home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



КОГДА СМЕЛО СМОТРИШЬ ВПЕРЕД

Никита Якишев, председатель пионерского отряда шестого класса «Б», относился к числу людей, которые не любят сидеть без дела. Дома, выучив уроки, Никита брал молоток, пилу-ножовку, насыпал в карманы неизменной ватной телогрейки разнокалиберных гвоздей и обходил двор. Подгнившую доску в заборе заменял новой, заделывал щели в крыше сарая. Любовь к труду он воспитывал и у пионеров своего отряда. Два раза в неделю шестиклассники ходили на подшефную животноводческую ферму, помогали там убирать навоз, подвозили на кормокухню силос, ездили за сеном и топливом.

Этот выходной день Никита посвятил заготовке дров. С утра, вооружившись лучковой пилой, он с жаром взялся за работу. «Чжик-чжик-чжик» — выговаривала пила, рассыпая по снегу золотистые, пахнущие смолой опилки. Не успел Никита допилить первое полено, как тесовая калитка со стуком распахнулась, и появился Костя Клюев. Можно было сразу определить — принес он какое-то неприятное известие.

— Случилось что? — с тревогой спросил Никита.

— Еще бы! — Костя передохнул, провел языком по пересохшим губам и выпалил скороговоркой: — Ты дома сидишь, а Ленька не зевает! Ребят сманил на Лысую, на лыжах!

От волнения и быстрого бега лицо у Кости было красным, как переспевшая клюква. Из-под мехового треуха, сползающего на глаза, выставлялись спутанные белокурые волосы. Расстегнув пальто, он ослабил на шее красный шарф и снял рукавицы. Ему было жарко.

— Застегнись, — спокойно сказал Никита. — Простынешь.

— Ничего…

Костя поспешно выполнил приказ.

— А теперь рассказывай сызнова и помедленнее, а то тарахтишь, как молотилка.

— Ленька сказал, что наши сборы — ерунда! С ним на Лысую Толька Карелин ушел, Витька Подоксенов, Гоша Свиридов… Десять человек. Не мог задержать их! Ленька помешал. Он Толяна Карелина подговорил меня в снегу вывалять.

Костя обиженно замолчал. Никита сел на бревно и, насупив густые брови, принялся ковырять щепкой снег. Надо было принимать экстренные меры. Но какие?

Полкан крутился возле ребят, скулил и тыкался влажным носом в руку хозяина.

— Не мешай! — отмахнулся от него Костя. — Что, Никита, делать станем? Неужто сбор отменять?

— И не подумаем! Ленька тогда решит, что взял верх, победа его. На Лысую, значит, ехать придется.

— Вдвоем?

Последнее время Ленька Колычев вел себя по меньшей мере странно. Удивительнее всего то, что Никита с ним не ссорился, не ругался и даже старался заинтересовать работой в отряде, но Колычев избегал поручений, сторонился пионеров.

Разлад начался в сентябре, когда в пионерских отрядах проводились отчетные сборы. Ученики шестого «Б» разделились тогда на две группы. Одна предлагала выбрать председателем совета Никиту Якишева, другая — Леньку Колычева, два года подряд возглавлявшего пионерский отряд. Большинство клонилось на сторону Колычева. И тут выступила звеньевая Аленка Хворова. Решительно тряхнув льняными косичками, она заявила:

— За Колычева наше звено голосовать отказывается! Нельзя выбирать зазнавал и хулиганов председателями. В прошлом году что было? Мы головы ломали над планом летнего отдыха, спорили, переругались, а Колычев сорвал его! Все знают… Не работу в отряде он проводил, а с дружками по садам и огородам лазил.

— Ловила бы.

Но Алена и не взглянула в его сторону.

— Предлагаю выбрать в председатели совета отряда нашего Никиту Якишева!

— Леньку! — потребовали с задней парты. — Он смелый!

— Никиту! Никита не зазнается!

— Якишева, — повторила Аленка. — Колычев о себе только заботится!

— Хочешь, чтобы за тобой по пятам ходил! — ввернул Толя Карелин. — На ручках носить и Якишев не будет. Барыня какая нашлась. Проголосуем за Леньку!

— За Никиту!

Вожатая, присутствовавшая на сборе, поддержала кандидатуру Якишева. Она убедительно доказала, что Колычев не справился с поручением в прошлом году. Пионеры выбрали Никиту. Ленька вида не подал, что огорчен отставкой, но в душе поклялся во что бы то ни стало отомстить Никите за «позор». «Не радуйся, — думал он, пожирая глазами вновь избранного председателя совета отряда. — Я еще докажу, кто лучше, за кем ребята пойдут!»

