home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



28 мая, утро

Спустившись утром в лабораторный бункер, Верещагин пообщался немного с сотрудниками, дал не такие уж ценные указания и уединился в своем бетонном каземате, именуемом кабинетом. Помещение было слишком велико, и прежний владелец соорудил себе закуток, возведя стены из фанерных щитов наглядной агитации. Некоторые сохранили чеканный профиль вождя Великой Октябрьской революции и лозунги про экономику, которая должна быть экономной, про ускорение, про высокие темпы прироста научного потенциала и светлый путь к коммунизму.

Верещагин не стал разрушать загородку, питая отвращение к всяческого рода перестройкам, от которых добра не жди. Он любил уединение, а каморка давала такую возможность. Здесь можно было даже вздремнуть, разложив матрас на широченной вентиляционной трубе квадратного сечения.

Помимо матраса в кабинете помещались письменный стол, три стула, неподъемный сейф, ключ от которого был давно утерян, книжный шкаф и всякая рухлядь, избавиться от которой мешали то недостаток времени, то отсутствие воли.

Воли, вот чего всегда не хватало Верещагину. Может быть, по этой причине его семейная жизнь дает трещину за трещиной, как корабль, который неминуемо пойдет ко дну? Когда он понял, что студентке Наталье нужны не столько рука и сердце преподавателя, сколько его право на жилплощадь и перспективы карьерного роста? Скорее поздно, чем рано. Поначалу Верещагин вообще боготворил Наташу и был готов носить ее на руках. Носил…

Свой запоздалый медовый месяц они провели на побережье Азовского моря, в пригороде Бердянска, где проживала Наташина бабушка. То был рай, сущий рай, в котором имелись и яблоки, и зеленые кущи, и загорелая дочерна Ева, а не было только Адама, поскольку Верещагин выступал в роли то ли козлоногого Сатира, то ли ненасытного Фавна. Вместо того чтобы любоваться морскими далями, он неотрывно пялился на жену, приобретшую на парном молоке столь манящие формы, что постоянно хотелось разглядывать ее, трогать, мять, щупать, поворачивать так и этак, наслаждаться ею, как ребенок наслаждается любимой игрушкой, доступной, безотказной, принадлежащей только ему и больше никому другому.

Млея на горячем песочке, бултыхаясь в волнах, садясь за стол и утопая в пуховой перине, Верещагин сгорал от неутоленной страсти, потому что спать приходилось чуть ли не бок о бок с Наташиной бабушкой, мающейся бессонницей за тонкой дощатой стенкой. Со стороны Верещагиных перегородка была завешена домотканым ковром, изображающим встречу Красной Шапочки с Серым Волком, так что впору было щелкать зубами, глядя на этот ковер, за которым кряхтела и охала неугомонная старуха.

Бабушка, а, бабушка, отчего, ну отчего у тебя такие большие уши?

И глаза, эти твои всевидящие глаза, от которых не спрятаться, не скрыться!

Получить разрядку удавалось лишь на безлюдном пляже, куда не забредали ни местные жители, ни обитатели пансионатов. Порой, ссылаясь на необходимость готовить или стирать, Наташа отказывалась прогуляться по окрестностям, но чаще все-таки соглашалась, и тогда, держась за руки, Верещагины долго брели вдоль берега, пока не терялись среди диких дюн и сопок. Здесь, недоступные взорам самых зорких рыбаков, застывших на горизонте, они падали на песок и одновременно взрывались, подобно двум зажигательным снарядам, начиненным гремучей смесью из страсти, любви и нежности.

Даже по прошествии многих лет Верещагин явственно видел место, где это происходило. Бетонная стена кабинета, казалось, становилась прозрачной, таяла, исчезала, открывая вид на пологий гребень, поросший травой и кустарником. Вот они – иссушенные солнцем заросли, ощетинившиеся всеми своими колючками, чтобы не пропустить Верещагина в прошлое, как будто в их власти отгородить его от воспоминаний, от той, прежней Наташи, которую он любил тогда и, увы, любит сейчас.

Стоит продраться сквозь кусты, и оказываешься на открытом пространстве. Поверх мертвой песчаной зыби множество вмятин, оставленных босыми ногами, коленями, локтями и голыми телами. И Наташа тоже здесь, вся глянцевая от загара, посахаренная песочной пудрой, облепленная осколками ракушек. Голос у нее непривычно сиплый, грубоватый. Это оттого, что приходилось подавлять рвущиеся наружу крики.

