home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 7

Гнетущая жара висит над Крымом.

Ветерок с юга не приносит облегчения. Он несет к берегу испарения моря, и даже ночью душно, как в бане.

На биостанции в эти дни не хватает питьевой воды. Ее привозят в бочках из источника, и по утрам мы караулим появление водовоза, чтобы наполнить ведра, чайники и кастрюли холодной чистой водой. Запаса должно хватить на сутки. Часов в одиннадцать утра воды уже нет. Две громадные бочки опустошаются туристами. Туристский маршрут проходит через биостанцию, и целый день мимо нашего парка тянется вереница жаждущих. Увидев бочки в густой тени сосен, они кидаются к ним с флягами и кружками. Увы, напрасны попытки выдоить хоть каплю влаги из кранов. Все выпили путешественники, проходившие раньше, и фигура изнывающего от жары туриста с громадным рюкзаком за плечами, в войлочной шляпе с бахромой стала так же привычна, как и вопрос: где здесь вода?

К счастью, недалеко санаторий, а там воды сколько угодно. Туристы со вздохами и ропотом плетутся дальше, по дороге в санаторий.

У нашего ведра кишат муравьи. Приходится ставить его в миску с водой, но и это не очень помогает. Я то и дело снимаю с поверхности воды черную пленку муравьев. Кроме них, у нас появились еще нахлебники. Стая молодых синиц прилетает каждое утро подбирать крошки у палатки и пить из нашего ведра. Они привыкли к нам и ведут себя совершенно непринужденно, почти садясь на головы.

В нашем походном хозяйстве происходят странные явления. По утрам я нахожу в целлофановых мешочках с сахаром и хлебом целые колонии муравьев. Они проникают внутрь через десятки крошечных дырок, которые таинственным образом возникают ежедневно на прозрачном тонком целлофане. Можно подумать, что по мешочкам стреляют дробью. Почти каждый день надо пересыпать сахар в другой мешочек, а хлеб я теперь держу в кастрюле, там он цел и невредим, если только не считать плесени, которая на другой же день ползет по нему зелеными нитями.

У садоводов поспели первые абрикосы. Наше дерево, видимо, позднего сорта, и плоды еще пресные и жесткие. Николай принес из санатория несколько килограммов оранжевых бархатных абрикосов. Осы, муравьи и мухи узнали о нашей покупке первыми и отнеслись к ней с полным одобрением. Пришлось спешно принимать меры. Новый целлофановый пакет, наполненный фруктами, повис на ветке сосны.

Утром я проснулась от птичьих криков и возни. Мы уже привыкли к дракам над нашей головой. Две пары удивительно вздорных и неуживчивых щеглов начинали свои квартирные склоки с первыми лучами солнца, и птичья ругань была для нас привычной. Но на этот раз происходила крупная баталия. Я выглянула из палатки. Нас грабили синицы. Они, толкаясь и крича, клевали абрикосы через прозрачный мешочек, если только жалкие лохмотья целлофана могли быть названы мешочком. А по стволу сосны к абрикосам подбиралась колонна муравьев. Я поспешно переоборудовала свою кладовую, завернув все продукты поверх мешочков в полотенца и наволочки. И отношения, чуть не испорченные жадностью синиц, стали опять отличными. Для их веселой стаи мы оставляли на столе и ветвях куски хлеба, сахар и фрукты.

Эти энергичные птицы будят нас ежедневно с первыми лучами солнца. К полудню, когда наваливается удушливая жара, исчезают даже синицы. Все стараются спрятаться в тень. Работать в это время дня становится трудно. Мгновенно сохнет акварель, руки прилипают к листам альбома, а наши натурщики беспокойно мечутся в теплой, на глазах испаряющейся воде.

В эти часы у нас перерыв, мы отдыхаем — каждый на свой лад: Николай берет энтомологический сачок и уходит бродить по горам под палящими лучами крымского солнца. Он ловит насекомых для своей коллекции с таким же увлечением, с каким мы ныряем. Мы же, отдавшие сердце обитателям моря, уходим к Кузьмичу. В первый раз, когда Николай в маске отправился знакомиться с черноморским подводным пейзажем, я ждала его на берегу с некоторым страхом. Мне пришла в голову эгоистическая мысль, что если он всерьез заинтересуется увиденным под водой, то… маска-то у нас была одна на двоих!!!