Плохой характер был у Леньки, завистливый. Успехи других не радовали его. «Выше меня хочет подняться, — думал он о ком-либо из одноклассников. — Не выйдет!» — И всеми силами старался унизить соперника. Так получилось с Димкой Лаврентьевым. Димка на конкурсе юных математиков первым решил задачу, но Ленька — он шел в конкурсе вторым — подбросил к нему в парту шпаргалку и позаботился о том, чтобы слух о «нечестном поступке» Лаврентьева стал известен членам жюри, Премию вместо Димки присудили Леньке. Так было и со звеньевой Аленкой Хворовой. Аленка всегда говорила Леньке правду в глаза. На пионерских сборах она со свойственной ей прямотой бесстрашно разоблачала бездеятельность председателя совета отряда, его леность и нечестность. Ленька невзлюбил Аленку и, чтобы подорвать ее авторитет, пустил в ход излюбленное оружие — насмешку. Он подослал к девочке своего дружка — пронырливого непоседу Демку Рябинина и через него разведал, что после жестоких споров с Тосей, старшей сестрой, Аленка в кругу подружек льет слезы и желает немедленно умереть, чтобы этим досадить несговорчивой сестре.

— Умерла бы я, — печально и тихо-тихо говорила в таких случаях Аленка. — Мама бы заплакала, папа тоже. И Тоська заревела бы! Покаялась бы, что не дала мне поносить пуховую шаль…

Ленька не замедлил воспользоваться этим и сочинил стихи. На другой день школьники при встрече с Аленкой изображали на физиономиях безграничную скорбь и, закатывая глаза, распевали:

Завоет Тося волком,

И папа заревет,

Коль Хворова Аленка

От горестей умрет.

Заплачет мама громко,

Подружки и друзья:

— Не умирай, Аленка!..

Нельзя! Нельзя! Нельзя!

И вот, когда председателем совета стал Никита, Ленька уговорил некоторых ребят не подчиняться ему. «Пусть Якишев девчонками да мальками командует, — торжествовал он. — С Аленкой пусть носится! Никто вас за это ругать не будет: всем, да и вожатой известно, что вы за него не голосовали. Мы и сами с усами, одни проживем!»

Никита затянул покрепче лыжные крепления, прокатился для пробы от крыльца до поленницы и, убедившись, что лыжи скользят хорошо, тронулся в путь.

— Ты что долго? — спросил Костя, встречая друга в условленном месте. — Я продрог уже.

— Пилу сломал. Так на две половинки и разлетелась. Новую ленту ставить придется.

— Это из-за Леньки!

— Сам виноват: нажал сильно.

— Не говори, знаю, что из-за Колычева. У меня примета есть: встречу утром Леньку, завсегда тройку получаю. Проверено!

— Вчера тоже его встречал?

— Нет.

— А по арифметике тройку заработал. Не сваливай-ка!

Остались позади приземистые домики птицефермы, березовая роща, овощехранилище и колхозная водокачка. Обогнув зимний выгон для овец, друзья свернули в поле. Справа из-за частого ельника, что виднелся вдалеке черной гребенчатой полоской, чуть доносился приглушенный расстоянием рокот машин: там располагалась Зареченская МТС.

Звуки моторов напомнили Косте про удивительный сон. Он представил себя опять могучим богатырем, знатным комбайнером. «Вот было бы! Никита бы помер от удивления, что я — герой. Может, рассказать ему про сон?» Эта мысль целиком завладела Костей. Какой-то внутренний голос настойчиво твердил: «Другу надо рассказать. Надо делиться с ним и радостями и печалями».

— Никитка, хочешь узнать одно интересное дело? Только, чур, никому… Дай слово!

— Говори!

— Сперва дай слово!

— Ладно, даю слово молчать.

— Такой сон мне приснился, такой сон! Привиделось мне, будто я Героем Социалистического Труда стал, как Илья Васильевич Глухих! Золотая Звездочка у меня! Орденов — вешать некуда! Здорово, а? Иду я по деревне, а на меня все смотрят, в гости приглашают. Отбою нет. Хорошо бы было взаправду так. — Костя помолчал и менее восторженно добавил: — Тебя тоже видел: будто козон свинцовый мне насовсем подарил…

— С козоном не выйдет.

— Так то во сне… Главное, про Героя. Вот сны! Почему, думаешь, они такими бывают?

— Не знаю.