– Ты как с цепи сорвался, – притворно сердится она. – Я даже полотенце не успела расстелить. Разве так можно? Не муж, а солдафон, вырвавшийся в увольнение.

Верещагин, приготовившийся натянуть плавки, замирает.

– Откуда такие познания?

– Тоже мне, военная тайна, – фыркает Наташа, глаза которой прячутся за прядями выгоревших до лисьей рыжины волос. – Девчонки рассказывали.

– Странные у вас темы для разговоров, – все сильнее хмурится Верещагин.

– Можно подумать, ты с коллегами не обсуждаешь ничего такого.

– Еще чего не хватало! Мы разговариваем исключительно о работе.

– Ага, так я тебе и поверила.

– Представь себе.

– Представляю, – снова фыркает Наташа, поворачиваясь к солнцу с закинутыми за голову руками. – Достаточно вспомнить блудливые физиономии всех этих твоих доцентов с кандидатами, как сразу становится ясно: сексуальные темы вас абсолютно не интересуют. Особенно высокими моральными принципами отличается, конечно, Александровский, у которого лаборантки вечно брюхатые ходят.

– Чего это ты вдруг Александровского вспомнила?

– Я? – Только что Наташа была такой родной, такой близкой, но вот, маяча темной прямой спиной, сверкая бледными полумесяцами ягодиц, она уже уходит прочь, совершенно неприступная, хотя и жена.

Верещагин догоняет Наташу и пристраивается рядом.

Они опять вместе, они все идут и идут по солнечному пляжу, а небо синее-синее, а море зеленое-зеленое, и взрослые, разомлевшие на покрывалах, почти не присматривают за своими детишками, барахтающимися на мелководье. Разве может приключиться что-то плохое таким светлым, таким замечательным, таким погожим днем?

Может, наверное, все-таки может. Небо-то не просто синее, а с фиолетовым отливом, и оттенок у моря точь-в-точь, как на полотне Айвазовского «Девятый вал». Шторма пока не предвидится, но какая-то необъяснимая тревога витает в воздухе. Не нужно было выбираться на прогулку сегодня, запоздало понимает Верещагин.

Мимо проходят два рослых парня в вызывающе-тесных синтетических плавках, едва не лопающихся под напором вздыбленных членов. Их мускулистые волосатые ноги вздымают песчаные смерчи, шоколадного цвета торсы призывно лоснятся, белоснежные зубы оскалены в похабных улыбках.

Ничего удивительного, учитывая, что Наташе вздумалось идти голышом, как будто она возомнила себя маленькой девочкой. Хорошо бы набросить на нее полотенце, но оно осталось далеко позади, на диком пляже, и тогда, стремясь оградить Наташу от нескромных взглядов, Верещагин принимается подыгрывать ей. Все в порядке, товарищи. Не обращайте внимания. Мы просто строим замок из песка. Большущий замок у самой кромки моря, чтобы набегающие волны заполняли ров, делая его неприступным.

Выплескиваясь, море оставляет на песке шевелящиеся валы мух, тут же пожираемых крысами, воронами и чайками. На волнах качаются дохлые рыбы.

Тут воняет, пойдем отсюда, капризничает Наташа, но Верещагин упрямо продолжает начатое, поскольку волны с каждой секундой усиливаются, грозя смыть грандиозное сооружение с зубчатыми стенами и башнями. Когда замок превращается в оплывшую груду мокрого песка, он в ярости топчет руины ногами, а окружающие ехидно посмеиваются, наблюдая за ним. Постепенно зевак становится все меньше, словно их потянуло полюбоваться каким-то еще более забавным зрелищем. Проследив за ними, вопящий от отчаяния Верещагин врезается в собравшуюся у воды толпу и видит Наташу, распростертую на зеркальном песке. Один из шоколадных парней притворяется, что делает ей искусственное дыхание, а второй уже получил свое и, похабно кривляясь, стоит в сторонке. Разумеется, это египтянин.

– Ты ведь знал, что этим закончится, – цедит он сквозь ухмылку. – Сам ее отпустил.

– Сам, – подтверждает Наташа, задыхаясь под навалившимся на нее телом. – Сам виноват, сам, сам.

– Заткнись, тварь! – орет Верещагин.

– Простите?

– Не прощ…

Сообразив, что голос прозвучал наяву, а не во сне, Верещагин резко поднял голову и, едва не свалившись со стула, захлопал глазами.


Россия, Нижегородская область, | Глаз урагана | * * *