Но, как и следовало ожидать, красоты черноморского дна показались Николаю весьма убогими после богатства жизни в дальневосточных морях. Он плавал с нами изредка и, надо отдать ему справедливость, замечал во время своих коротких экскурсий в два раза больше интересных вещей, чем мы, еще не привыкшие к маскировке морских животных и их несколько необычному для нас виду под водой.

У нас с Виталием теперь новый товарищ — Валя.

Она подошла к нам на берегу и попросила одолжить маску и ласты. Мы наскоро объяснили ей, как выдувать воду из трубки после подъема, и готовы уже были поделиться своим скудным опытом в технике погружения, как Валя вошла в воду и исчезла в глубине с легкостью и быстротой профессионального ныряльщика.

Прошло полминуты, минута, а Валина голова все еще не появлялась на поверхности. Она пробыла под водой минуту с лишним, срок, пока еще совершенно недоступный для нас с Виталием.

Дружба завязалась сразу. Валя, молоденькая преподавательница литературы, плавала и ныряла, как утка, всегда была готова идти в самые дальние бухты, никогда не теряла отличного настроения, обладала хорошо подвешенным языком и поразительным даром рассказывать смешные истории. Словом, с нашей точки зрения, — идеальный товарищ. Но у нее нет маски — вот беда. Пока мы сообразили, что надо поехать в Феодосию за грелкой или другим изделием из резины, все было расхватано жаждущими приобщиться к новому спорту.

Над маской Виталия смеются, потом начинают ее примерять, потом ищут по ближайшим аптекам что-нибудь подходящее. Появились маски из грелок. Придумано очень остроумно, даже лучше, чем у Виталия, но и грелок уже давно нет. Народ пускается «во все тяжкие» и лепит подводное снаряжение из самых странных предметов.

Сейчас смешно вспомнить, какие только маски не встречались нам тогда на берегу. Следовало бы собрать все эти дикие образцы и устроить маленький музей. Но поздно: такие маски давно выброшены. Даже самые нетребовательные мальчишки отвернутся теперь от некоторых «приборов», в которых ныряли наши спортсмены в то лето.

Большая часть публики приезжает на день-два. Это бродячие спортсмены-подводники, прослышавшие об интересных местах на нашем берегу. Но жить им негде. Все дома сотрудников и общежития заполнены студентами и научными работниками из разных городов.

Перед нами прошли вереницы масок случайных посетителей, и мы только диву давались, что может вынести человек ради любимого дела. Больше всего нас поразил юноша, который вышел из воды, держа в руках мешочек из старой рыболовной сети, набитый обломками пробочных сетевых поплавков. К мешочку была привязана резиновая трубка, другой ее конец молодой человек держал во рту. Обычные очки облепляла широкая полоса липкого пластыря. Несколько слоев пластыря покрывали дужки очков и налеплялись на лицо до ушей.

Таким образом на небольшой срок создавалась «почти водонепроницаемая» маска. Облепленный пластырем нос на всякий случай прихватывался поверх пластыря деревянным зажимом для белья. Снималась маска довольно просто: пластырь отдирался от кожи вместе с бровями и волосами на висках. Владелец маски немного повизгивал, но, сняв маску, уверял нас, что «это очень удобно». Подобная пытка сопровождала каждый выход из воды.

Каким надо быть энтузиастом, чтобы терпеть подобное?! Молодой человек провел у нас один день и потом уехал осваивать остальные районы крымского побережья. У нас осталась только его фотография. Пожалуй, это было самое фантастическое из всех виденных нами снаряжений. После этого нас уже ничто не удивляло.