— А по-моему, Никитка, у каждого человека в голове машинка имеется, вроде кинопередвижки. Ляжет человек в постель, заснет, а машинка сны начинает крутить…

— Кинопередвижка?.. В голове — хоть у кого спроси — мозг. Понял? Никаких кинопередвижек!

— Я говорю вроде…

— Все равно! Мозг в голове. Левое полушарие и правое. Ученые доказали.

— Ну, хорошо! — Костя привычным жестом сдвинул на затылок сползший до глаз треух и стал горячо возражать: — Ответь мне, почему я себя героем видел? Это было, как в настоящей кинокартине. И деревья кругом были зеленые, и люди живые. Все-все как наяву! Молчишь?

— Костик, я ведь тоже сны вижу. Такие же сны, как и ты. Подрастем — узнаем, как они появляются…

— Сон у меня был стоящий, — продолжал Костя. — За то, чтобы сбылся он, я все отдал бы! Вырасту большой — стану комбайнером. Сейчас пошел бы, да в школу механизаторов с неполным средним принимают. На прошлой неделе в эмтээсе узнал… Ты чего?

Никита затормозил.

— Правильно! — просветлев, заговорил он. — Не станем, значит, ждать, в школе кружок комбайнеров организуем. Попросим у Герасима Сергеевича разрешения и организуем. Ребята согласятся ходить в кружок. Герой Социалистического Труда Илья Васильевич Глухих над нами шефствовать станет, учить.

— Ой ли?

— Знаю, что говорю. Герасим Сергеевич еще и похвалит. Жизнь будет — лучше не надо. Семилетку закончим — и на комбайны!

Радость озарила скуластое лицо председателя совета отряда. Никите захотелось немедленно передать, выразить чувства, волнующие его. Выразить не скупыми словами, а чем-то другим. Свернув с лыжни, он понесся к отлогому оврагу, скатился вниз и, крикнув отставшему Косте, чтобы тот поторапливался, зашагал вперед, громко распевая:

Дорогая земля без конца и без края,

Принимай капитанов степных кораблей!

Принимай сыновей — мастеров урожая,

Что росли под заботливой лаской твоей…

— Никита! — проговорил запыхавшийся Костя. — Хорошо у нас получается. Ой хорошо!

— Сон это твой надоумил. Вовремя приснился.

— Очень даже!

От деревни до Лысой горы — километров пять — пять с половиной. Дорога тянется через поля, покрытые чистым искрящимся на солнце снегом. У отлогого холма лыжня, как бы испугавшись чего-то, шарахается под прямым углом в сосновый бор и долго юлит меж стволами. Вырвавшись на опушку, она падает с обрыва на лед круглого, как блюдечко, озера и, разделив его на равные половинки, упирается в подножие Лысой горы. Склоны этой горы вдоль и поперек расчерчены нитями лыжных следов, по которым можно судить о высоком мастерстве людей, покоривших скалистые кручи. Вон лыжня, вьющаяся через препятствия и ловушки. Ее называют «дорогой крутых поворотов». А огромный трамплин, что навис над широкой поляной, обрамленной кустами шиповника с красными продолговатыми ягодами на колючих ветках, именуется «школой мужества».

Ленька Колычев любил сильные ощущения и свободное время, которого, кстати сказать, было у него хоть отбавляй, проводил на Лысой горе. Порывистый и бесшабашный, он мог, не задумываясь, скатиться по склону где угодно. Он проложил первый след через трамплин «школа мужества».

Никита с Костей приближались к горе. У подножия Костя остановился и, заслонясь от солнца рукавицей, посмотрел на вершину.

— Гляди, гляди! — закричал он. — Ленька с большого прыгает!

Воткнув палки в снег, они наблюдали за лыжником. Секунда, вторая, третья… Прыжок! Словно птица с распростертыми крыльями, Ленька, раскинув руки, взлетел кверху.

— Здорово! — вырвалось у Кости.

— Прилично, — поддакнул Никита, — мастер он на эти штуки.

Колычев, поднимая лыжами снежную пыль, сделал крутой разворот, с шиком подкатил к прибывшим.

— Салют, начальство! — Он взмахнул кубанкой. — Дома-то не сидится? С большого прыгнуть захотелось? — на губах вспыхнула и тотчас угасла презрительная усмешка, а в черных глазах замерцали злые огоньки. — Милости просим, храбрецы!

