, дело первостепенной важности. Я расскажу про него, а вы подумайте и решайте… На этот случай и документация припасена. Сбегайте-ка к мотоциклу. На багажнике сверток ремешками привязан. Сюда его надо!

— Славка! — скомандовал Костя сидящему рядом с ним пареньку. — Одна нога здесь, другая — там! С горы шагом спускайся, а то, как в прошлый раз, на носу проедешься.

— Я тихо!

— Надо быстро, но осторожно!

— Так вот, ребята, — продолжал комбайнер, — вчера было заседание правления колхоза. Обсуждали разные дела. Говорили и о лагере. Правление решило доверить нам серьезное дело…

— Какое?

— Знает ли кто-нибудь из вас, что такое патруль?

На лужайке стало тихо. Ленька, которому было слышно каждое слово, тоже ломал голову, стараясь припомнить, что такое патруль.

— Патруль — это военный термин, то есть военное слово, — пояснил Глухих. — Так называется группа вооруженных людей, которым поручено охранять завод, склад, целый город или что-нибудь другое. Правление колхоза решило поручить вам охрану посевов. Понимаете? Всех посевов! Будете охранять колхозные поля от вредителей…

— Вооружение дадут? — полюбопытствовал кто-то.

— У деда Ксенофонта берданку возьмешь! — ввернул Костя.

— Я по правде. Как охранять поля без оружия станем. Ночью враг нападет, а ты… У него, может, пистолет имеется или граната. Оружие нужно!

— Илья Васильевич, неужто поля от диверсантов оборонять?

— Не оборонять, а охранять — разница!

— Все едино!

— Нет, разница!

— Отвечу, отвечу на все вопросы. Посевы надо сохранять от нападения самых настоящих вредителей, а если хотите, и диверсантов. Есть такие жучки-червячки, на вид безобидные и красивые, а на деле — страшнее врагов не найдешь. Нападут жучки-червячки на посевы пшеницы, ржи, ячменя, гречи, налетят на капусту, свеклу, картофель, лук и — прощай богатый урожай! Вы станете бороться с врагами урожая, следить, чтобы не появлялись они на колхозных полях. И оружие будет. Не пулеметы, конечно, не пушки и винтовки, а знания. Наука — очень могучее вооружение. Договоримся о патрулировании, наметим участки и пригласим агронома в лагерь. Пусть вам расскажет, как находить вредителей и как уничтожать их.

— Дядя Илья, вот сверток-то! — сказал подоспевший Славка. — Я тоже против врагов пойду!

Ленька услыхал шелест бумаги: комбайнер разворачивал схему.

— Все поля нашего колхоза обозначены на этом плане. Надо только разбить их на участки и выделить на каждый по два-три человека.

— У Гнилой балки я охранять буду! — выкрикнул кто-то. — Там капуста посажена! Отвечаю за целость!

— Мы с Гошей Свиридовым у мыса за капустой наблюдать станем! У нас получится, вдвоем-то!

— Мы с Подоксеновым — за пшеницей, что у Коровьего брода посеяна! Витька, ты со мной согласен?!

— Буду!

— Меня гречу охранять пошлите!

— Ячмень! Ячмень! Никитка, назначь на ячмень!

— И меня тоже!

— А нас на картошку!

— Лиха беда — начало, — весело рассмеялся Илья Васильевич. — Теперь сами разрабатывайте план. Охотников, я вижу, хоть отбавляй, удача обеспечена. Желаю успехов! И еще, пока не забыл. Иван Полевой будет заниматься со своим кружком на той неделе. Дальше. Уполномочила меня первая бригада механизаторов напомнить вам, что завтра к вечеру ждут вас на полевом стане. Посмотрим, какая в пионерском лагере самодеятельность, какие артисты и музыканты. Сами объявление вешали, так не подведите!

— Уже все готово, — ответил Никита. — Написать частушки осталось.

— Поэты есть?

— Нет. Идти к Колычеву придется: он хорошо сочиняет. Напишет, не откажется.

«Так и разбегусь, — подумал Ленька. — Хоть лбы поразбивайте, писать для вас не стану. Что? Туго без меня?»

— До свиданья, товарищи комбайнеры! — простился Илья Васильевич.

Пионеры, проводив гостя, до темноты спорили, распределяя участки патрулирования и отбирая номера для выступления на полевом стане. Ленька, голодный как волк, лежал под нарами не в состоянии пошевелить затекшими, будто налитыми свинцом, ногами. Ночью, когда в лагере остались одни дежурные, он еле-еле выбрался из шалаша, перебежал поляну и, кубарем скатившись по склону, растворился в густой темноте.


С ОТВАГОЙ В СЕРДЦЕ | Карфагена не будет | ЛЕНЬКА ДАЕТ СОГЛАСИЕ