Пляж пустынен в те часы, когда солнце становится над головой. Раскаленная галька жжет ноги через тонкую подметку тапочек, и мы делаем самые диковинные пируэты, добираясь до воды. Вдоль пляжа можно идти по воде, что очень приятно. До Кузьмича мы добираемся за 15–20 минут, совершенно раскисшие от жары. Вода не освежает, она нагрета до 26–28 градусов, и, кажется, можно просидеть в ней целый день. Но после часа пребывания в такой, казалось бы, теплой воде все-таки наступает момент, когда ужасно хочется выбраться на берег. Инструкция на санаторном пляже гласила: «выходите из воды при первых ощущениях холода». Боюсь, что наша точка зрения не совсем совпадала с точкой зрения автора инструкции. Как это можно выйти из воды «при первых ощущениях холода»?

Плаваешь и смотришь, и ныряешь в теплой воде. Плечи пекут жаркие лучи солнца, незаметно сжигая кожу до волдырей. Над берегом дрожит марево, очертания скал стали зыбкими.

В белом слепящем свете полудня слиняло небо, и горизонт утонул в сверкании моря. Нарочно ныряешь поглубже, где вода чуть прохладнее, но все равно жарко. Потом начинаешь замечать, что вода стала немного холоднее, потом по телу пробегает озноб, стягивая кожу. Особенно сильно мерзнут затылок, шея, бока и живот. Да и солнце перестало греть спину и только обжигает ее. Наконец, совершенно синие, покрытые «лебединой кожей», мы выбираемся на берег.

На раскаленных камнях пляжа озноб скоро проходит и становится жарко. Погревшись с полчаса, опять лезем в воду. Почему-то она много холоднее, чем в первый раз, и через десяток-другой минут выскакиваешь опять греться. На этот раз приходится греться долго, не менее часа. Камни жгут кожу, солнце печет, нагретый воздух над берегом пышет жаром в лицо, но долго еще дрожишь от холода где-то внутри. Потом проходит и это. С новыми силами кидаешься к воде и… не можешь заставить себя войти в море глубже, чем по колени. Оно кажется непереносимо холодным и вызывает инстинктивное отвращение.

Если перебороть себя и сразу кинуться в воду, ощущение холода, сильный озноб и какая-то скованность в движениях возникают с удвоенной силой, и все удовольствие от плавания начисто пропадает. Через две-три минуты становится чуть теплее, но ненадолго. Выходишь на берег и решительно начинаешь одеваться. На несколько часов надо забыть о подводных экскурсиях, они недоступны.

Надо сказать, что переохлаждение, которому мы регулярно подвергались, приносило нам, бесспорно, большой вред. При появлении первых симптомов (дрожь, посинение) нужно было немедленно выходить на берег и вновь входить в воду не раньше чем через два-три часа.

Позднее мы немного увеличили срок пребывания в воде, надевая шерстяные джемперы. Разумеется, они сразу промокают, но тонкий слой воды у тела быстро согревается, а пропитанная водой ткань не дает новым слоям холодной воды касаться тела. Мысль о резиновых костюмах возникла у нас только осенью, когда сильно понизилась температура.

Последние дни мы все чаще карабкаемся по обвалам громадных камней за Кузьмичом. Короткий неудобный путь приводит нас к стене Левинсона-Лессинга.

Гигантская, чуть наклонная к морю призматическая скала поднимается к облакам. У ее подножия на высоте человеческого роста из расщелины сочится тонкая струйка ледяной пресной воды. Она растекается по горячей стене и исчезает среди гальки.

Мы приладили к расщелине камышинку и поставили стеклянную банку под струйку воды. Теперь могут напиться все, кто рискует пробираться из бухты в бухту вдоль отвесных стен. Иногда мы находим следы посещения источника теми странными гражданами, чью психологию не может постичь нормальный человек. В этих случаях камышинка сломана, а банка разбита о скалу.

Зачем? На этот вопрос нелегко ответить, мы не психопатологи. Пожалуй, также трудно объяснить, что заставляет многих туристов обязательно разбить ненужную бутылку о камни пляжа или выступающую вершину подводного утеса. Другие туристы ранят ноги об осколки стекла. Но стекло — это еще полбеды, рано или поздно его обкатает море. Много хуже отвратительная манера бросать в воду консервные банки, что широко распространено среди посетителей моря. Мы находим настоящие свалки заржавевших жестянок под водой у прибрежных скал. Так и хочется взять хозяев этих банок и ткнуть носом в подводную помойку. Мы регулярно резали ноги и руки о ржавую жесть, зачастую прикрытую сверху водорослями.