Наглый тон, которым были произнесены эти слова, возмутил Костю. Хотелось ответить резко, так резко, чтобы Ленька понял все свое ничтожество, понял, что давным-давно его никто не боится. Но Ленька обращался к Никите. Костя украдкой метнул взгляд на друга: тот был спокоен. Никита сразу разгадал хитрый маневр противника: Ленька надеялся получить отказ. Тогда бы ребята убедились в трусости пионерского вожака, и он, Ленька, мог бы всем рассказать о слабодушии соперника.

— Кататься и приехали, — проговорил Никита. — С большого прыгнуть попробую.

— С большого?

— Прыгаешь же ты, и я, значит, смогу.

— Расшибешься с непривычки! Тренировка нужна, а ты…

— Привыкать буду.

Лыжники стали подниматься на вершину. Никита печатал на снегу аккуратные «елочки», Ленька шел «лесенкой». Костя, чтобы поскорее завершить подъем, спешился, взял под мышку лыжи и бодро затопал в гору. Толя Карелин, тот, что выкупал его в сугробе, фыркнул в кулак и, прищурив плутовские, с искрой, глаза, громко возвестил:

— К нам губошлеп пожаловал! Эй, младенчик, почему веревку из дома не прихватил? На буксире в гору легче!

И, повернувшись к приятелям, обступившим его тесным полукольцом, дополнил:

— Куда малявки лезут? Подует ветер, снесет младенца с кручи, кости перемелет, как на мельничных жерновах. Родители совсем не смотрят за ними.

— Как-нибудь на ногах удержусь, — ответил Костя, бросил на снег лыжи и стал распутывать ремни креплений. — Не бойся, не сдует.

— То-то и видно, что устоишь. Показал, как на ногах держишься. Высох уже? За воротником, небось, сыро?

— И просох! А вывалять в снегу любого можно. Подобрался-то сзади. Со спины зашел, как трус.

— Может, силой померяться хочешь? — Толя гневно сверкнул глазами и расправил плечи. — Давай!

— Давай, не запугаешь…

— Взвесь-ка и знай, кого трусом обзываешь! — Ленька поднес к самому Костиному носу кулак.

— Чуть побольше моего, — ответил Костя, проделывая то же.

Препирательства продолжались. Противники, как два петуха, наскакивали друг на друга. И вспыхнула бы настоящая драка, но подоспел Никита. Не обращая внимания на колычевцев, он протянул Косте палки.

— Подержи! Останешься здесь. Я с большого трамплина прыгну.

— Костя рвется за тобой следом, — съязвил Толя. — Не печалься, подержим его, чтобы рекорды не перекрыл. Будь спокоен!

Никита подъехал к лыжне, круто срывающейся вниз, и окинул взглядом окрестности.

На западе тянулись снежные поля. На востоке, начиная от озера, раскинулся безбрежный зеленый таежный океан. Слева, за оврагом, тонули в сугробах домики родной деревни. Из труб к прозрачному, раздольному небу вздымались зыбкие нити дыма. По дальней полевой дороге, извиваясь змейкой, двигалась тоненькая цепочка обоза. Лошади были величиной с муравьев, а люди и того меньше. Высоко!

Якишев неторопливо снял рукавицы, на все пуговицы застегнул телогрейку, натянул поглубже цигейковую шапку и, пригнувшись, ринулся с горы.

Упругий обжигающий ветер напористо бил в лицо, посвистывал в ушах. Неумолимо приближалась, росла прогнувшаяся спина гигантского трамплина. Недаром назвали трамплин «школой мужества». Это было и на самом деле так. Никиту подмывало свернуть с лыжни, избежать опасности. Собрав все свои силы, он гнал прочь малодушие. «Только б не упасть, только б удержаться!» Каждый мускул напрягся до предела. Раз! Могучая сила инерции взметнула тело вверх. «Главное — удачно приземлиться!» И удача пришла. Лыжи коснулись утрамбованной площадки, Никита описал на снегу широкий полукруг и затормозил. Все тревоги остались позади. Он не ударил в грязь лицом, показал, что не только Ленька, а и другие при желании могут прыгнуть с большого трамплина… «Далеко ли прыгнет Колычев?..»

Но что это? Не стройная, гибкая фигура Леньки, которую можно было распознать среди тысяч других, неслась к грозному трамплину, а круглая, низенькая. Красный шарфик развевался на шее лыжника, словно вымпел на мачте корабля. «Неужели Костик? — подумал Никита. — Конечно, он!»

Сорвав с головы шапку, Никита отчаянно замахал ею:

— Сворачивай! Сворачивай! Левее бери! Левее…

Костя не взлетел, а ракетой врезался в небо. Никита зажмурился: наверняка произойдет ужасная катастрофа.