К стене Левинсона нас привлекал подводный лабиринт. Он начинается сразу же от берега. Большой плоский камень, замыкающий узкую полоску галечного пляжа, резко обрывается в воду. Вокруг него из воды выступают верхушки скал. Они образуют небольшие бухточки. Спустившись с камня, попадаешь в замкнутый скалами, довольно глубокий водоем с блестящей галькой на дне и едва заметными выходами между каменных стенок, замаскированных водорослями.

Пробираешься бочком между двух скал и снова попадаешь в каменную чашу с кристальной водой, где отчетливо виден на дне каждый камешек. Чем дальше от берега, тем ниже опускается дно, скоро только вершины скал едва мерещатся в зеленом тумане, и не видно, что лежит у их подножия. Бычки, собачки, зеленушки, каменные окуни, крабы и креветки, моллюски… не перечислить всех животных, населяющих каменные коридоры и залы. Это они главные актеры, разыгрывающие перед нами сцены из повседневной жизни моря.

Я сидела на плоском камне, свесив ноги в воду и подставив спину солнцу. Нельзя было сдвинуться с того небольшого местечка, которое я несколько минут поливала водой для охлаждения, прежде чем на него сесть. Первые ожоги на плечах и спине сменились бледным, но уже ровным загаром, и не надо было прятаться в тень, спасая кожу от прямых ударов лучей.

Пологие ленивые волны медленно поднимались у камня и без плеска отходили назад. Литой хрусталь прозрачной воды то поднимал, то опускал изображение дна, усыпанного разноцветными камешками, и шевелил рыжую бахрому цистозиры.

Вокруг моих ног собрались любопытные креветки. Эти грациозные полупрозрачные рачки подбирались все ближе и ближе, и, наконец, самые храбрые начали ощупывать мои ступни усиками и лапками с крошечными клешнями. Это очень щекотно, и надо иметь некоторую выдержку, чтобы неосторожным движением не вспугнуть десяток креветок, деятельно знакомящихся с вашими подошвами. Испуганные креветки отскакивают назад на десяток сантиметров и замирают в ожидании дальнейших событий, но им очень хочется познакомиться с новым, возможно съедобным предметом, и они опять окружают ноги.

Пока я играла с креветками, на берег выползла озябшая Валя и легла, покряхтывая, на камни. Через минуту у нее на теле будут красные пятна ожогов от раскаленной солнцем гальки. Я надела маску и соскользнула с камня в теплую воду. Пустая раковина мидии с иссиня-лиловой перламутровой подкладкой казалась необыкновенно красивой на темном гравии дна. Машинально нырнула за ней и тут же, рядом с ракушкой, нашла розовый сердолик. Я не засунула его за щеку, как делала это еще вчера с найденными случайно красивыми карадагскими камешками.

Вчера в пылу погони за крабом я забыла о полосатом агате, хранящемся в «защечном мешке», и проглотила находку. Теперь приходится зажать сердолик в кулак, что тоже неудобно. Надо сделать мешочек к поясу, туда можно будет складывать также пробирки и животных покрупнее.

Такой же прозрачный и розовый, как найденный сердолик, светился в лучах солнца цветок актинии на темном камне; вокруг ее рта распустился пышный венчик щупалец. Актиния сжалась от прикосновения моего пальца и превратилась в тугой комочек слизи. Собачки лежали на камнях в самых непринужденных позах. Им не хватало только зонтиков и темных очков для полного сходства с упитанными курортными дамами, греющимися на солнце.


Волны над нами

Большая зеленуха спряталась от меня под камни, только осколки раковин, медленно оседающие на дно, указывали место, где она кормилась. Стайка серебристых атерин — рыбешек с серо-зеленой спинкой — выполняла сложные повороты с согласованностью хорошо обученных солдат. Они подплыли к расщелине, сияющей ярчайшим кобальтом, и исчезли за краем скалы. Я протиснулась вслед за ними в узкий проход между двумя камнями, очутилась в узком подводном коридоре и по нему выплыла на просторную, замкнутую скалами арену. Дно заметно углубилось, и каменные стены не достигали поверхности воды.


Волны над нами

Здесь я еще не была и с интересом осматривалась по сторонам. Вдруг из-за скалы появилась крупная плотная рыба с глазами почти на самом конце короткой туповатой морды, с пухлыми белыми губами. Ее мясистое тело с широкой спиной было прочерчено от головы до хвоста темными продольными полосами. Рыба показалась мне огромной, хотя я и сделала мысленно скидку на одну треть. По сравнению с бычками и зеленушками она была настоящим гигантом.

Это кефаль-лобан! Я кинулась за ней, стараясь не пропустить ни одного ее движения, но, видимо, слишком шумно и усердно преследовала. Кефаль внезапно ускорила ход и исчезла среди каменного лабиринта. Мне очень хотелось немедленно рассказать кому-нибудь о замечательной встрече, но Валя лежала на берегу, а Виталий блуждал между камнями под водой. Я решительно повернула к берегу. И тут из-под воды показалась голова Виталия. Блин его медицинской маски скрывал выражение лица, а трубка не давала возможности изъясняться членораздельно. Виталий что-то мычал и махал руками, потом развел их классическим жестом рыболова на добрый метр и указал в воду. Все ясно — он тоже видел кефаль.

Немного позже мы с Валей плыли бок о бок и еще издали заметили стайку кефалей, штук пять. Валя схватила меня за руку и потянула к скале. Мы притаились, вцепившись в космы водорослей. Кефали прошли совсем близко, и мы отчетливо видели и светлые большие глаза, и темные полосы на боках, и плотно прижатые к спине и брюшку плавники. Сильные удары мускулистого хвоста посылали вперед вальковатое тело рыбы. Кефали быстро прошли мимо нас, но разговоров о них хватило до вечера.

Возможно, кефаль давно была в этих водах, обычно она подходит к крымским берегам еще весной, но нам она не попадалась до этого дня. А после первой встречи кефаль стала появляться во все большем количестве, и скоро вдоль карадагских бухт пошли один за другим косяки этой превосходной рыбы. Обычно в таком косяке было пять-шесть штук. Они проходили у самого берега. Даже у пляжа биостанции, где бывало довольно много народу, кефали безбоязненно плавали между купающимися на глубине полутора-двух метров.


Волны над нами

Если их замечали, тогда обязательно находились глупцы, кидающие в воду большие камни в надежде убить кефаль. В рыбу они, разумеется, не попадали, она успевала увернуться от камня, зато ногам окружающих доставалось иной раз весьма чувствительно.

Кефаль подходит к берегам в поисках корма. Очень интересно наблюдать за косяком кормящейся кефали. Она выбирает крупные камни с редкими нитевидными водорослями или камни, покрытые слоем диатомовых обрастаний. Кефаль идет на некотором расстоянии от дна и по плавной кривой опускается к такому камню. Не замедляя движения, она проводит по нему губами, как бы счищая корм с его поверхности.

Затем поднимается немного выше и снова плавно опускается к другому камню. Движения первой кефали повторяют другие, идущие за ней. Если после этого посмотреть на камень, на нем отчетливо видны полоски примятых и разреженных водорослей.

Кефаль съедает те пышные обрастания диатомовых, которыми покрыто все — и камни, и каждая веточка водорослей; возможно, она собирает таким образом и детрит (органические остатки) с поверхности камня. Иногда можно было видеть, как кефали кормятся на заиленном песке между скалами, но это бывало реже.

Виталий начал гоняться за кефалью со своим подводным фотоаппаратом, чему мы с Валей немного рады. Обычно он заставлял нас позировать ему под водой.