— Никитка! — взволнованный, захлебывающийся от восторга голос звучал рядом. — Я думал, что упаду! Вот кидает! Метров, поди, на десять! Давай еще по разику, а?

— Зачем прыгал? — с застенчивой лаской, с нескрываемой гордостью за друга спросил Никита. — Чудак, зашибиться мог. На ровном-то месте плохо на лыжах ходишь, а тут…

— Ленька с Толяном смеяться начали, — затараторил Костя, — губошлепом дразнят. «Трус, говорят, заячья порода!» Вот и прыгнул: пусть знают! Сперва страшно было, а после… Гляди, гляди!

Ленька был уже на середине горы. Похваляясь ловкостью, он приседал, раскачивался из стороны в сторону. Неподалеку от финиша захотелось ему удивить зрителей, показать свой коронный номер — горизонтальный наклон вперед. Здесь-то и получился просчет. Неловко взмахнув руками, Ленька откинулся назад так сильно, что потерял равновесие и упал на спину. Облако снежной пыли, вихрясь, взметнулось на трамплин и обрушилось вниз. Из облака выкатилась барашковая шапка-кубанка и, мелькая малиновым верхом, заколесила к озеру. Снежная пыль осела. Никита и Костя бросились к неподвижно чернеющей на снегу фигуре.

— Ленька! Сильно разбился?

Лыжник, упираясь руками в снег, приподнялся, сел, сплюнул розовую слюну — во время аварии он рассек губу — и зло проговорил:

— Довольны? Везет дуракам!

— Помочь хотим…

— Не требуется. — Он встал и, припадая на правую ногу, побрел за шапкой. — Чем-пе-ёны! — презрительно бросил через плечо.

Подоспели колычевцы. Гоша Свиридов, болезненного вида мальчуган, в длинном коричневом пальто, перехваченном в поясе вязаным кушаком, спросил у Кости:

— Прыгать боязно?

— Чуток.

— А я не могу, — чистосердечно признался Гоша, — доберусь до трамплина, настроюсь прыгать, а ноги сами с лыжни воротят.

— Ты, Гоша, губу прикуси, когда страх найдет. Прикуси, чтобы аж больно стало: не своротишь — прыгнешь. Только когда приземляться будешь, губу выпусти.

— Если бы у него такая, как у тебя, губа была, — заметил Толя Карелин, — можно было бы не только прикусить, а и пожевать.

Костя, чтобы не затевать спора, пожал плечами и отвернулся.

Прихрамывая, подошел Ленька.

— Принесите лыжи! — ни на кого не глядя, распорядился он.

Толя отправился выполнять приказание. Ленька сел на выставлявшийся из-под снега валун, спустил шерстяной носок, завернул штанину и, вытащив из кармана носовой платок, стал перевязывать разбитое колено, посматривая в сторону Якишева и прислушиваясь к разговору.

— Ведь не кататься ты приехал, — наконец проговорил он, обращаясь к Никите. — На сбор звать пришел.

— И на сбор звать.

— Не пойдем, не зови!

— Не ты, так другие пойдут, — спокойно возразил Никита.

— Ихнее дело, — Ленька закончил перевязку, для проверки несколько раз согнул и выпрямил ногу, встал и, прихватив услужливо протянутые лыжи, по тропке направился на вершину Лысой.

— На сбор кто пойдет? — спросил напрямик Никита.

— Покатаемся, — откликнулся Толя.

— За всех не говори, — вмешался Костя.

— Не шлепай губами, — угрожающе проговорил Толя. — Это, губошлеп, не стенгазета. Ты намалевал меня на бумаге: от этого ни жарко, ни холодно. А я тебя вот этой кисточкой размалюю, — перед Костей появился кулак, — до лета с шишками ходить будешь.

— Ты мне сегодня кулак уже показывал!

— Повторенье — мать ученья…

— Может, заодно и меня поколотишь? — спросил Никита. — Заметку писал я.

— А-а… Идите вы подальше! — Толя, демонстративно насвистывая, зашагал вслед за Ленькой.

Несколько человек решили ехать на сбор.

— Нашего полка прибыло! — не утерпев, выкрикнул Костя. — Слышь, Толян?!

— Наплевать на вас и на них тоже!

— Слюны не хватит!

— Перестань, — одернул Костю Никита. — Спешить надо, а не то на сбор опоздаем.


СХВАТКА | Карфагена не будет | ЧРЕЗВЫЧАЙНЫЙ И ПОЛНОМОЧНЫЙ ПОСОЛ