Самым излюбленным местом для съемки были скалы между Кузьмичовым камнем и стеной Левинсона. Там на глубине четырех-пяти метров стоят две скалы. Их вершины соприкасаются и образуют небольшую арку. В утренние часы солнечные лучи пронизывают воду за аркой со стороны моря. Каменные своды и гирлянды цистозиры темным силуэтом рисуются на фоне светящейся воды.

Виталия тянуло к этому месту, как магнитом. Мы ныряли в арку или проплывали на ее фоне. Потом нырял Виталий, и мы должны были снимать его. Нам уже порядочно надоело позировать для неутомимого фотографа, тем более что он не проявлял пленку до последних дней работы на Карадаге, а мы скептически относились к его несложному вооружению.

Кто бы мог поверить, что у него получатся отличные фотографии, которым я завидую до сего дня! Кефаль он снимал так же упоенно, как и нас, и с прямо-таки профессиональным мастерством; тем не менее фотографии рыб получились у него не очень хорошие.

С тем же явлением я столкнулась и в последующие поездки. Рыбы, особенно в чуть мутноватой воде, отлично видны глазом, когда они движутся. Кажется, сделать отчетливую их фотографию крайне просто. Снятые кинокамерой, они отлично видны на экране. А хорошая статическая фотография не получается.

Я снимала на Азовском море кефаль, кормящуюся среди песчаных плешинок в зарослях зостеры. Мне удавалось подбираться к косякам на расстоянии метра, но рыбы выходили на снимке неотчетливыми, расплывчатыми, хотя вода была относительно прозрачна. Сделать резкий, точно передающий окраску и форму кефали снимок мне так и не удалось. Может быть, в этом повинно мое неумение, а может быть, играет роль окраска кефали, маскирующая ее в воде. Не знаю, по какой из этих причин, но хорошего снимка кефали под водой на фоне дна у меня еще нет.

У берегов Крыма обычно встречаются три вида кефали: лобан, сингиль и остронос. Отличить их друг от друга в воде только по внешнему виду не так-то легко. Проще всего, пожалуй, узнать лобана. Он толще, массивнее других кефалей, морда у него тупее и лоб шире. Спинка зеленоватая, бока матово-желтые с буроватыми продольными полосами, на жаберных крышках темное пятно. Это самая крупная кефаль Черного моря; отдельные ее экземпляры достигают более 70 сантиметров длины и до 12 килограммов веса. Чаще, разумеется, встречаются лобаны в 40–50 сантиметров.

Сингиль отличается от лобана более заостренной мордой, да и весь он как-то стройнее. Окраска его серебристее с совсем светлым брюхом. Спинка синеватая, на жаберных крышках желто-розовое пятно. Но если даже неопытный наблюдатель отличит по внешнему виду лобана от сингиля и остроноса, то этих последних отличить друг от друга значительно труднее. Они кажутся очень похожими, и только через некоторое время начинаешь замечать, что у остроноса не только значительно более обтекаемая форма головы с заостренным рылом, но и несколько иная, совсем светлая окраска с бледными полосами на боках. Сингиль и остронос достигают значительно меньших размеров, чем лобан, не более 35–45 сантиметров длины.

Наши охотники, как и большинство местных рыбаков, называли лобанами вообще всю крупную кефаль, средние назывались просто кефалью, а экземпляры менее 15–17 сантиметров — чуларой. Мясо кефали замечательно вкусно и питательно, но добыть кефаль не так-то легко. Многие начинающие охотники напрасно выслеживали ее целыми днями. В тех водах, где за ней уже много охотились, кефаль значительно более осторожна, чем там, где еще не появлялись подводные стрелки.

В своем увлечении новым миром я совершенно забыла, что меня сюда привело. Благие намерения начать работу над зарисовками подводного пейзажа с первых дней все еще оставались намерениями. Однако существует такая неудобная вещь, как совесть. Она меня грызла и грызла помаленьку, пока я не сдалась, и к моему подводному снаряжению прибавилось снаряжение художественное. Оно состояло из рамки с ручкой, в которую вставлялись небольшие листы жести, слегка покрытые масляной краской, жестяной коробки от акварельных красок, игравшей роль палитры, масленки и нескольких кистей, привязанных на нитки, чтобы не уплыли.

Все было продумано в деталях: я буду вертикально стоять в толще воды, голова при таком положении вся в воде, кроме маковки и дыхательной трубки. К сожалению, некоторые свойства окружающей среды не были учтены. Я нашла чудесный уголок с красивыми скалами и цистозирой. В левой руке у меня была зажата рамка с жестью, на свободный палец надета палитра с красками. Но как только я открыла масленку, пузырьки льняного масла, похожие на матовые жемчужины, мгновенно взвились вверх и расплылись пятном на поверхности воды..

Я отплыла немного подальше от масла и храбро подцепила кистью с палитры густую колбаску масляной краски. Первые мазки показали мне, что краска слишком густа, что при вторичной прописке щетинная кисть снимает с гладкой мокрой жести всю краску, положенную вначале, и что нитки, на которых были привязаны кисти, только путаются на кольцах и мешают работать. Кисти надо просто держать в левой руке вместе с ручкой рамки.

Пока я маялась с этюдом, приноравливаясь к новым условиям, вокруг пятна льняного масла собрались рыбешки. Они чмокали губами, собирая с поверхности воды тонкую пленку душистого жира.

Я кое-как домазала остатки краски и отправилась на берег. Теперь было ясно, что следует делать. Краску надо заранее тщательно растереть на палитре с маслом или другим растворителем. Масло лучше лака или скипидара, которые становятся в воде слишком вязкими. Краска должна быть несколько гуще, чем при работе на воздухе, и лучше употреблять колонковые кисти. Дело пошло на лад. Немного мешало то, что краска имеет тенденцию скатываться комочками, если долго водить кистью по уже прописанному месту. Писать надо сразу, не накладывая много слоев один на другой и не лессируя.

От работы отвлекают проходящие рыбы. Крупные, такие, как кефаль или зубарики, увидев неподвижную фигуру, висящую в воде, оплывают ее на некотором расстоянии, потом теряют осторожность и пасутся уже совсем рядом. Вместо того чтобы работать, забыв обо всем на свете, я смотрю, как кефали собирают корм с камней и как медленной каруселью кружатся друг за другом полосатые зубарики.

Понемногу вокруг меня собираются любопытные рыбешки — атеринки, мелкие ставридки и зеленушки. Возможно, их привлекает запах льняного масла. Конечно, чтобы не спугнуть рыбешек, я застываю в полной неподвижности. Работа двигается медленно.

В некоторых случаях объектив камеры бессилен. Тем более что у нас нет осветительного прибора. А некоторые детали пейзажа, как бы выгодно они ни были освещены, выходят на фотографии плоскими, невыразительными. В этих случаях незаменимы кисть и карандаш. Наброски карандашом удобно делать на пластинках, подготовленных для этого из пластмассы. Потом рисунок переводится на бумагу, карандаш с пластмассы легко стирается резинкой, и можно снова на ней рисовать.

К сожалению, рисуя в воде, зябнешь значительно скорее, чем при интенсивном движении.

Николай вместе с научными работниками биостанции ходил на драгировку. Это делалось так: с небольшого судна биостанции на тросе до дна спускали тяжелую драгу — металлическую раму с прикрепленным к ней мешком из сети. Медленно двигаясь на самом малом ходу, судно тащило по грунту драгу, захватывающую по мере продвижения донных животных, которые не могли или не успели убраться с ее пути. Вся добыча поднималась на борт, тщательно промывалась и разбиралась.

Среди животных, привезенных из этой поездки, было несколько особенно интересных. Красные, лимонно-желтые, розовые, лиловые раковины двустворчатых моллюсков-гребешков, положенные в аквариум, начали медленно приоткрывать свои створки. На их розовой мясистой мантии горели десятки крошечных изумрудных глазков. Немного освоившись, гребешки начали плавать по аквариуму, что, казалось бы, совершенно несвойственно двустворчатым моллюскам. Стоило поднести к ним пинцет, который они отлично видели своими многочисленными глазками, как раковины резко захлопывались, поднимая со дна фонтанчики песку. Еще щелчок… и они оказывались на другой стороне маленького аквариума.


Волны над нами

Гребешки съедобны. Крупные промысловые гребешки северных морей и Дальнего Востока добываются в довольно большом количестве. Из их вкусного и питательного мяса делают консервы. Вероятно, всем известны большие плоские раковины этих крупных моллюсков, часто украшающие столы и играющие роль пепельниц.

Небольшая офиура, похожая на морскую звезду, вяло шевелилась в сосуде с водой. Офиуры и маленькие голотурии — единственные представители класса иглокожих в Черном море. По сравнению с массами разноцветных морских звезд, морских ежей, морских лилий и крупных промысловых голотурий — трепангов, населяющих воды морей с океанической соленостью, черноморские иглокожие кажутся очень невзрачными.

Тем не менее пойманная офиура доставила нам массу удовольствия. Она встречается нечасто, на относительно большой глубине, и у нас в коллекции еще ее не было. Черноморская офиура окрашена в бледный желтовато-серый цвет с такими же бледными розовыми перевязками на «руках».

У берегов нередко встречаются асцидии. Они имеют вид полупрозрачных студенистых кувшинчиков с двумя горлышками, окрашенных в лиловый, красный или желтый цвета.

Асцидия — сравнительно высокоорганизованное животное. Это хордовое, стоящее в системе животного мира рядом с позвоночными. В ее нежном теле есть сердце с двумя артериями, пищевод, желудок, кишечник. Поступающие через ротовое отверстие вместе с токами воды мельчайшие морские организмы служат асцидии пищей. Она прикрепляется основанием своего студенистого тела к каким-нибудь твердым предметам — камням или ракушкам.


Волны над нами

Асцидии, попавшие в драгу вместе с крупными глубинными мидиями, на которых они сидят, были лимонно-желтого цвета с красным желудком, отчетливо просвечивающим через прозрачное тело. Кроме них, на мидиях было много ярко-красных губок и изящных небольших актиний.

Живые устрицы в настоящее время немногочисленны у берегов Карадага. Их грубые волнистые раковины во множестве встречаются на глубине 15–20 метров, но это раковины отмерших моллюсков. Когда-то богатые устричные гряды понемногу заносило песком и затягивало илом. Вездесущие мидии образовали здесь свои поселения.

Отдельные живые устрицы еще попадаются в драгу, но большую часть улова с этих глубин составляли источенные сверлящими губками створки погибших устриц, живые мидии, гребешки, сердцевидки и другие моллюски. Многочисленные черви, ракообразные, кишечнополостные, губки населяют ракушечник.

Постепенно мидий становится все больше, и с глубин в 20–30 метров начинается мидиевый ил, занимающий по площади почти половину всей населенной зоны. Здесь царствуют мидии. Население мидиевого ила очень многочисленно и разнообразно, особенно там, где в большом количестве развивается водоросль филлофора. Створки раковин несут на себе колонии прикрепившихся к ним животных — асцидий, губок, актиний и т. д. А в иле живет множество различных червей и ракообразных. Еще глубже мидии уступают место моллюску-фазеолине, образующему следующую зону — фазеолинового ила.


Волны над нами

Донные животные в Черном море обитают только в узкой прибрежной полосе. Крутое понижение дна сужает эту полосу до нескольких десятков километров (кроме северо-западной части моря, где находятся обширные мелководья). Глубже ста метров количество донных животных резко падает, и только черви-меллины, моллюски-фазеолины и еще некоторые организмы забираются на глубину 150–180 метров.

Глубже 200 метров начинается мертвая зона моря — вода, насыщенная сероводородом. Котловина моря, достигающая 2243 метров глубины, наполнена почти до краев этим газом, убийственным для всего живого, кроме сероводородных бактерий. Расположенный над ней двухсотметровый слой воды населяют многочисленные пелагические (проводящие всю жизнь в толще воды) животные. Но ниже двухсот метров они спускаются только после своей смерти. Граница сероводородной зоны — граница жизни.


Глава 6 | Волны над нами | Глава 8